Текст книги "Бесславные дни (ЛП)"

Автор книги: Гарри Тертлдав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 33 страниц)

   – Скажи, что мы высоко ценим её приветствие.

   Принцесса продолжила говорить через Сиракаву:

   – Мне казалось, меня попросили, нет, приказали явиться сюда, так как у вас ко мне есть какое-то дело.

   Мураками и Минами тихо зашипели. Футиде пришлось приложить массу усилий, чтобы не рассмеяться. Она ему точно нравилась. Это была очень самоуверенная женщина, убежденная в собственной важности и ничто не было способно эту уверенность пошатнуть. Армейские офицеры не знали, как себя вести. Они решили, что принцесса будет ползать у их ног и совершенно не понимали, что её независимость может сыграть на руку Японии.

   Минору Гэнда всё понимал.

   – Скажите, ваше высочество, вы помните тот день, когда США аннексировали острова и положили конец Гавайскому Королевству? – спросил он.

   – Помню, – не задумываясь, ответила принцесса Эбигейл Кавананакоа. – Я тогда была ещё девочкой, но всё прекрасно помню.

   – И что вы об этом думаете?

   Впервые принцесса не сразу нашлась с ответом.

   – Не всегда всё бывает просто, – наконец, сказала она. – Не верите, посмотрите на меня. Во мне течет и та и другая кровь. Гавайи сегодня от меня ничем не отличаются. То, что я думала тогда и что думаю сейчас – совершенно разные вещи.

   Подполковник Минами открыл рот. Футида прекрасно знал, что он скажет и как. Ещё он понимал, что, как бы он ни пытался, ничего хорошего у него не выйдет. Опережая армейского офицера, Футида сказал:

   – И у вас по-прежнему остались разногласия с американским правительством.

   – С этим правительством. – Принцесса Эбигейл Кавананакоа раздраженно хмыкнула. – Я не понимаю, как можно договориться с человеком, который сейчас сидит в Белом Доме. Впрочем, кому-то удается.

   – Вы были представительницей в национальном комитете Республиканской партии, – сказал Футида, проверив свои записи. Название было переведено на японский кое-как. Он понятия не имел, чем занимались эти представительницы. Гавайи были внешней американской территорией, не провинцией даже. "Штат. Вот почему они зовутся Соединенные штаты", – напомнил он себе.

   – Была, – признала женщина. – И остаюсь республиканкой, хотя моя партия и потеряла большинство. Я не бросаю своих обязательств, если они начинают меня тяготить.

   Именно к этому вел Футида.

   – Ваше высочество, вы ведь не бросили Гавайи?

   И снова принцесса помедлила с ответом. Она медленно помотала головой.

   – Нет, не бросила. Да и как? Я же сама – часть этих островов.

   Наконец, Футида был готов перейти к вопросу, который торопился задать подполковник Минами.

   – С тех пор как здесь всё изменилось, не кажется ли вам, что вы могли бы сделать больше, став новой королевой Гавайев?

   Женщина взглянула на Футиду. Она как будто смотрела сквозь него, ему даже показалось, что она видит стену за его спиной.

   – Если бы я была королевой Гавайев, я бы правила, а не царствовала. Я не какая-то марионетка, господин. Ни американская, ни ваша. Могу ли я не становиться марионеткой?

   Единственным приемлемым ответом был ответ "нет". Японии требовались марионеточные правители, вроде Императора Манчжоу-Го. Японцы указывали ему, что делать и он исполнял. Так было проще, чем, если бы японский губернатор издавал указы от своего имени. Королева Гавайев должна была исполнять те же обязанности. Даже белые будут скорее исполнять её указы, чем приказы генерала Ямаситы.

   Только делать это будет не эта королева. И всё же Футида сделал всё, что мог:

   – Если согласитесь, ваше высочество, будете служить интересам Гавайского королевства и его народа.

   Когда Эбигейл Кавананакоа мотала головой, то одновременно шевелила нижней челюстью. Этот жест делал её отказ ещё более выразительным.

   – Если я соглашусь, то буду служить интересам Японской Империи, – сказала она. – Я понимаю, что вы действуете из лучших побуждений, но вынуждена отказаться. Хорошего дня, господа.

