Текст книги "Бесславные дни (ЛП)"

Автор книги: Гарри Тертлдав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц)

VII

Коммандер Мицуо Футида поправил фуражку. Он шел на церемонию капитуляции во дворце Иолани. Фуражка с якорем и кокардой в виде хризантемы казалась ему непривычной и странной. Он больше привык к летному шлему, закрывавшему уши.

   Он повернулся к Минору Гэнде, который шел рядом, одетый в такую же выглаженную парадную форму. Яркое солнце Гонолулу играло солнечными зайчиками на погонах коммандера, отражаясь от двух серебристых хризантем. Как и у Футиды, его погоны были окантованы синим, как и полагалось летчикам.

   – Поздравляю, – сказал Футида. – Этот день настал, благодаря вам.

   Как всегда скромный, Гэнда помотал головой.

   – Нападение спланировал адмирал Ямамото. А вы умело вели за собой самолеты. Вы оба больше меня заслужили благодарность.

   Когда мимо флотских офицеров прошел генерал Томоюки Ямасита с адъютантами, Гэнда не сказал ни слова о вкладе армии в завоевание Оаху. Футида понимал, почему. Он был уверен, что Ямасита ни разу не отозвался добрым словом о флоте, хотя без поддержки палубной авиации, его солдаты никогда бы не прошли 5000 километров до Гонолулу.

   К счастью, дворец Иолани почти не пострадал в результате бомбардировок. Стены покрывала лепнина и роспись. Веранда второго этажа держалась на чугунных колоннах с забавной цветочной капителью. Чуть более короткие, но в остальном точно такие же колонны с причудливой балюстрадой между ними поддерживали крышу.

   Над дворцом развевались флаги США и Гавайских территорий. Вид флага бывшего Гавайского королевства смутил Футиду. Гавайцы делали всё, чтобы умаслить и порадовать одновременно и британцев и американцев. Большую часть флага занимали белые, синие и красные полосы, по краям виднелись очертания "Юнион Джека". Гавайцы постарались на славу, но американцы всё равно присоединили острова к себе.

   Теперь же у Гавайев новый хозяин. Местный флаг продолжит развеваться, но американский скоро спустят. Его место займет Восходящее Солнце.

   Во дворец вела невысокая, но широкая лестница. Генерал Ямасита взбежал по ступенькам, будто первым хотел оказаться на месте. Флотскую делегацию возглавлял командир "Акаги" капитан Киити Хасэгава. "Акаги" и "Сорю" останутся в гавайских водах, чтобы защищать недавно завоеванные территории от вторжения с материка. Поврежденный "Кага" уже ремонтировали в Японии. Остальные три авианосца адмирал Нагумо увел на запад, чтобы помочь японским войскам захватить Голландскую Ост-Индию.

   Стоявший на вершине лестницы американский почетный караул вытянулся по стойке "смирно" и отсалютовал появившейся японской делегации. Генерал Ямасита проскочил мимо солдат, не удостоив их и взгляда. Точно так же поступила и флотская делегация, в которой шел Футида. С чего вдруг сдающиеся солдаты решили, будто у них осталась какая-то честь?

   Прямо у входа стояли взволнованные американцы, среди которых находился одетый в деловой костюм японец. Последний поклонился и сказал:

   – Меня зовут Идзуми Сиракава. Я буду вашим переводчиком. Позвольте представить вам адмирала Киммела, генерала Шорта и губернатора Пойндекстера. – Он повернулся и по-английски представил японскую делегацию.

   Заговорил адмирал Киммел. Сиракава тут же перевел:

   – Он говорит, что хотел бы, чтобы вы с уважением отнеслись к той храбрости, с которой сражались американцы.

   Генерал Ямасита лишь пробормотал:

   – Давайте уже к делу. – Когда Киммелу перевели его слова, его лицо осунулось.

   Губернатор Пойндеркстер, который был старше обоих военных, сказал:

   – Пройдемте в тронный зал, господа. Здесь проходят заседания законодательного органа Гавайских Территорий, поэтому мы решили, что... – Он вдруг замолчал, как часы, у которых кончился завод.

