Текст книги "Влюбляться запрещено (СИ)"
Автор книги: Елена Тодорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 26 страниц)
Эпизод четырнадцатый: Экспонат ярости
Июнь третьего года войны.
Пять утра. Какого, чтоб его, беса я подскочил?
Хоккей по сезону на паузе. Школа после линейки гоняет по «познавательным развлечениям»: ботсад, музей, катакомбы, исторический центр… Манал я. Пора сливаться. Прогрею градусник и скажу маме, что заболел.
Господи, я в курсе, как косячу… Понять и простить. Понять и простить. Я твой вечный раб. Благодарочка.
Переворачиваюсь на другой бок, тяну на голову одеяло, закрываю глаза и… вижу Филатову, которая до этого всю ночь снилась.
Вот же… Приставучая тварь.
Но и я… Дожился, что теперь сознательно препятствую единству разума с душой. Знаю, что итоги этого соединения меня не просто ни фига не порадуют… Прибьют разгромными последствиями.
Ч.Е.Р.Т.О.В.А.А.Г.Н.И.Я.
За крайние полгода в конкретные минусы ушел. Все из-за того, что проклятая гадина в нашу войну со своей колокольни нехило вкинулась. Смекнув, как для меня важно держать фокус, таскалась на каждую мою игру, лишь бы выбить. Не сдавался, ясен пень. Выжимал из себя по полной. Но каждый матч с Немезидой попеременно то тремором шило, то током било, то валило яростью. Это сжирало до фига ресурса.
В долгу, конечно, не оставался. Еще активнее в ее собственную жизнь вливался. График одуряюще плотным стал. Порой по два часа в сутки спал, не больше. Когда-то же надо было и учиться. Днем, меж своими тренировками, по кружкам Филатовой носился. Похрен, что временами от усталости едва стоял на ногах. Волейбол, музыкалка, боевые, макраме, рисование – везде себя находил. Успехов не делал. Но суть же не в том. Свирепое зарево в глазах Филатовой заряжало, чтобы снова и снова впрягаться.
Этот день, увы, в реестр исключений не вбить.
Какое, к бесу, спать, когда адреналин шпарит по мозгам, как чертов истребитель по стратегической базе?
Лежу, почти не дышу, а долбанутый пульс так отвязно тарабанит, словно я на буллитную серию[20]20
Буллитная серия – это серия штрафных бросков в хоккее, которая проводится при равном счете после окончания основного времени матча (а иногда и дополнительного), чтобы определить победителя.
[Закрыть] вышел.
У класса Филатовой сегодня экскурсия в мастерскую художественной керамики. Ну и как, спрашивается, я это пропущу? Больше суток Королеву не кошмарил.
Сорвавшись с кровати, тулю, прихрамывая, в ванную.
Гребаная мурчалка…
Позавчера, лишь бы не ехать со мной в тралике, рванула через гаражи. Я, дебил, двинул следом, чтоб, не дай Бог, дурного не стряслось. А она, притаившись в чигирях, жахнула меня сзади доской. Потом оправдывалась между наездами, будто не видела, что из той гвоздь торчал.
– Радуйся, что не в голову целилась!
– Нога мне как бы тоже нужна!
– Ничего твоей ноге не будет!
– Да пошла ты… – выплюнул и пошел.
– Из двух зол, Нечаев!.. Ой, иди, иди… Давай!!! Маме не забудь пожаловаться! А я уж тут как-то сама! Пусть на меня нападут маргиналы! Пусть! Чтоб тебе пусто было!
Да, идиот. Да, потерянный. Повелся. Вернулся, хоть и кипел. В огне жестких препираний довел до жилого массива. Прощаясь у какого-то магазина, очередную толпу бабок шокировали – мерились же, у кого кулак в локтевом сгибе выше встанет.
– Рожа, грит, у тебя криминальная, – бормочу сипло, разглядывая в зеркале мятую после сна пачку. – Чьими трудами? – злюсь, проводя пальцами по розовому шраму под глазом.
Шесть, чтоб его, швов после удара смычком.
И зря я чувствовал себя тогда виноватым. Новую хреновину для скрипки Филатовой купил. Она сначала послала куда подальше с этим подгоном. Потом вдруг ни с того ни с сего забрала. Через два дня радостно отчиталась, что продала на платформе онлайн-объявлений. Продала, блин, дороже, чем я выложил!
– Уметь надо рекламировать бразильское дерево, карбон и хорошую марку, – щебетала ядовито.
– Сама чем играть будешь?
– А мне родители ничуть не хуже купили!
