Текст книги "Бесславные дни (ЛП)"

Автор книги: Гарри Тертлдав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 33 страниц)

   – А ты будешь ходить со мной по магазинам.

   А, вот, это уже неразумно.

   – Японцы разбомбили половину магазинов. К тому же, как ты собираешься везти эти покупки на материк?

   Оаху падет. Если Сьюзи этого не понимала, то Оскар осознавал вполне отчетливо.

   Она начала плакать, отчего он очень смутился. Он никогда не знал как вести себя с обиженными девочками.

   – Будь ты проклят! – кричала она. – Тебе вообще ни до чего дела нет. Тебе плевать даже, что вчера был Новый год!

   – Правда? – Оскар помнил про Рождество. Он тогда купил свежего тунца у японского торговца и они смогли приготовить рождественский обед не из консервов. Повар из него неважный, но зажарить пару рыбных стейков он умел. До приезда на Гавайи, Сьюзи никогда не пробовала свежего тунца. Оскар быстро подсчитал и выяснил, что вчера действительно было 1 января.

   – Ну, тогда с Новым 1942 годом! – слегка застенчиво произнес он.

   – Да, конечно, – горько ответила Сьюзи. – Не надо было вообще сюда приезжать. Если японцы собираются... – Она не договорила, что, по её мнению, собирались сделать японцы и снова расплакалась. Она же, наверняка, читала надписи на стенах. Сьюзи не настолько глупа и испорчена.

   Оскар вдруг понял, что должен был что-то сделать, хотя понятия не имел, что именно. Он попытался погладить её по голове, как делали в кино, когда женщина начинала плакать. Укусить она его не успела лишь потому, что он вовремя успел одернуть руку.

   – Какое тебе дело? Почему тебе не насрать? – кричала она. – Ты и так целыми днями катаешься на этой сраной доске, какая тебе разница, если тут будут японцы?

   Он гневно посмотрел на девушку. Он был слишком уравновешенным человеком, чтобы кричать в ответ, не говоря о том, чтобы бить. Впрочем, он раздумывал над тем, прояснит ли что-нибудь добротная оплеуха в этой тупой голове. Но дальше размышлений дело не зашло.

   Она плакала всё сильнее.

   – Что нам теперь делать?

   "Что значит, нам, Кемо Сабе?" – пришло на ум Оскару. Он часто слушал радиопостановки "Одинокого рейджера", пока местные станции не замолчали. Это несправедливо. Никто не принуждал его под дулом пистолета приглашать Сьюзи к себе, когда её номер в гостинице разбомбили. У него, конечно, были свои скрытые мотивы, но всё же...

   – Я позабочусь о тебе, насколько смогу, – сказал он.

   Сьюзи зыркнула на него своими ярко-голубыми глазами.

   – Ты даже о себе позаботиться не можешь, Оскар.

   – Да, ну? А это, что, по-твоему? – спросил он, оглядывая квартиру.

   – А знаешь, как я это называю? Ни о чём – вот как. Это не жизнь. Это просто... плавание по течению. Существование.

   Разумеется, она была права. Именно это и привлекло Оскара в Гавайях в первую очередь.

   – Так уж вышло, что меня всё устраивает, – спокойно ответил на это он. Но даже у его терпения был предел. – А если тебя не устраивает, милая, собирайся и вали на хер. – Он указал на дверь.

   Он надеялся, что Сьюзи так и поступит. Но она никуда не пошла. Девушка побледнела даже, несмотря на загар.

   – А куда мне идти? Что делать?

   "Пойди на Отель-стрит. Встань на углу. Обнажи ножку. Плевать, что япошки сейчас бомбят центр Гонолулу, кто-нибудь тебя точно подберет". Но Оскар этого не сказал, а лишь сглотнул. Сьюзи, конечно, была опытной – в постели они не тратили ни минуты зря, но она всё-таки не профессионалка.