   – Неважно, где именно вы сдаетесь. Важен сам факт капитуляции, – ответил на это Ямасита.

   Губернатора будто ударили под дых. Он повернулся и прошел во дворец. За ним последовал адмирал Киммел. Генерал Шорт, который прицепил к своим блестящим сапогам кавалерийские шпоры, на секунду замешкался. Он подозвал к себе переводчика, который пошел было за губернатором.

   – Я знаю, что Япония не подписывала Женевскую конвенцию, но надеюсь, что вы будете обращаться с военнопленными согласно её положениям.

   Футида решил, что Ямасита ничего на это не ответит, но один из адъютантов что-то ему прошептал. Командующий армией коротко кивнул.

   – Мы сделаем всё возможное, чтобы защитить эти острова, – ответил он. Генерал Шорт должен удовлетвориться, или наоборот, остаться недовольным, именно этим ответом.

   Японская делегация вошла во дворец. Главный зал очень понравился Футиде.

   – Впечатляет, – прошептал он Гэнде.

   – Если тебе нравится старинный европейский стиль, то да, – ответил Гэнда, имевший довольно прогрессивные, даже радикальные вкусы.

   Футида же был более консервативен. Ему понравились высокие двери с арками и деревянными рамами. На стенах висели портреты гавайских правителей. Но больше всего его восхитила изящная лестница, которая вела на второй этаж. Старинные деревянные перила буквально сияли в свете электрических ламп. По краям перил стояли деревянные скульптуры.

   Стены тронного зала были покрыты лепниной и красными бархатными занавесками, пол устилал ковер. Стоявшие там столы и стулья для заседаний местного законодательного собрания казались крошечными, совсем игрушечными среди этой громады и величия. Там же находился стол для подписания акта о капитуляции.

   Когда американская делегация расселась, повсюду начали загораться вспышки фотоаппаратов. Генерал Ямасита и капитан Хасэгава сели с противоположной стороны стола. Несмотря на убеждения, армии и флоту предстояло действовать заодно.

   Генерал Ямасита выложил на стол текст капитуляции, написанный по-японски и по-английски.

   – Условия капитуляции не обсуждаются, – сказал он Киммелу и Шорту. – Все вооруженные силы на Гавайях должны перейти под командование Японской Империи. Теперь они – пленники. Уничтожение военных складов и вооружений должно быть немедленно прекращено. Гражданская администрация отстраняется от управления островами. Все гражданские службы переходят в подчинение военных. Любое нарушение этих требований будет сурово караться. Всё понятно?

   – Можно прочитать требования? – попросил адмирал Киммел.

   – Прочитать можно. Но потом их нужно подписать. – Он едва скрывал презрение к тем, кто собирался ему сдаться.

   Киммел и Шорт, который словно впал в ступор от осознания постигшей его катастрофы, прочитали английский экземпляр документа. Футида бы ничуть не удивился, если бы в их части акта нашлись ошибки. Но, пока текст был им понятен, это не имело никакого значения.

   Расписавшись, военные передали акт губернатору Пойндекстеру. Его присутствие здесь было чисто формальным, так как он сам отстранился от управления, введя военное положение.

   – Условия довольно жесткие, – заметил Киммел.

   – Единственный способ смягчить условия – не проиграть битву, – ответил на это генерал Ямасита. Когда Идзуми Сиракава перевел, адмирал прикусил губу и уставился в стол.

   – Можно сказать пару слов? – обратился губернатор к переводчику. Футида решил было, что генерал откажется, но тот лишь коротко кивнул. – Благодарю, – сказал Пойндекстер и продолжил: – Я говорю от имени гражданского населения, которое с этого момента переходит под ваше управление. Запасы продовольствия на исходе и будут сокращаться. Если мы не хотим, чтобы на Гавайях разразился голод, мы должны просить помощи у Японской Империи.

   – Сделаем всё, что сможем, – ответил Ямасита. Губернатора его ответ, видимо удовлетворил. Футида едва сдержал смешок. Неужели Пойндекстер настолько наивен? Неужели правда думает, что Ямасита будет держать слово? Он так сказал лишь затем, чтобы заткнуть болтливого губернатора. Сработало даже лучше, чем генерал, вероятно, рассчитывал.