   Она поднялась со стула и выплыла из библиотеки. Следом за ней засеменил Идзуми Сиракава.

   – Она ведь вдова? – поинтересовался подполковник Мураками.

   – Да. И уже давно, – ответил Футида.

   – Теперь я понимаю, почему, – сказал армейский офицер и содрогнулся. – Я бы скорее умер, чем стал жить с женщиной, вроде этой. – Футида и Гэнда рассмеялись. Впрочем, Футида не думал, что Мураками шутил.

   – И что нам теперь делать? – спросил Минами. – У нас приказ восстановить Гавайское королевство. Как нам его выполнять без единого кандидата на трон?

   – Разберемся, – уверенно ответил ему Гэнда. – Эта женщина – не единственная, у кого есть родственные связи с королевской фамилией. У неё они просто самые близкие. Рано или поздно, кто-нибудь согласится и сядет на трон.

   – Принцесса будет мешать, даже если согласится. Лучше обойтись без неё. – Спорить с Футидой никто не стал.

   Когда Джейн Армитидж выкопала первую репу, она испытала такой прилив гордости, какой не испытывала с тех самых пор, как сдала на водительские права. И она имела полное право гордиться собой. Права давали ей возможность свободно чувствовать себя на дороге. Эта репа и другие подобные ей белые и фиолетовые корнеплоды означали саму жизнь.

   Раньше, когда на прилавке магазина ей попадалась репа, она едва обращала на неё внимание. Это был неприглядный, поеденный червями и мышами товар. Сегодня Джейн уже не воротила от неё нос. На безрыбье и рак – рыба.

   Цуёси Накаяма осмотрел урожай с ледяным спокойствием.

   – Хорошая работа, – сказал он и сделал отметку в блокноте, который постоянно носил с собой.

   – Благодарю. – Раньше Джейн и подумать не могла, что похвала японского садовника могла что-то для неё значить. Но Накаяма знал толк в выращивании овощей, хоть и работал на оккупантов в Вахиаве. Джейн буквально нутром чуяла, насколько сегодня востребована его профессия.

   – Так как вы хорошо потрудились, дюжину штук можете забрать себе. Зеленые тоже берите. Остальное отправится на общественную кухню, – сказал Накаяма.

   – Спасибо большое! – воскликнула Джейн. У неё теперь есть собственная еда! Большей награды и представить сложно. Или всё-таки возможно? В душу закралось сомнение. – А как их готовить? У меня даже кипятка нет, не говоря уж о рабочей плите.

   – Разведите костер, вскипятите воду, – невозмутимо ответил японец. – Либо оставьте и эта репа тоже отправится на кухню.

   – Нет, я её заберу, – быстро сказала Джейн. – Не последите за остальными, пока я буду ходить? – Ёс Накаяма кивнул. Он и сам прекрасно понимал, что к куче репы быстро приделают ноги, если за ней не приглядывать.

   Джейн выбрала самые крупные и лучшие образцы. Она быстро поняла, что нести дюжину корнеплодов в руках примерно то же самое, что нести дюжину мячей для софтбола. Она даже подумала сделать два рейса, но не была уверена, что Накаяма станет терпеть её нерасторопность. Вместо этого Джейн заправила блузку в брюки и набила репу за пояс. Выглядела она при этом как нелепая толстушка, но кому какое дело?

   Придя домой, она рассовала репу по углам. Если к ней кто-нибудь вломится, то не сможет забрать всё сразу. Уходя, она заперла дверь на замок. Раньше она этого не делала, но теперь ей было, что прятать.

   До войны Джейн воротила нос от репы. Она всегда считала её пищей черномазых. До войны её волновал второй подбородок. Несмотря на множество новых тревог, эта проблема исчезла без следа. Сегодня её подбородок был тонким и острым, а под кожей выступали угловатые скулы. Джейн не знала никого в Вахиаве, кто не похудел после начала войны. Врачи говорят, что похудание добавляет к сроку жизни несколько лет. Для самой Джейн эти дни показались именно годами.