– Ну и избалованная же ты стерва!
– Все по достоинству! Ну а с тобой… Я, черт возьми, безмерно счастлива, что моя метка тебе каждый день доброго, блин, утра желает!
– Чеканутая! – выдал, клацая челюстью так, словно готов в нее впиться.
– Ненормальный!!!
Принимаю душ, бреюсь, заливаюсь лосьоном, одеваюсь во все черное и валю на балкон. Там, втихаря, пока дом спит, предаюсь пагубной привычке. Знаю, что каждая затяжка с размаха по здоровью бьет. Но, мразь такая, подсажен, как и на Филатову.
Пока дымит сигарета, грею в пламени зажигалки спицу и прижигаю надпись на браслете – ту самую, что Немезида выцарапала. Будто этим могу выжечь напрочь.
«Агния – моя♛» – лишь чернеет и врезается глубже.
Психанув, выворачиваю браслет наизнанку. Похрен, что клеймо жжет кожу. Сцепив зубы, вытягиваю испытание.
– БОГДА-А-АН! – дергаюсь от летящего из коридора вопля, словно не брательника мать за чем-либо поймала, а меня, чтоб его, за курением.
Сердце сходу вприпрыжку скакать срывается.
Спешно бычкую окурок и, не придумав ничего лучше, швыряю через барьер во двор. Сплевываю, обмахиваюсь руками, делаю глоток сладкой газировки, полощу ею зубы и задуваю рот мятным освежителем – все это на автомате, укладываясь в три секунды.
Мама между тем продолжает ругать младшего:
– Свинюка ты такая! Смерти моей хочешь? Господи! Где ты только эту змею взял? Зачем притащил в дом?!
Вывалившись в коридор хаты, вижу, что собралась вся семья – отец, Илюха, тот самый Богдан, ну и мама. Кипиш заводится вокруг оплетающей напольный вазон рептилии.
– Это уж, если что, – вставляю сухо. – Не змея.
– Вот именно! – воинственно куксится мелкий. – Он не ядовитый даже! – трясет руками, явно не понимая, из-за чего все всполошились. – Я его у моря нашел. В рюкзаке притащил. В банку посадил. Он спокойно весь вечер сидел! Я крышку не закрутил, чтоб не задохнулся. Вот он и свинтил… Но мы же купим клетку, правда? Он будет ручным!
Мы с Илюхой на повышенной хмурости прячем в кулаки неуместные улыбки. Не было бы отца рядом, однозначно бы дали хохотом. Мама бы отходила полотенцем, и на том бы все закончилось.
– Ручным, значит, – цедит батя, раскатывая брательника суровым взглядом. – Я тебе сейчас таких «ручных» выпишу, до конца лета не забудешь.
Это не про ремень. Диалоги под давлением отношения отца в разы мощнее.
– Понятно, – отгружает мелкий с легкостью камикадзе. – Мистера Ужаса уже можно забрать? Не то он нассыт здесь. И мама вот вообще рада не будет.
– Я уже не рада, поросенок ты эдакий! – негодует она, но ловле полосатого не препятствует.
– Мы же не выбросим его? Ну камон, родители… Кто так делает? – давит Бодя, пропуская гада через пальцы и позволяя оплетать себе руки. – Ему жить негде!
Мать с отцом переглядываются и без слов принимают решение.
– Если я увижу его за пределами твоей комнаты, тебе тоже не будет где жить, – резюмирует папа.
– Ура! – орет на радостях Богдан. И тут же благодарит: – Спасибо! Спасибо! Я твои руки целовал! – чмокая кончики пальцев, с четким акцентом благодарит отца. А следом и мать: – И твои, конечно, женщина!
– Чума малолетняя, – выдыхаю я со смешком.
Мама, над которой я завис, тут же оборачивается.
– Егор… – тона достаточно, чтобы мое сердце совершило кульбит. – Ты курил, что ли? Что за запах, родной?
– Это я, мам! От меня запах! – тянет мазу Илюха.
Я же своевременно принимаю решение линять.
– До вечера! – горланю, спускаясь по лестнице.
– Вернись сейчас же!!!
– Я на экскурсию опаздываю, мам!
Бросаюсь через задний двор в гараж, седлаю мотоцикл и вылетаю на трассу. Маршрут, вестимо, к мастерской художественной керамики выстраиваю. Никак не в археологический музей. На кой мне?.. У сшитой по самым благородным лекалам Эмилии взгляд пустой, как у рыбы на Привозе. Другое дело Филатова. Стоит только подумать, и под кожей… Искры. Огонь. Тот самый движ.