   – Это самая трудная обязанность, которая когда-либо на меня возлагалась, – заговорил Киммел. – Несмотря на фактор внезапности, изоляцию, нехватку еды и боеприпасов, мы явили всему миру блестящий пример самопожертвования и верности долгу перед Родиной. Ради гражданского населения мы жертвуем своими жизнями. Американский народ стал свидетелем нашего мужества и стойкости.

   Он взглянул на Ямаситу, возможно, ожидая каких-то слов поддержки. Но тот сказал:

   – Теперь, всё. Подписывайте акт. Японская Императорская Армия и Императорский Флот продолжат сражаться до формального окончания войны.

   Киммел вздохнул.

   – Утром, когда началась война, меня ранило в грудь. – Он постучал по нагрудному карману кителя. – Та пуля должна была меня убить.

   Впервые он сказал нечто осмысленное с точки зрения Футиды. Разумеется, застигнутый врасплох командир не захочет дальше жить. Японский офицер решил бы всё собственными руками, но американцам для этого не хватало духу.

   Адмирал посмотрел на японского генерала. Тот невозмутимо посмотрел в ответ. Капитан Хасэгава смотрел, хоть и более живо, но будучи младшим по званию, не посмел пойти наперекор генералу и тоже ничего не сказал Киммелу. Американский адмирал опустил голову и расписался под английским экземпляром. Генерал Шорт и губернатор Пойндекстер последовали его примеру. Губернатор тут же закрыл лицо ладонями, его плечи начали трястись.

   Ямасита и Хасэгава расписались под японским экземпляром. К удивлению Футиды, армейский генерал обладал настоящим каллиграфическим почерком. Никогда не знаешь, какие достоинства может скрывать человек.

   Неподалеку послышались взрывы.

   – Всё кончено, – сказал генерал Шорт. Было заметно, как он с трудом сдерживал слезы. – Всё. Конец. Прекратите наступление. В нём больше нет смысла.

   – Оно прекратится, когда надо, – ответил на это Ямасита. – Сдавшиеся не могут ничего требовать. Они не в том положении, слышите?

   – Слышу, – отозвался Шорт. – Но ожидал услышать от солдата что-то более внятное.

   Ямасита глухо зарычал. Сейчас могло произойти что-то ужасное. Капитан Хасэгава опередил события, вытянув руку и сказав:

   – Сдайте личное оружие.

   С лицом, будто высеченным из камня, адмирал Киммел извлек именной кортик и положил его на стол. У Шорта кортика не было. Он достал из кобуры пистолет и положил его рядом. Фотографы тут же всё это запечатлели. Не скрывая отвращения, Ямасита схватил позолоченный кортик. Пистолет, обычный "45-й", он оставил Хасэгаве. Тот забрал его совершенно спокойно, не показывая никаких эмоций. Раз уж он первым предложил американцам сдать оружие, то и право выбора должен был иметь первым, решил Футида.

   – Вот, теперь всё, – удовлетворенно произнес Ямасита. Сиракава перевел. Генерал повернулся к адъютантам и сказал: – Прикажите немедленно прекратить огонь. – Переводчик перевел и это. Генерал бросил на него строгий взгляд, но им и ограничился.

   Безжизненным голосом Киммел произнес:

   – Теперь мы ваши пленники, господин. Что прикажете делать нам?

   Может, он хотел вызвать симпатию у японцев. Но адмирал ошибся. Для японских солдат пленники не значили ровным счётом ничего. Ямасита не стал скрывать этого и сказал:

   – Сидите здесь. О вас позаботятся. – Затем он снова повернулся к своим подчиненным. – Идём.

   Оказавшись снова на улице, Футида посмотрел на флагшток. Американский флаг уже спустили, а его место занял японский.

   Из глаз Футиды потекли слезы. Они рискнули и победили. Он повернулся к Минору Гэнде. Каким бы скромным он ни был, именно Гэнда сделал эту победу возможной. Футида поклонился.

   – Поздравляю! – снова сказал он.