   – Если решила остаться тут, веди себя подобающе, ясно? – сказал, наконец, он.

   – Ясно, – неожиданно тихо ответила девушка. Неподалеку раздался артиллерийский грохот. Сьюзи невольно повернулась на шум. Затем, не без труда, снова посмотрела на Оскара.

   – Что будем делать, если... японцы победят?

   Нет, она отнюдь не глупа. По крайней мере, видит то, что у неё перед носом.

   – Не знаю, малыш. Всё, что сможем, – ответил Оскар.

   – Они же победят, да?

   – Похоже на то. – Сам он в этом уже не видел ничего веселого, в отличие от неё. Но и врать ей он смысла тоже не видел.

   – Не надо было сюда приезжать!

   – Ну... Не поздновато для таких мыслей, как считаешь? – О себе он думал примерно то же самое. Но ей говорить не стал. Её это расстроит ещё сильнее, а поделать они ничего не могли.

   Джим Петерсон яростно рвался в бой. Настолько яростно, что согласился расстаться с офицерским званием и превратиться в обычного пехотинца. Однако, оказавшись в бою, он быстро понял, что начисто выжил из ума.

   Он полз по тростниковому полю где-то на северной окраине Перл Сити. Где-то рядом стрелял японский пулемет. Над головой свистели пули. Джим раздобыл саперную лопатку у тощего белобрысого капрала и принялся окапываться. Тому капралу она больше не понадобится. В воздушном бою, чем выше ты находился, тем лучше была твоя позиция для атаки. Здесь же, на земле, всё наоборот – чем глубже прячешься в земле, тем безопасней.

   "Когда закончу, глубины вполне хватит, чтобы меня здесь закопать", – подумал Джим, после чего выругался. Не этого он хотел для себя. Впрочем, чего бы он ни хотел на самом деле, всё было так, как было.

   Половина бойцов, державших оборону на этом участке, была матросами. Боевой дух у них был на высоте. Как и ему, им очень хотелось бить врага. Но они не умели искать укрытие, прикрывать товарища... всего того, что умели обычные пехотинцы. Петерсон тоже мало чего знал. Весь его боевой опыт начинался с Колекол Пасс. Но так как он пережил удар японской армии в тыл, то по сравнению с этими ребятами, он слыл настоящим ветераном.

   Всю свою карьеру на флоте он учился летать на "Уайлдкэте". Он знал, насколько это тяжело, насколько сложно. В службе в пехоте он никогда не видел никаких сложностей. Теперь его мнение резко изменилось. Лишь немногие из этих моряков смогут стать умелыми солдатами, если выживут. Большая часть же погибнет, едва успев научиться хоть чему-нибудь.

   Послышался липкий влажный шлепок, значит, где-то пуля нашла цель. Судя по стону, который издал боец, умер он не сразу.

   – Держись, Энди! – закричал кто-то. – Я тебя вытащу! – И побежал прямо сквозь заросли тростника. Думал он лишь о спасении своего товарища. О собственной безопасности он вообще не думал. Либо просто не знал, что нужно для этого делать.

   – Ложись! – крикнул ему Петерсон. – Ложись, дурак тупой! – Может, он, конечно, выразился как-то иначе. Как именно, вспомнить Джим потом не смог. Что бы он ни сказал, ничего хорошего из этого не вышло. Японский пулеметчик бил без промаха, мерзкий гнилой сукин сын. При этом явно не дурак. Если американцы сами подставлялись под пули, своего шанса он не упускал. Он выстрелил короткой, пули в четыре, очередью. Боец, спешивший на помощь Энди, упал, даже не добежав до него.

   Он тоже не умер. Он начал кричать и звать маму. К обоим раненым побежал ещё один храбрый дурак. Знаний, как нужно передвигаться под огнем у него было не больше, чем у предыдущего, поэтому его тоже подстрелили.