   К чести Ёса Накаямы, он тоже похудел с начала войны. Работа на япошек не принесла ему особых дополнительных благ. Его худое скуластое лицо было похоже на профиль Горного Старца в Нью-гемпшире. На Гавайях больше ничего не напоминало ей о Новой Англии.

   – Спасибо, что присмотрели за остальным урожаем, – сказала ему Джейн.

   Накаяма медленно кивнул.

   – Пожалуйста. Я это делаю для всех, не только для вас.

   – Разумеется. – Джейн была даже рада, что он не испытывал к ней повышенного интереса. Это выглядело бы странно. Если она ему откажет, где гарантия, что он не заморит её голодом? Где гарантия, что он не устроит ей проблемы с оккупантами? Вариантов масса.

   Подошли три человека с тележками и принялись загружать в них репу. Наполнив телеги, они укатили их в сторону общественной кухни. Несколько репок выпали. Джейн подумала о том, что они будут с ними делать. Ответ пришел сам собой. Один из носильщиков, филиппинец, подошел и сложил репу обратно в телегу. По его лицу тек пот.

   – Непростая работенка! – сказал он и пошел дальше.

   Накаяма смотрел ему вслед с очень странным выражением лица. Таким странным, что Джейн не удержалась от вопроса:

   – В чём дело?

   – В японском языке тоже есть выражение "Непростая работенка". Удивлен, что Карлос его знает. Для нас оно означает действительно тяжелый труд, либо жалобу на то, что приходится что-то делать, либо жалость к тем, кто работает.

   Джейн не ожидала внезапной лекции по японскому языку. Ещё, она до сего момента не знала, как зовут этого филиппинца. Для неё он был всего лишь ещё одним лицом в толпе, причем не самым приятным. Но Накаяма его знал. А ещё он знал её. Возможно, он знал всех в Вахиаве. Для майора Хорикавы и прочих японцев, он был очень ценным кадром.

   – Картошка, вроде, тоже неплохо уродилась, – сказал он. Слегка коснувшись края шляпы на прощание, он отправился к следующему земледельцу.

   "Как мне готовить эту сраную репу?" – продолжала думать Джейн. На ум пришла пара решений. Она могла развести костер на улице и тем самым привлечь нежелательную компанию. Либо разжечь его в духовке своей плиты. Этот способ был похож на угольную печь, которая была у её семьи, когда Джейн была ребенком.

   Так она и поступила. Всю квартиру затянуло дымом, и Джейн пожалела о своем выборе. Даже с солью вареная репа – не самое вкусное блюдо. Но это гораздо лучше, чем ничего, к тому же служило хорошим дополнением к баланде с общественной кухни. Что может быть важнее полного желудка? Немногое. Очень немногое.

X

Хиро Такахаси хотелось как можно больше времени проводить в открытом море. Когда он ловил рыбу, то не торчал в убогой палатке посреди ботанического сада. Находясь в море, он не ругался с сыновьями. Они обсуждали лишь как управлять «Осима-мару», а не политику и не смысл бытия американцем или японцем. Всё лучше, чем оставаться один на один с Кензо и Хироси.

   Ещё ему нравилось управлять парусом. Хиро так долго ходил на дизеле, что уже воспринимал это как должное. Нужно лишь направить нос в нужную сторону, завести двигатель и всё. Навыков при этом нужно не больше, чем для того, чтобы нарисовать карандашом прямую линию. Знать, куда именно нужно править – совсем другое дело, для этого уже нужны определенные знания.

   Работа с парусом предполагала умение обращаться с тем, что находится за пределами сампана. Если ветер менялся, а нужно было следовать прежним курсом, приходилось крутить парусами. Если ветер стихал, лодка сразу же вставала на месте. Если же приходилось идти против ветра, сампан двигался, будто пьяный краб, перемещаться приходилось зигзагами, причем скорость была заметно ниже, чем при попутном ветре.

   Сыновья учились управлять парусом гораздо быстрее, чем Хиро надеялся. Все равно, он учился быстрее них. Как и они, он это прекрасно понимал. После продолжительного заплыва по ветру, Кензо сказал:

   – Было неплохо, отец.