   Гэнда поклонился в ответ.

   – Всё во имя Империи, – сказал он. Но даже эта официальная фраза не могла скрыть переполнявшую его гордость.

   Слухи о капитуляции ходили среди продолжавших сражаться американцев ещё пару дней, пока не пришло официальное подтверждение. Но даже тогда Флетчер Армитидж не желал им верить. Не верили им и его бойцы, составлявшие некогда расчет давно уже брошенного орудия.

   – Ну и что думаете, сэр? – спросил Клэнси. – Может, настала пора украсть гражданские шмотки и притвориться, будто мы никогда не служили в армии? Хрена с два я сдамся этим тварям. Я видел, что они творят с пленными.

   – Этого я вам приказать не могу, – ответил Флетч. – Хотите спрятаться – вперед. Я мешать не стану. Я вас никогда не видел. Но если япошки вас найдут и выяснят, кто вы, ваши головы не будут стоить ни гроша.

   – Если все сдаются, разве они не должны обращаться с нами по-человечески? – спросил Арни.

   – Вынь голову из жопы, – усмехнулся Дэйв. – Это же япошки. Они победили. Выебали нас во все дыры. Они нихера нам не должны и могут делать с нами всё, что пожелают.

   – Этого я и боюсь, – согласился с ним Клэнси. – Поэтому предлагаю спрятаться. – Он посмотрел на Флетча. – Что будете делать, лейтенант?

   Если бы он всё ещё был женат на Джейн, то мог бы попробовать добраться до Вахиавы и притвориться гражданским. "Не, приятель, ты точно дебил, – подумал он. – А вдруг кто-нибудь из соседей тебя узнает? Пристрелят же, вместе с Джейн".

   Он пожал плечами. Этот вариант отпадал.

   – Я остаюсь. Я же солдат, блин. Но приказывать никому ничего не стану, не в этой ситуации. Делайте то, что считаете нужным и удачи.

   Клэнси положил винтовку на землю и снял каску.

   – Я сваливаю, – сказал он. – Удачи вам, лейтенант.

   Он ушел. Дэйв последовал за ним, но Арни остался.

   Они переглянулись.

   – Что дальше? – спросил Арни. – Сэр?

   – Да хер бы знал, – ответил Флетч. – На учениях мы отрабатывали всё, что только можно, но сдаваться нас никто не учил. – Ни один американец и представить не мог, что это такое – горечь поражения. После высадки японцев на Оаху, фантазия Флетча стала намного богаче.

   Неподалеку раздался громкий официальный голос:

   – Опустите оружие! Война окончена! Опустите оружие!

   – Господи, – пробормотал Арни. Это был невысокий человек, говоривший с явным чикагским акцентом.

   – Решишь сваливать, оставь оружие. Если япошки схватят тебя с винтовкой в руках, то всё. – В некоторых странах, например, на Филиппинах, можно было укрыться в джунглях и продолжать драться. На Оаху это было невозможно. Тут тоже были джунгли, но долго скрываться в них не получится.

   – Господи, – повторил Арни, затем продолжил: – Они правда будут обращаться с нами как с военнопленными?

   Этого Флетч опасался больше всего. Он прекрасно помнил, что японцы вытворяли с пленными американскими солдатами. Но не могут же они так поступить со всеми, кто сдался в плен... или могут? Он помотал головой. Нет, это невозможно.

   – Должны, по идее, – ответил он. – Мы бы не ушли, если бы было иначе, так ведь?

   – Наверное, нет. – В голосе Арни слышалось сомнение, но он кивнул. – Ведите, лейтенант.

   "У звания есть свои преимущества", – подумал Флетч. Но сейчас он мог обойтись и без них. Когда он решил не прятаться, выбора у него всё равно не осталось. Он двинулся по дороге в сторону человека, который призывал к сдаче оружия. Здесь, на западной окраине Гонолулу, дома стояли не так плотно друг к другу, как это было в центре города. Растительности здесь было больше, чем домов и магазинов. Но признаки прокатившейся войны были заметны и в этих краях. Земля была испещрена воронками от бомб. Флетч и Арни прошли мимо горящего дома. В воздухе стоял стойкий запах мертвечины.