   – Да господи ж в бога душу мать! – выругался под нос Петерсон. Эти салаги будут продолжать бегать за ранеными, либо пока у японцев не кончатся патроны, либо пока не закончатся они сами. Япошки себе таких глупостей не позволяли.

   "Хочешь, чтобы что-то было сделано правильно – делай сам", – подумал Петерсон. Он продолжил бормотать, на этот раз что-то язвительное. Трое раненых орали и стонали в один голос. Бросать их там нельзя. Иначе они подставят под японские пули ещё больше идиотов. Либо япошки начнут стрелять по раненым просто ради забавы. Петерсону уже доводилось видеть, что те вытворяли просто, чтобы повеселиться, о ещё большем он был наслышан. Бросать ребят этим бешеным псам он не хотел.

   Ещё до того, как его мозг осознал, что же он делает, Петерсон выполз из окопа и направился к раненым. Он вжался в землю, будто ящерица. Пару-тройку уроков он уже усвоил. Он пожалел, что не закинул винтовку за спину. Одним из усвоенных уроков было то, что сдаваться япошкам живьем никак нельзя. Если они решат его взять, придется платить, но последний патрон он оставит для себя.

   Петерсон едва не столкнулся нос к носу с мангустом. Трудно сказать, кто из них двоих удивился и испугался сильнее. Мангуст поспешил ретироваться. Своими движениями он напомнил Петерсону ласку – такие же легкие и грациозные. Уняв дрожь, он пополз дальше.

   Шорох в зарослях тростника исходил не только от мангуста.

   – Эй, там! – прошипел Петерсон. – У кого раны тяжелее?

   Один матрос продолжал кричать, но другой сумел ответить:

   – Забирай Стива. Ему в грудь попали. – А парень с яйцами. Нужно быть довольно отважным человеком, чтобы сказать, что кто-то ранен тяжелее тебя.

   Стивом оказался парень, звавший маму. Энди был ранен в ногу, а третий в правую руку.

   – Ты сможешь ползти, – сказал ему Петерсон. – Давай, за мной.

   – Я не брошу Энди, – сквозь зубы процедил матрос. Поверх зеленой армейской гимнастерки он носил флотскую нарукавную повязку. С одной рукой он ничего бы не сделал, но Петерсон не стал тратить время на споры. Он решил, что Стив долго не протянет.

   Отходить назад оказалось в десять раз труднее, чем продвигаться вперед. Джиму пришлось тащить за собой раненого. Вскоре Стив перестал стонать. Петерсону захотелось, чтобы крики не прекращались. Ему совсем не хотелось думать о том, что он тащит мертвого. И, что хуже всего, японский пулеметчик снова начал стрелять. Пули срезали тростник с коротким сухим "щелк-щелк-щелк". Петерсон прекрасно знал, какой звук будет, если пуля попадет в него. И как он начнет кричать, он тоже представлял отлично.

   Когда он добрался до своих позиций, его едва не подстрелил свой же чересчур нервный солдат. Пришлось убеждать пацана, что Петерсон не является зятем Хирохито. Стив ещё дышал, Петерсон мог собой гордиться. Носильщики быстро унесли раненого прочь.

   – Благодарю за службу, солдат, – сказал Джиму сержант и тут же сорвался на удивленный окрик: – Э! Ты куда опять собрался?

   – Там ещё двое раненых, – ответил Петерсон. – Если я буду тащить одного, тот сможет тащить другого. Он там ещё одного стережет.

   – Вернешь обоих, получишь капрала, – пообещал ему сержант.

   Для флотского лейтенанта обещание получить две полоски на рукав было ещё более безумным и нелепым, чем само нападение японцев на Перл Харбор. Но Петерсон не обратил на это внимания. Он уполз обратно в тростник, чтобы найти Энди и второго, чьего имени он не знал.