   – Конечно, неплохо. – Хиро заметил, что улыбается. Он повернулся к Хироси, стоявшему у руля: – Меняем курс. Готов?

   – Готов, отец, – кивнул старший сын.

   – Тогда, давай! – Хиро развернул парус в другую сторону. Когда бом-рея прошла над их головами, они пригнулись и тут же выпрямились. Хироси повернул руль, помогая "Осима-мару" встать на новый курс. Паруса наполнились ветром. Они шли на другом галсе. Улыбка Хиро стала шире.

   – Лучше быть не может, даже если тренироваться неделю, – с восхищением сказал Кензо. Хиро степенно поклонился. Слова сына и грели и раздражали одновременно. Он и сам знал, что неплохо справился. Однако настоящий японец сказал бы что-нибудь вроде "Неплохо". Изысканный комплимент Кензо больше подходил американцу.

   Впечатление от удачного маневра портило то, сампан направлялся в залив Кевало. Как бы медленно и неуклюже лодка ни плыла, с каждой минутой берег становился всё ближе. Возвращаться Хиро совсем не хотел. Однако в рыбалке не было никакого смысла, если не привозить улов на берег.

   Он срезал с бока рыбы кусок темно-розового мяса. Одной из причин остаться было то, что находясь в море, они питались гораздо лучше, чем на острове. Мясо тунца стоило столько же, сколько говяжья вырезка.

   Кензо тоже отрезал себе кусочек. Жуя, он сказал:

   – Долго же еще придется расплачиваться с Дои.

   – Ну, да – согласился Хиро. – Теперь всё так и работает. Впрочем, это неважно. Зато мы немного заработаем. Но, что с того? Что мы купим на эти деньги?

   – Немногое – согласился Кензо, но не сумел удержаться от продолжения: – Всё из-за того, что нас отрезали от материка – от американского материка. Оттуда мы получали всё необходимое и поэтому тут такой бардак.

   – Скоро Великая восточноазиатская сфера сопроцветания обеспечит нас всем, чем раньше обеспечивали США, – настойчиво произнес Хиро.

   Младший сын закатил глаза.

   – Особо не надейся, – сказал он.

   Политика доставала их даже на просторах Тихого океана.

   – Поглядим, – ответил Хиро. Ругаться ему не хотелось. На удивление, Кензо тоже быстро отступил. Однако повисшее на пути в залив молчание казалось затишьем перед бурей.

   Когда они пришвартовались у причала, из-за работы не осталось времени. Руководившие приемом улова японские солдаты, взвесили рыбу и расплатились с Такахаси.

   Как обычно, когда Хиро оставил несколько рыб на палубе "Осима-мару", сержант спросил:

   – Для себя?

   – Hai, – ответил Хиро. – И для достопочтимого японского консула.

   Сержант отвесил поклон.

   – Да, я помню, как и в прошлый раз. Ты демонстрируешь истинно японский дух. – Хиро благосклонно поклонился. Что бы сыновья там ни думали, на их лицах ничего не отражалось. Сержант махнул рукой, позволяя им уйти с причала.

   Как всегда в эти дни, сначала они отправились к Дои. На входе они столкнулись с высоким загорелым хоули. Он увидел рыбу, которую они несли, и рассмеялся, затем сказал что-то по-английски. Кензо кивнул и ответил. Какое-то время они переговаривались. Затем белый махнул рукой и ушел.

   – В чём дело? – поинтересовался Хиро.

   – Он сказал, что платит Дои за то, что тот установил парус на его доску для серфинга, – пояснил Кензо.

   – Странно это. Но с парусом он может выходить в море гораздо дальше, чем без него. Лодки у него, как я понимаю, нет, так, что это неплохой вариант.

   Кензо кивнул.

   – Так он и сказал.

   Хиро обсудил этот вопрос с самим мастером.

   – Ага, я решил, что этот хоули просто baka yaro, – сказал Эйдзо Дои. – Подобная затея может прийти в голову только полному придурку. Но, по его словам, всё неплохо работает, и принес мне отличную скумбрию. Сегодня никто на еду не жалуется, лишь бы была.

   – Hai. Honto. Ты получаешь так много рыбы, что можешь её сам продавать.