   В траве стволами вверх стояли пирамиды "Спрингфилдов". Оставшиеся без оружия солдаты выглядели почти что голыми. Они выглядели в точности как Флетч и Арни: грязные, измотанные, потерянные. И напуганные.

   – Что япошки будут с нами делать? – отовсюду слышал Флетч один и тот же вопрос. Знавший ответ смог бы выиграть 64 доллара. А может и кое-что получше – жизнь.

   Спустя пару минут, кто-то сказал, указывая на запад:

   – Вон они, идут. – Несколько бойцов и Арни в их числе, перекрестились.

   Японцы приближались медленно, держа винтовки наготове. Флетч видел их и раньше, но тогда они были для него мишенями, а теперь вдруг превратились в людей. Многие из них были ниже и тоньше американских солдат. Многие, но не все. Они совсем не были похожи на зубастых очкариков, какими их рисовали на карикатурах. Они выглядели точь-в-точь как японцы, которые жили на Гавайях.

   "Вот так сюрприз", – с сарказмом подумал Флетч. И всё же, в некотором смысле, это действительно был сюрприз.

   – Внимание! Построиться! – выкрикнул кто-то из американцев.

   Кто-то подчинился, а кто-то нет. Некоторые стояли в стороне и ждали, что будет дальше. Флетч присоединился именно к этой группе. Он старался не обращать внимания на крики. К нему подошел японский солдат с куцыми усиками. Флетч приложил все усилия, чтобы выпрямиться и кивнуть своему победителю.

   – Табак? – спросил японец, протягивая ладонь. Флетч нахмурился. – Табак? – повторил японец более настойчиво.

   Флетч извлек почти пустую пачку сигарет и отдал японцу. Тот ухмыльнулся и сунул одну в рот. Затем он замер, будто задумался. Через секунду он жестами изобразил огонь. Флетч похлопал себя по карманам. Остались ли у него спички? Остались. Их он тоже отдал японцу. Тот закурил. Выглядел он словно еж, нашедший целый куст клубники.

   После долгой, почти бесконечной затяжки, японец указал на часы на руке лейтенанта. Отдавать их Флетч не хотел. Но быть застреленным или зарезанным ему не хотелось ещё сильнее.

   Внезапно к ним подошел японский сержант. Он что-то сказал солдату, тот ответил. Бах! Сержант влепил ему пощечину, отчего сигарета отлетела в сторону. Бах! На этот раз сержант ударил его тыльной стороной ладони. Солдат качнулся, но приложил все усилия, чтобы сохранить равновесие. Сержант что-то выкрикнул, очевидно, какое-то ругательство. Японский рядовой стоял смирно, словно оловянный солдатик. Изо рта у него текла тонкая струйка крови, щеки полыхали красным. Сержант снова его ударил, затем прорычал что-то презрительное. Не проявляя никаких эмоций, солдат поклонился и убежал.

   "Господи боже, – подумал Флетч. – Если они так поступают с собственными солдатами, не удивительно, почему они издеваются над пленными".

   Сержант внимательно осмотрел Флетча. Тот выдержал его взгляд. Если он покажет, что ему страшно, то он покойник, решил он. Если эта обезьяна поднимет на него руку... что ж, тогда ему точно не жить, потому что Флетч терпеть побои не собирался. Он решил так или иначе забрать этого сержанта с собой.

   Вместо удара, сержант указал на его часы, в точности как рядовой до него. Несмотря на только что увиденное, Флетч задумался. Вообще-то обирать военнопленных нельзя. Может, рядовых, капралов или сержантов и можно. Но его... "Добыча достается победителям".

   Японская фраза, выкрикнутая им, вероятно, означала "Шевелись, давай, Чарли!". Сержант сам схватил его за руку и снял часы. Флетч не стал этому препятствовать, но хотелось очень сильно. Японец надел часы на своё запястье. Ремешок он закрепил на пару отверстий больше, чем обычно делал Флетч. Затем он ушел, напыщенный как павлин.