   Сделать это оказалось несложно, так они оба продолжали кричать. Однако он переоценил свои возможности по спасению раненых, потому что японский пулеметчик попытался отсечь его длинной очередью. Он вжался в землю, словно жаба, которую переехал трактор.

   Обращаться со "Спрингфилдом" одной рукой – та ещё работенка, особенно, если рука эта – левая. Однако приятель Энди справлялся. Он упер приклад винтовки в камень и нацелил ствол в сторону японцев.

   – Прям как молодой Томас Эдисон, – заметил Петерсон. Раненый боец выдавил ухмылку.

   Вместо того чтобы тащить Энди за собой, Джим закинул его за спину. Энди вскрикнул. Японец тут же принялся стрелять в их сторону.

   Послышался липкий шлепок. Петерсон услышал его довольно отчетливо, но сам ничего не почувствовал. Энди не дернулся. Петерсон в отчаянии обернулся. Парень с раненой рукой полз следом за ними. Теперь же он безжизненно распластался по земле, а из его головы вытекали мозги.

   – Ах ты ж, бля, – тихо сказал Джим. Он таки дотащил Энди. Сержант всё видел и выдал ему две полоски и нитку. Двое из трёх – не так уж плохо. Так он и говорил себе, снова и снова. Однако память о парне, который собственным ухом поймал японскую пулю, нивелировала всю радость от повышения. "Это мог быть я, – звенело в голове у Петерсона. – Господи, это мог быть я".

   Коммандер Мицуо Футида взглянул на Гонолулу из кабины «Накадзима» B5N1.

   – Не забывай, вглубь острова мы не полетим. И на запад тоже не полетим, там уже японские позиции, – обратился он к бомбардиру.

   – Да, господин, – ответил тот как-то ещё более отрешенно, чем обычно. Футида попробовал вспомнить, сколько раз повторял ему одно и то же. Больше, чем следовало? Возможно.

   Американцы стреляли по ним из зениток. Они демонстрировали большую храбрость, чем ожидал Футида. Он полагал, что американцы сдадутся, как только станет понятно, что преимущество на стороне японцев. Но они продолжали отчаянно сражаться. И всё-таки этого было недостаточно. Футида это понимал. Ему казалось, что понимал это и противник. Но американцев это всё равно не останавливало.

   Возле борта "Накадзимы" разорвался снаряд, самолет тряхнуло. Футида не слышал, чтобы в фюзеляж или по крыльям попали осколки.

   – Вон там башня Алоха, – сказал он бомбардиру. – Видишь?

   – Вижу, господин, – отозвался тот. – Снова полетим к причалу?

   – Да. Там осталось много складов. Чем раньше американцы начнут голодать, тем скорее мы получим желаемое.

   Вниз ушла кассета бомб. B5N1 снова вздрогнул, но не так сильно, как от недавнего разрыва снаряда. Футида проследил, как бомбы ушли к цели. Взрывы подняли в небо тучи дыма и пыли.

   – Ха! Кажется, одна из бомб попала прямо в башню! – воскликнул бомбардир.

   – Отлично. – Футида решил поддержать радостное настроение подчиненного. До самой башни Алоха ему не было никакого дела. На ней не стояли пушки и складов с продовольствием там, вроде бы, тоже не было. И всё же... – Это будет отличный удар по американской гордости.

   – Hai! – подтвердил бомбардир. – Кроме неё у них ничего и не осталось.

   – Остались ещё солдаты и пушки.

   Бомбардир рассмеялся.

   – Не очень они им помогли.

   Он мыслил по-военному четко. Но японцы внимательно слушали радиопередачи с материка о "героях Гавайев". Может, здесь американцы и обречены на поражение, но их пропаганда работала отлично. Им удавалось держать своих граждан в неведении относительно успехов наступления армии генерала Хоммы на Филиппинах и быстрого продвижения по Малайскому полуострову к Сингапуру навстречу британцам.