Что особо на руку – мне не нужны предлоги, чтобы ехать к ней. Месть – моя мотивация. И она же алиби.
А че мне?.. Не слизняк. Пишу историю кровью.
К мастерской подваливаю исключительно удачно. Класс мурчалки как раз обилечивается. Вру даме на кассе, что из той же гимназии, докидываю кэш и спокойно пристраиваюсь к группе.
– Перед нами копии античных скульптур, созданные руками местных мастеров. Все работы отличаются потрясающей точностью. Мне доводилось бывать в Греции, и, поверьте, эти произведения не уступают тем, что я видела там. В чем-то даже превосходят, – с пафосом запрягает училка гимназистов.
– Они выполнены из гипса? – уточняет какой-то задрот, ощупывая экспонат.
– Да, Тимофей, конкретно эти статуи выполнены из гипса, – подтверждает педагог очевидное. – Обратите внимание на образ Афродиты. Что вы помните об этой богине?
– Богиня любви, – толкает стоящий рядом с Филатовой Пенислав.
А сама Филатова, засветившись, на осознанных щах выдает базу:
– Она вышла из морской пены. Обладала невероятной красотой. Но была не просто богиней любви. Являлась важной фигурой в торговле, войне и политике. Ей поклонялись женщины и мужчины, среди которых было немало очень влиятельных людей.
Училка одобрительно кивает и с видом ценителя показывает «остатки» этой самой пены на бедрах фигуры.
Дергаю плечами и, растолкав обосранных гимназистов, велю, чтобы сообщили Королеве о моем присутствии. Шуганувшись, те оперативно и тихо передают по цепочке.
Шикарнейшая из заучек оборачивается, и внутри меня будто гранату разносит.
А.Г.Н.И.Я.
Первую букву с такой затяжкой рвет, что кажется, словно кто-то орет. С последующим грохотом раскидывает долбаную массу чувств. Понимаю, что среди них не только ненависть. Трындец как много компонентов. Не определяю. Смотрю на Немезиду, как Есенин на пожар голубой. Мог бы исчезнуть весь город, не заметил бы. Смотрел бы на чертову гадину. Хроническая заточка, растущая экспонентой.
Она испепеляет. Я ухмыляюсь. У каждого своя карточка мстителя. Обмениваемся и поднимаем ставки.
Миг, и Филатова возле меня.
– Какого черта ты приперся? Я сейчас учителю расскажу!
– Да и правильно. Пусть все видят, как ты меня боишься.
– Боюсь? Ты от тусовки не отошел?! Забродил?
– Фигли.
– Бери разгон в сторону дома!
– Бери размах шире. Я не уеду.
Ругаемся, шагая за группой.
Знаю, что на вид спокойный. Для меня скандалы с ней будто по приколу. Но за грудиной хреначат какие-то атаки. Кислорода за каждым, чтоб его, разом с трудом хватает на полноценную порцию. Сердце – вверх-вниз, а бежать-то некуда.
– Суши весла. Поговорить надо, – торможу Немезиду, когда следом за остальной школотой заходим в техническое помещение. Но она же толкается. – Уймись, – цежу сквозь зубы, принимая целую серию тычков.
Филатова крайне близко. Внутри сбой за сбоем. Жар в затылке и холодный пот между лопаток. Дыхание обрывками.
– Как вы, наверное, догадываетесь, сейчас мы находимся в производственном цехе. В этих больших чанах содержится жидкая глина, которая позже будет использована для некоторых формовок. Не подходите близко, чтобы не испачкаться. И смотрите под ноги, ребят, может быть склизко… Давайте проследуем к печам для обжига. А уже после посмотрим на сушильные полки с еще мягкими фигурами.
Но никуда мы проследовать не успеваем.
В тот момент, когда Филатова засаживает локтем мне в бок, ее будто какой-то черт отбрасывает. Девчонка уходит в сторону, скользит по заляпанному полу и, взмахнув руками, валится в один из чанов.
Гулкий шлепок, и липкая масса, поглощая Королеву, разлетается брызгами по цеху. Потолок, стены, пол, учиха, гимназисты, рабочие – окатывает всех. И я, как вы понимаете, не исключение. Хоть и успеваю увернуться, в спину прилетает прилично.
Но мы – полбеды.
Незабываемое зрелище предстает пред нами, когда из чана выныривает Агния.
– Е-ГО-РЫ-НЫЧ!!! – горланит во всю глотку.
Лицо и волосы сплошь в коричневой жиже – черт возьми, тупо маска. Только глаза сверкают. Бешенством, вестимо.