   Остальные японские солдаты принялись избавлять американцев от имевшихся у них ценностей. Зрелище ограбляемых сотоварищей немного успокоило Флетча. Видимо, жалость нуждается в компании. Могло быть и хуже. Они могли устроить тут бойню. Сержант обошелся с собственным солдатом хуже, чем японцы обходились с американскими пленными.

   "Ты же понимаешь, что достиг дна, когда обрадовался, что кроме часов и сигарет у тебя ничего не возьмут?" – задал сам себе вопрос Флетч. И он действительно обрадовался. Может, всё будет не так уж ужасно.

   Когда приказ прекратить огонь и сложить оружие дошел до Джима Петерсона, тот сидел в доме в Перл Сити у самого берега моря. Оставаться здесь было больше нельзя. Его либо убьют, либо выдавят на запад, когда японцы дойдут до залитых топливом вод Перл Харбора.

   Сдаваться он совершенно не желал. Джим занимал удобную позицию, да и патронов к "Спрингфилду" было достаточно. Он, что, записался в пехоту лишь для того, чтобы сдаться? "А, что бы ты делал, если бы остался на борту "Энтерпрайза"? – спросил он себя. – Тебя бы либо сбили, либо ты бы утонул вместе с кораблем".

   Собственно говоря, его действительно сбили. Только он попал не к акулам, а к гольфистам. Тихий океан – довольно большое и пустынное место.

   Он подумал, должен ли он снова надеть лейтенантские петлицы. Может, тогда с ним будут лучше обращаться. После нескольких секунд раздумий, он помотал головой. Он теперь пехотинец и в плен пойдет как пехотинец. Он понимал, что в этом была какая-то своя извращенная гордость. Петерсон пожал плечами. Ему-то какое дело? Извращенная или нет, но это его гордость.

   – Всем выйти и построиться! – кричал какой-то мудозвон. – Выходите! Если япошки вас потом поймают, то решат, что вы решили сражаться после капитуляции и вам не понравится то, что они с вами сделают. Точно вам говорю.

   Мудозвон он или нет, но он прав. Не без сожаления, Петерсон закинул винтовку за плечо и вышел из дома. Повсюду из домов выходили такие же измученные люди. К ним подходили японцы. Они тоже выбирались из укрытий и с интересом осматривали недавних противников.

   Японцы были такими же грязными, как и американцы. Бороды у них были не такими густыми, но многим не мешало побриться. Но, даже несмотря на внешний вид, было прекрасно понятно, кто здесь победил, а кто проиграл. Американцы шли понуро с низко опущенными головами. Они двигались так, будто стали свидетелями того, как танк переехал их любимого кота. Петерсон испытывал примерно такие же чувства.

   По сравнению с ними, японцы выглядели так, будто только что завоевали весь мир. Ну, по крайней мере, самую прекрасную часть этого мира. И как же они гордились собой! Они веселились, задирали носы, ухмылялись. Некоторые даже выглядели пьяными, или это всего лишь расслабленность?

   Опознать японских офицеров оказалось несложно. Они все носили мечи. Петерсон видел, как они пускали их в дело. В рукопашной сам он предпочитал штык – им легче дотянуться. Впрочем, он ни разу не видел, чтобы кто-нибудь вступал в рукопашную схватку. Обычно бойцы расстреливали друг друга ещё до того, как оказывались на расстоянии удара. Штык оказался очень полезной в хозяйстве вещью, но крови он попил немного.

   – Сюда! – продолжал крикливый мудозвон. – Оружие сдать!

   Рядом с японским офицером стоял местный. Он быстро переводил офицеру, тот молча кивал.

   "Коллаборационисты, ну наконец-то, – подумал Петерсон. – Какой чудесный день!". Офицер что-то произнес по-японски. Местный тут же перевел:

   – Несмотря на то, что вы капитулировали и потеряли честь, вы должны помнить, что вы всё ещё мужчины.

   Опасно такое говорить вооруженным людям. Петерсон без труда мог снести этому офицерику голову. Но страх за собственную жизнь и жизнь других американцев на Оаху удержал его от подобного поступка.