   "Всё идёт, как надо нам, – думал Футида. – Мы быстро продвигаемся вперед. Если мы ослабим хватку, если позволим противнику восстановить равновесие, нам придется несладко. Но пока всё идёт хорошо".

   Остальные самолеты бомбили доки и то, что сразу за ними. Бомбардировщики могут нанести огромный вред городам. Немцы показали это на примере Роттердама и Белграда. Теперь же японская авиация, получив полное господство в воздухе, делала то же самое с американцами в Гонолулу и Маниле.

   Футида задумался над правдивостью поступавших слухов. Неужели на Филиппинах американцы не сумели поднять в воздух ни одного самолета? Японцы выбили их из Формозы всего через день после начала боев на Гавайях. А говорили, что генерал Макартур – грамотный командир. Если же его удалось застать врасплох со спущенными штанами, значит... Японский офицер вскрыл бы себе брюхо от такого позора. Американцы же не имели никакого представления о почётной смерти.

   У них вообще не было никакого понятия о чести. И всё же нельзя не отдать должное тому, с какой храбростью они бились за Гавайи. Этот контраст озадачил Футиду. Откуда взяться мужеству при отсутствии чести?

   Также он не понимал, как такая храбрость была связана с богатством. Дома, автомобили, бессчетное количество радио и телефонов... Японцы смотрели на всё это в немом удивлении. В магазинах было полно мяса и овощей, но они уже подходили к концу. Сложи всё вместе и станет непонятно, почему американцы так яростно сражались. Видимо, как-то в них это сочеталось.

   Футида развернул самолет на север, чтобы срезать путь к Халеиве. Расстояния тут небольшие, что серьезно экономило топливо. Далеко не всё горючее доставлялось с "Акаги". Кое-что японцам удалось захватить уже на берегу. Американцы, державшие в своих руках нефть всего мира, так и не додумались уничтожить топливные склады, чтобы те не достались японцам.

   Когда самолет Футиды пересекал линию фронта, вокруг него снова загрохотали разрывы зениток. Американцы отходили на возвышенности севернее Гонолулу. Выгнать их оттуда будет непросто. Футида пожал плечами. Армия отлично потрудилась, лучше, чем он ожидал. И с этим справится.

   – Жаль, бомбы закончились, господин. Скинули бы парочку им на головы, – сказал бомбардир.

   – Обещаю, о них будет кому позаботиться, – ответил ему Футида.

   – Знаю, господин. Но хотелось бы сделать это самому.

   – У каждого свои задачи, – успокоил его коммандер. И всё же, бомбардир демонстрировал высокий боевой дух. Как и все японцы. Они принадлежали к расе воинов, воспитанных на кодексе "Бусидо". Это американцам должно было не доставать смелости. Однако среди них тоже были воины. Футида снова пожал плечами. Как ни странно, но это правда.

   Он приземлился на первом захваченном японцами аэродроме у Халеивы. Где-то на севере военные инженеры при помощи строительной техники готовили новые взлетные полосы.

   – Как прошло, господин? – спросил техник, когда Футида выбрался из самолета.

   – По плану, – ответил он и усмехнулся. Он говорил в точности, как лейтенант Синдо. – Всё по плану.

   – Сраный япошка! – слышал Кензо Такахаси каждый раз, когда высовывался из дома. – Сраный вонючий япошка!

   Так было и раньше. Но сейчас, когда японцы уже бомбили Гонолулу, стало ещё хуже. Война пришла к тем, кто даже после Перл Харбора не верил в её реальность. Трудно отрицать очевидное, когда ты оказался на улице, потому что твой дом, а вместе с ним и жена и дети погребены под завалами.

   Единственным плюсом здесь было то, что, оказавшись на улице в январе в Гонолулу, практически невозможно замерзнуть. На материке дела обстояли иначе. Здесь достаточно было обычной кофты. Но даже без неё можно выжить. Однако если на улице встречался молодой человек с золотисто-коричневой кожей, широкими скулами, раскосыми глазами и жесткими черными волосами, никто не станет желать ему доброго утра и спрашивать, как дела.