   – Правила оккупации запрещают, – ответил Дои. Первое время Хиро думал, что он просто не делает этого сам. Затем рыбак понял, что мастер ничего подобного не говорил. Если он приторговывает рыбой на стороне, но старается об этом не распространяться, то это хорошая мысль.

   Выйдя от Дои, Хиро и сыновья направились каждый в свою сторону. Они отправились обратно в палаточный лагерь, а он пошел по Нууану-авеню в консульство. Хироси и Кензо не желали связываться с этими делами. Сам Хиро даже не пытался принудить их пойти с ним, хоть это могло оказаться полезно для налаживания отношений с оккупационными властями. Он знал, что ничего этим не добьется.

   В этот раз часовые у входа в здание его узнали. Когда он появился на улице, они принялись переговариваться:

   – Глянь, вон тот рыбак, – сказал один. – Что сегодня принесли рыбак-сама? – Часовые рассмеялись. Хиро тоже улыбнулся. Обращение "господин рыбак" звучало нелепо. Но в связи с голодом на Оаху, подобное обращение уже не казалось таким уж глупым.

   – Сами посмотрите. – Хиро показал крупную рыбу с большим спинным плавником и зелено-синим с отблесками золотого телом. Солдаты тут же заявили, что подобную рыбу в Японии не поймать. – Здесь её зовут "махимахи". Очень вкусная, как и любой тунец.

   – Если на вкус она такая же, как и на вид, то это здорово, – сказал часовой, назвавший его "господином рыбаком". – Но нельзя судить по одному виду. Рыба фугу – самая страшная в мире, но вкуснее неё ничего не бывает. Если выживешь, конечно.

   Хиро кивнул.

   – Всё так. – Чтобы другие рыбы её не съели, рыба фугу умела надуваться в шипастый шар. На вкус она замечательна и смертельно опасна, так как выделяет парализующий яд. Опытные повара знали, как отделить отравленные части и приготовить съедобные. Ежегодно погибает множество японцев, которые считают, что умеют правильно готовить фугу.

   – Уверен, консул будет крайне рад вас видеть. Проходите, – сказал часовой.

   – Благодарю, – ответил Хиро и прошел.

   Секретари и прочие клерки принялись восхищаться "махимахи". Хиро подумал, делился ли Нагао Кита с ними. Но о таких вещах он спрашивать не мог. Это дело консула, а не его. Самого Киту он впрочем, тоже не увидел.

   – Прошу простить, Такахаси-сан, – сказал ему клерк. – Но господин консул проводит совещание с военными.

   – Он скоро выйдет? – сказал Хиро.

   – Боюсь, не в этот раз. Эти военные... очень серьезные. – Хиро понял, что до этих офицеров ему не было никакого дела. Клерк продолжал: – О рыбе позаботится Моримура-сан.

   – А. Хорошо.

   Помощник консула ему нравился. Тадаси Моримура был слишком молод для этой должности – ему едва перевалило за тридцать. У него было длинное, слегка похожее на лошадиное, но приятное лицо. Фалангу левого указательного пальца он потерял в какой-то аварии.

   – Огромное тебе спасибо, Такахаси-сан, – сказал он. – Для достопочтимого консула это будет очень приятным подарком. Уверен, он будет очень рад. – О том, что Кита с кем-то поделится, он тоже ничего не сказал.

   – Всегда рад помочь. Времена нынче непростые, – ответил ему Хиро.

   – Скоро станет лучше, – заверил его Моримура и встал из-за стола. Роста он был выше среднего, что делало его на несколько сантиметров выше Хиро. Одет он был в строгий костюм западного покроя. – Я пока уберу... махимахи, говоришь?.. в холодильник. Пожалуйста, не уходи, поговорим немного.

   – Разумеется. Для меня честь общаться с таким важным человеком.

   – Ты слишком высоко меня оцениваешь, – не без скромности сказал Моримура. – Постой. Я сейчас вернусь. – И тут же вышел. "Наверное, ищет место в холодильнике. Рыба-то немаленькая", – подумал Хиро, садясь перед столом. Моримура вернулся и предложил ему сигарету из позолоченного портсигара.