   Джим поставил винтовку в пирамиду с остальными. Японские солдаты пристально следили, как американцы сдавали оружие. Избавившись от "Спрингфилда", Петерсон посмотрел на свои ладони. Без винтовки он чувствовал себя голым. Японцы теперь могли делать с ним всё, что пожелают.

   Потеряли честь? Может, японский офицер был не так уж и неправ. Если проигрыш этим жалким тварям не был унижением, тогда что же? Он был убежден, что армия США была способна смести японцев, держа одну руку связанной за спиной. Вероятно, связанными оказались обе руки, потому что они проиграли.

   И что дальше? Каким макаром Америка собирается продолжать войну на Тихом океане, сидя на материке? Что будет с Австралией и Новой Зеландией? Как Америка намерена перевозить туда солдат и технику, минуя Гавайи? Будет непросто, если вообще, невозможно.

   – Убрал нахер лапы, обезьяна! – крикнул один солдат, обладавший ярко выраженным южным говором. Он отмахнулся от японца, который хотел что-то у него забрать.

   Петерсон не думал, что этот японец понимал хоть слово по-английски. Это и неважно. Тон сказанного и жестикуляция говорили сами за себя. Несколько человек одновременно бросились на американца. Остальные ощетинились винтовками, предупреждая других американцев не вмешиваться.

   Южанина растоптали довольно быстро. Поначалу он активно сопротивлялся, ему даже удалось уложить парочку. Но биться против шестерых одновременно долго он не смог. Когда он прекратил сопротивляться, началось усердное методичное избиение. Японские солдаты прекрасно знали, что делали. Когда они закончили, на земле остался лежать кусок мяса с вкраплениями камуфляжной формы, лишь отдаленно напоминавший человека. Обувь и руки японцев были покрыты его кровью.

   К удивлению Петерсона никто из них не улыбался. Они совсем не радовались тому, что сделали, что, впрочем, не говорило о том, что они ничего не сделали. Для них это была... просто работа. Такое отношение к происходящему пугало.

   Японский офицер наблюдал за расправой, не показывая никакого желания вмешаться или прекратить её. Он что-то сказал на своем языке. Местный японец, наоборот, весь позеленел, казалось, его вот-вот вырвет. Офицеру даже пришлось его встряхнуть, чтобы тот вспомнил о своих обязанностях переводчика.

   – Это послужит вам уроком. Вы все – пленники. Когда к вам подходит японский солдат, вы должны поклониться и подчиниться. Ясно? – Ему ответила гнетущая тишина. Офицер снова заговорил. На этот раз тормошить переводчика не понадобилось. – Вам всё понятно?

   – Так точно, сэр! – раздался нестройный хор озлобленных голосов. Именно это японец и хотел услышать. Петерсон тоже кричал. Ладно, он всё понял. Он понял, что этот кошмар оказался ужаснее, чем он вообще когда-либо мог себе представить.

   "Надо было бежать", – подумал он. Но куда бежать? На Оаху прятаться негде, может, только среди гражданских в самом Гонолулу. О таком варианте он не подумал, но было уже слишком поздно.

   Японский офицер подошел к нему и замер в ожидании. "Вы должны поклониться и подчиниться". Петерсон поклонился, ощущая сполна всю горечь поражения. "Это просто вежливость, – убеждал он себя. – Они сами так делают". Поклон был бы проявлением вежливости, если бы японец ответил ему тем же. Но он не ответил. Он воспринял его как должное. Он его заслужил по праву победителя и отвечать тем же не обязан.

   Офицер принялся рыться в карманах Петерсона. Тот замер, словно статуя. "Ты проиграл. Так и бывает, когда проигрываешь". Японец нашел флотские петлицы и забрал их себе. Его волновало лишь то, что они серебряные. "Теперь я точно всего лишь капрал". Ещё японец нашел его бумажник. В нём было 14 долларов, с этой суммой он и взлетал с палубы "Энтерпрайза". Не самая крупная сумма, к тому же после посадки на поле для гольфа, тратить их особо было не на что.

   Японец вытащил купюры, зажал их в кулаке и принялся им размахивать, говоря что-то по-японски. Складывалось впечатление, будто он ворвался в Форт Нокс. Про азиатов говорили, что они странные. Но этот парень был не просто странным. Он буквально сиял от радости.