   – Я не япошка! Я – американец! – поначалу кричал Кензо в ответ на оскорбления. Но он ничего этим не добился. От этого люди кричали на него ещё сильнее. Пару раз даже доходило до кулаков.

   Одну драку разнял полицейский. Он был хоули и никакой благодарности не требовал.

   – Мне от тебя ничего не надо, пацан, – сказал он. – И без тебя проблем хватает. Вали отсюда.

   И Кензо ушел.

   Об этом случае он рассказал Хироси. Отцу рассказывать не стал. Он и так знал, что тот скажет: вот, поэтому нужно славить Империю Восходящего Солнца, а не звездно-полосатую тряпку. Этого молодой человек слышать не хотел.

   – Я же американец, мать вашу, – ругался Кензо. – Пусть даже хоули этого не понимают.

   – Ага, я в курсе. Я, кстати, тоже, – ответил ему брат. – Но, знаешь, что? Нас обзывают не только хоули. А все – китайцы, корейцы, филиппинцы.

   Он вымученно улыбнулся.

   Кензо лишь выругался. А чего ещё ожидать? Япония воевала с Китаем, захватила Корею, вторглась на Филиппины. Но ему всё равно было не по себе. Хоть хоули и смотрели на всех сверху вниз (за исключением коренных гавайцев), японцы чувствовали себя здесь гораздо лучше, чем филиппинцы, корейцы и даже китайцы.

   – Знаешь, как нынче обстоят дела? – спросил Хироси. Кензо помотал головой. Брат продолжал: – Сегодня даже пуэрториканцы орут нам вслед "Сраный япошка!".

   – О, господи! – воскликнул Кензо, невольно повторяя отца. Пуэрториканцев на Гавайях было совсем немного. Те, кто жил, заслужили среди местных репутацию воров, жуликов и мошенников. Рассказывали, будто губернатор Пуэрто-Рико обеспечил гавайских фермеров рабочими руками из пуэрториканских тюрем и борделей. Кензо не знал, так это или нет, но слышал эту историю много раз.

   Выход в море на "Осима-мару" стал для него некоей отдушиной. Раньше Кензо и представить себе не мог, что будет так думать. Его отец, какими бы странными и глупыми ни были его убеждения, не испытывал к нему ненависти. Возможность выйти в море означала не быть в городе во время бомбежек. Впрочем, это не сильно помогало от тревожных мыслей, ведь Кензо переживал за мать.

   Когда они вышли в залив Кевало, Хироси спросил:

   – Отец, почему бы нам не брать маму с собой? Так было бы безопаснее.

   – Я ей говорил, – ответил Хиро. – Она сказала, что не хочет идти. Мне её силком тащить, что ли?

   Хироси ничего ему не сказал. Кензо тоже не нашелся с ответом. Они просто стояли и слушали рокот двигателя. Топлива хватало, чтобы доплыть до Кауаи и Мауи, но что с того? Что это меняло? Даже если бы мать была с ними, они были бы обычными беженцами. К тому же, насколько Кензо знал, японцы уже заняли остальные острова. Даже если не заняли, то скоро займут. Американских военных там не было. Защищать эти острова было некому.

   На Оаху же вовсю шли бои. "В этом тоже ничего хорошего", – горько подумал Кензо. Впрочем, долго бои не продлятся. Двигатель под ногами задрожал. Сколько ещё отец сможет его заправлять? Надолго ли хватит еды? Что люди станут делать, когда она закончится?

   "Голодать", – ударила в голову Кензо внезапная мысль. Поэтому с Оаху нужно уходить. На других островах было меньше народу и, возможно, больше припасов. А может, наоборот, чем меньше людей, тем меньше еды. Видимо, так и есть. В нынешней ситуации, рассчитывать следовало на худшее.