   – Благодарю, Моримура-сан. – Хиро поклонился, не вставая. Он не курил уже пару недель. Рыбак крепко затянулся. – Очень хороший табак.

   – Рад, что тебе нравится. Это меньшее, что я могу сделать. – Молодой человек тоже закурил. Выпустив густое облако сизого дыма, он сказал: – Где ты поймал такую рыбу?

   – К юго-западу отсюда, господин, – ответил Хиро. – Мы полдня шли под парусом – повезло с попутным ветром.

   – А ты там видел другие сампаны?

   – Другие? Дайте подумать. – Хиро снова затянулся, словно старался растянуть удовольствие. Курение помогало сосредоточиться. – Видел... пять или шесть. Столько смог разглядеть. Уверен, на самом деле их было больше.

   – Понимаю, – произнес сотрудник консульства. – Они все шли под парусом? Видел кого-нибудь, кто шел на дизеле?

   – Нет, господин. Дизелей не было, – не задумываясь, ответил Хиро. – Где для него топливо взять?

   – Никогда не узнаешь, – сказал Моримура. Что бы это могло значить? – Всё равно, спасибо тебе за рассказ об увиденном... и за "махимахи", конечно. Кита-сан будет очень рад. Я обязательно передам ему, что именно ты её принес.

   Он позволил Хиро докурить, затем проводил до двери. Хиро почесал затылок. Почему-то Моримуру больше волновали другие сампаны, нежели рыба. Хиро задумался, чем же именно он привлек внимание советника консула.

   Парк Капиолани занимал много места. До того, как япошки превратили его в лагерь для военнопленных, тут росли деревья, сосны, в основном. Большую их часть уже давно изрубили на дрова. Пара пленных старательно размахивала топорами, а очередная сосна раскачивалась, будто при шторме.

   Флетч Армитидж стоял в компании других зрителей, наблюдавших за работой дровосеков-любителей. Хоть какое-то необычное зрелище. К пленным присоединилась пара отделений японских солдат. В их задачу входило проследить, чтобы топоры не исчезли, когда работа будет сделана. Американцы старались держаться от них подальше. Когда начали падать деревья, всем стало ясно, что ребята они довольно трусливые.

   – Тени больше не будет, – заметил стоявший рядом с ним солдат. Флетч кивнул, хотя сам думал о другом. Как и его соседу, тень ему тоже нравилась, но на Гавайях в ней особой нужды не было, в отличие от других мест, где можно заработать солнечный удар. Как и все остальные в лагере, он был бледен, но он понимал, что дрова важнее. Он задумался над тем, что пленные будут делать, когда в пределах ограды не останется деревьев.

   Послышался треск, похожий на отдаленную пулеметную стрельбу, отчего по спине Флетча пробежала дрожь.

   – Паааберегись!!! – крикнул один лесоруб. Так обычно кричали в кино, а не в настоящих лесах северных широт. Дерево рухнуло в заросли травы. Флетч хотел бы, чтобы оно упало на япошек, но не срослось. Они слишком осторожны, чтобы позволить себя раздавить.

   Командовавший отделением сержант собрал топоры. Собрав их, он выкрикнул что-то по-японски. Его люди выбрали добровольцев и выдали им пилы. Выбранные ими пленные принялись распиливать ствол сосны, который был не меньше 18-20 метров в длину, превращая его в дрова, которыми они будут кипятить воду и готовить еду. За ними охранники следили с той же внимательностью, как за теми, кто орудовал топорами. По их мнению, пилы – тоже оружие.

   Наблюдать за тем, как дерево распиливают на дрова не так интересно, как смотреть за тем, как его рубят. Как и многие другие, Флетч решил уйти. Если продолжит тут слоняться, япошки обязательно нагрузят его какой-нибудь работой. Согласно Женевской конвенции военнопленные-офицеры могли выполнять какую-либо работу исключительно добровольно. Но япошки ничего не подписывали и выполняли положения конвенции, когда и как им заблагорассудится. Его кормили недостаточно хорошо, чтобы он хотел делать хоть что-то.