   Японец был настолько счастлив, что даже вернул Петерсону пустой бумажник.

   – Ну, спасибо большое, – с сарказмом ответил Петерсон, с запозданием понимая, что сарказм в его положении мог оказаться равносилен смерти. Затем разум вернулся к нему. Он снова поклонился.

   На этот раз японец отвесил ему ответный поклон. "Для меня ты всего лишь жалкий пленный, но я буду вежлив с тобой даже, когда буду тебя грабить". Так это выглядело. Иначе и быть не могло. "Ах, ты, сучара, – думал про японца Петерсон. – Жалкая гнилая сучара".

   Другие японцы обыскивали остальных американцев. Те спокойно отдавали им всё, что они находили. На лицо солдата, вздумавшего сопротивляться, уже садились мухи. Японский офицер пролаял команду. Переводчик сказал:

   – Туда, – и указал направление. Американцы отправлялись в новый мир плена.

   Сьюзи Хиггинс лежала на узкой кровати и плакала.

   – Не надо было сюда приезжать! – ревела она.

   Несмотря на то, что Оскар ван дер Кёрк приехал сюда на несколько лет раньше, его обуревали те же мысли. Он сказал:

   – Поздновато уже об этом думать.

   Она посмотрела на него. Даже с потекшей тушью и залитым слезами лицом, она была красивой. Такое можно было сказать далеко не обо всех женщинах.

   – И что нам делать? Япошки захватили весь остров.

   – Ага, я тоже заметил, – ответил ей Оскар. – Я не знаю что делать, кроме как не высовываться, держаться подальше от неприятностей и надеяться, что нам будет что поесть. Ты видела цены? Они взлетели выше, чем фейерверки на 4 июля!

   – Мы проиграли! – выкрикнула Сьюзи. – Так быть не должно.

   – Ты, как и я, знала, что так и будет. Сама говорила.

   На этот раз Сьюзи посмотрела на него иначе. Ей очень не нравилось, когда ей напоминали о собственных словах.

   – Это же япошки. Они – не американцы. Они даже не белые. Они не могли быть способны на подобное.

   Оскар пожал плечами.

   – Владелец этого дома – японец. Японцы сделали очень много, чтобы обжить это место, но всё равно, хоули относятся к ним плохо. Когда я сюда только переехал, то думал так же как ты. Но чем дольше я тут жил, тем больше убеждался в обратном. Японцы могут делать то же, что и мы, и плевать, будь они хоть зелеными.

   – Ты собираешься учить их сёрфингу? – язвительно бросила она.

   – Ну, от тебя-то им отнюдь не уроки сёрфинга нужны будут.

   Рука Сьюзи дернулась в поисках чего-нибудь, что можно было в него кинуть. К счастью, рядом ничего не оказалось.

   – А если я соглашусь дать им свои уроки, это будет как-то отличаться от твоих?

   – Будет, – ответил Оскар. Он не хотел уточнять, как именно, но всё же постарался: – Сёрфингу я учу, чтобы выживать самому. Я что-то вроде таксиста, который возит японцев. Ты же занимаешься... своими делами не потому, что так надо, а потому что тебе так хочется. – После этих слов он ожидал, что она встанет и ударит его. Что ж, он это заслужил.

   Но вместо этого она сменила тему. Сьюзи почти никогда не признавала свою неправоту. Это становилось понятно после более близкого знакомства с ней.

   – Пойдешь завтра смотреть парад победы?

   – Да чёрт его знает. Не решил пока. Почему нет? Надо же себя чем-то занять. Радоваться и кричать я точно не намерен.

   – Господи, надеюсь, не станешь. Думаю, кроме япошек там никого не будет.

   Оскар тихо выругался. Об этом он не подумал.

   – Полагаю, ты права. Ладно, не пойду никуда. Не хочу случайно оказаться в какой-нибудь японской пропагандистской кинохронике. Если её увидит кто-нибудь из моих родственников, они этого не переживут.

   – Чем тогда займемся?

   – Можем пойти к океану, а можем остаться здесь. Решай.