   – Как оно, лейтенант? – К нему подошел Арни, псевдо-артиллерист, сдавшийся вместе с Флетчем.

   – Разве может быть лучше? Это же пляж Ваикики, или нет? – сказал Флетч. – Сижу, вот, жду, пока официантка принесет джин с тоником.

   Арни ухмыльнулся. Он выглядел ещё более худым, чем раньше. Само собой, Флетч и сам изрядно отощал. Просто не было возможности посмотреть на себя со стороны.

   – А вы – оптимист, сэр, – сказал Арни.

   – Да ну нахер, – отмахнулся Флетч. – Был бы я оптимистом, ушел бы в лес вместе с Клэнси и Дэйвом.

   – Интересно, что с ними, – сказал Арни.

   – Что бы с ними ни было, разве это лучше, чем сидеть в этом королевском отеле? – поинтересовался Флетч. Арни снова улыбнулся. Учитывая происходящее в лагере, это не требовало особых усилий.

   Однако через пару дней всем стало не до смеха. Охрана скомандовала утреннее построение. Это было не совсем обычно. Флетч уже понял, что ко всему необычному нужно относиться с подозрением. Японцы нарушали устоявшийся распорядок явно не для того, чтобы леденцы раздавать.

   Флетч надеялся, что ночью произошел побег. Хотел надеяться, по крайней мере. Бывавшие за забором на работах рассказывали о каких-то "расстрельных командах": людей делили на группы по десять человек, и если сбегал один, за него отвечали все остальные. Это оказался жестокий, но крайне эффективный способ удержать пленных от побега и убедить остальных сделать всё, чтобы те, кто хотел сбежать, никуда не ушли. В лагере, впрочем, никаких расстрельных команд не было. Если кто-то выкопает тоннель и решит свалить – бог навстречу.

   Надежды Флетча растаяли, когда охранники не стали считать и пересчитывать выстроившихся пленных. Если бы они решили, что кто-то сбежал, то обязательно принялись бы считать. На тумбу перед строем взобрался комендант лагеря. Все пленные тут же поклонились. Если бы они этого не сделали, расправа была бы очень скорой. Рядом с офицером встал не столь атлетичный, одетый в двубортный костюм пухлый японец.

   Комендант что-то прокричал. У него был такой голос, который заполняет вокруг себя всё свободное пространство. В бою его команды слышал весь полк. Голос переводчика не дотягивал даже до середины мощи голоса офицера.

   – Мы захватили четверых американских солдат. Они не сдались, когда было надо. Поэтому отношение к ним будет не иначе как к бандитам. А с бандитами мы обращаемся так, как они того заслуживают. Пусть всем вам это послужит уроком.

   Охранники привели четверых бойцов. "Бедняги", – подумал о них Флетч. Они были раздеты до пояса. Их лица и тела были покрыты порезами и синяками. Видимо, сразу после поимки япошки их как следует обработали. Один из них стоял и раскачивался, словно пьяный. Интересно, сколько раз он получил по башке? Возможно, ему повезло больше, чем остальным, так как он вряд ли понимал, где находился.

   Ни Дэйва ни Клэнси среди них не было и Флетч был этому рад. Больше радоваться было нечему. Для него выражение "повесить за пальцы" всегда было шуткой, чем-то таким, чем люди обычно угрожали, но никогда не делали.

   Японцы таких шуток не знали. Они привязали к горизонтальной балке, висевшей на высоте 3,5 метра веревки, которые они примотали к большим пальцам пленников. Сделано это было с таким расчетом, что захваченным американцам приходилось стоять на носках, чтобы не повиснуть на пальцах После чего японцы натянули веревки и ушли.

   Комендант что-то выкрикнул.

   – Разойдись! – перевел местный.

   Около повешенных выставили часовых. Им почему-то было важно, чтобы никто из пленных к ним не подходил. Захваченные американцы так там и висели, подвешенные за пальцы, без еды, без воды, без надежды на освобождение. Флетчу не составило труда догадаться, что висеть они там будут, пока не умрут. Время от времени, кто-то из них пытался дотянуться носками до земли, чтобы отдохнуть, но их тут же подтягивали обратно вверх. Тряпки, которыми были заткнуты рты пленных, не могли заткнуть их стоны.

   Через шесть дней они перестали дергаться. Охранники штыками перерезали веревки и тела рухнули на землю. Но даже тогда нашелся один, который попытался перевернуться на бок. Японцы смотрели на него и переговаривались на своем языке. Один побежал за офицером.

   Когда офицер подошел, он какое-то время смотрел за извивавшимся американцем, затем отдал какой-то приказ.

   – Hai! – хором ответили солдаты. Трое вскинули винтовки и прицелились в пленного. Дружно прорычали «Арисаки». Американец перестал дергаться.

   Охранники жестами приказали нескольким живым пленным утащить трупы в общую могилу. Её выкопали специально для тех, кому из-за скудной не хватало сил даже ходить, ну и для тех, кого японцы убивали другими способами.

   Флетч оказался третьим, на кого указал охранник. Он даже не попытался указать на то, что японцы не имели права привлекать его к работам. Если бы попытался, его самого бы понесли к яме. Труп, над которым он склонился, весил не очень много – почти вся жидкость из него уже вышла.

   – Не повезло же тебе, браток, – сказал лейтенант.

   – Да, ну? – стоявший рядом капрал помотал головой. – Ему-то как раз повезло. Для него всё кончилось. А сколько ещё мы будем мучиться? – Флетч не знал, что на это ответить. Голова покойника легонько постукивала по земле. "Когда я окажусь на его месте?" – гадал Флетч. На этот вопрос у него тоже не было ответа.

   – Ты куда направился? – спросил Хироси Такахаси.

   – Куда-нибудь. Куда угодно, лишь бы здесь не сидеть, – ответил Кензо. Они разговаривали по-английски, чтобы отец не мог ничего понять. – Не могу больше торчать в этой сраной палатке. – Он даже не скрывал, что ругался, хотя неприличные выражения отец знал.

   – Я к тому, что вернись до того, как мы снова выйдем в море, – предупредил старший брат.

   – Да-да, – отмахнулся Кензо и выбрался из палатки, пока Хироси не принялся поучать его, что делать. То, что отец носил рыбу в японское консульство, то, что после этого он возвращался с таким лицом, будто только что пил чай с самим Хирохито... В него с детства вбили некое уважение к японскому императору, но факт, что тот правил страной, которая сейчас воевала с США, оказался весомее. Неважно, что там думал отец, Кензо твердо решил оставаться американцем.

   Впрочем, когда мимо прошел японский патруль, он был вынужден поклониться. Это умение в нем тоже воспитали с детства. Старший патруля решил, что он тоже из Японии и поклонился в ответ, чего никогда бы не сделал в присутствии хоули. Никакой гордости от этого Кензо не испытывал, наоборот, его это злило, но показывать, что у него на уме он не мог.

   По пути через Гонолулу он кланялся ещё несколько раз. Для того, кто не знал город и тех, кто не знал о произошедших в городе переменах после пришествия Восходящего Солнца, его маршрут мог показаться хаотичным. С тех пор как всю еду было приказано сдавать на общественные кухни, все стихийные рынки, возникавшие тут и там, были признаны незаконными. Иногда япошки их закрывали. Но чаще всего, торговцы относились к отправке на работы по рубке пальм как к вынужденным расходам.

   Торговали рыбой (Кензо лично видел, как этим занимался старик Дои), клубнями таро, где-то продавали рис и свежие овощи... короче, нужно было знать обходные пути. Ещё нужно было знать, где, что покупать, иначе снимут даже последнюю рубаху. Нынче всё было именно так: жизнью общества руководили те, у кого была еда.

   Но Кензо шел не за покупками. Работа на "Осима-мару" обеспечивала его едой вполне нормально. Еды хватало даже для продажи. Если бы ему захотелось кокос, он мог обменять на него летучую рыбу. Ему не нужно было выкладывать за еду пухлую пачку долларов. Если у тебя было достаточно денег, купить можно было всё, что угодно. Только это "достаточно" росло с каждым днем. Все вокруг отчаянно торговались. До Кензо отовсюду доносилась ругань на самых разных языках.