Зал в ступоре.
Я застываю всего на секунду. Убеждаюсь, что глина не тянет Филатову ко дну. И, ясное дело, ржу.
– Афродита родилась из пены. А наша Немезида – из вонючей глины. Чем не богиня? Застойные болота – среда ее обитания. Так и тянет туда! – заканчиваю эту познавательную и капец какую развлекательную экскурсию.
Класс разрывает хохотом.
– Я ору!
– Что за прелесть!
– Снимайте! Вы снимаете?
Даже училка, зажав рот, едва сдерживает смех.
А Филатова, бултыхаясь в гребаной глине, прожигает такой ненавистью, что, кажется, до вечера я не доживу. От проклятий ее сдохну.
– Как ты там говорила? Из двух зол?.. Радуйся, что не в гипс свалилась! А то тебя выпиливали бы и везли домой на прицепе! Как статую! Только не свободы, нет.
Зал окончательно ложится.
А Агния, надрывая гланды, орет:
– Ты покойник! Клянусь, ты покойник! Я тебя уничтожу!
Но мне пофиг.
– Экспонат, блин, ярости, – выплевываю. И подвожу черту: – Вовсе не красавица.
Эпизод пятнадцатый: Бой с тенью
Июль третьего года войны.
На кой мне каратэ, спросите вы? Резонно.
Если раскидать по фактам, то я без белого халата и всяких «ки-ай» кого угодно вырублю. У меня фундамент – в виде воспитания. База – в виде лютой генетики. И школа – в виде улицы, которая жестче и честнее любого сенсея.
Искусство – тут без подвижек – до фени. Боевое, в том числе.
Но раз Филатова решила блистать в кимоно-шоу, куда я денусь? Моя война – там, где она.
Летом народ по классике рассасывается: кто – по бабкам, кто – в лагеря, кто – по морям-океанам в более экзотические края. Мы с пацанами тоже со дня на день отчалим. Я – уже традиционно в Баварский хоккейный.
Но до отъезда… Прихожу в секцию поглазеть на мстительную Королеву.
Гадина после глины форсировала мне облаву за облавой: то фотку, на которой я с сигой в зубах, бате скинула; то мамке через переписку насвистела, будто я по подворотням бухаю; то полицаям настрочила, что я на кубатурном моцике катаюсь; то липовые справки с позорными диагнозами по всем чатам – спортивным, школьным, тусовочным – разнесла.
Две недели на отмазках жил.
Перед батей кайся, мамке божись, тренеру объясняй, ментам мороси – измотало подчистую.
А эта стервозина в своем долбаном кимоно аж светится. И не в белизне фишка. Увидев меня, фонтанирует дичайшим злорадством.
Ну, едучая… Я шизею…
Вся ее ненависть – нечто нереальное. Огненное и обжигающее. Ослепляющее и головокружительное. Хищное и мощное.
Сердце колом встает, едва первую подачу принимаю. На второй – несчастное срывается в бешеный забег. На третьей – одна из его тайных струн выстреливает и так остро тянет, что все нутро заливает жаром.
Где вселенская?.. Нет, блин, не справедливость. Осмотрительность, чтоб вас, где? Как можно было сотворить вырубающую к чертям красоту?! Почему именно испорченную тварь Филатову ею наделили?
Мне. Срочно. Нужен врач. Тот самый. А лучше целая бригада.
– Уже решила, кем станешь, когда вырастешь? – закидываю наугад, но с определенным прицелом.
Как шайбу в нужные мне ворота.
Место действия – все тот же вонючий троллейбус. В салоне – гудящая школота, водила на шансоне и адские бабки.
– Хирургом, – выписывает Филатова, надувая губы.
Я, ясное дело, офигеваю.
И не в губах дело. Блин, конечно, не в них. Я на них не смотрю! Так, чисто периферийно.
– Что? – ржу на хрипе. – Не верю, что ты мечтаешь стать врачом. Давай, не буери.
– Конечно, мечтаю, Нечаев. Сплю и вижу один и тот же день: травмированный высококлассный хоккеист попадает мне под нож… И… О, Боже, я вижу его… Чувства берут верх… – гонит, задыхаясь в запале. – И… О, Боже… Рука, дрогнув, подводит меня…
Ухмыляюсь, оценивая, как подгорают щеки гениальной притворщицы. Подвисая, всякую осторожность теряю. Курсирую ниже допустимой метки. Когда на улыбку Королевы натыкаюсь, опаляет и душит. Скрывать подобное со сквозным в голове проблематично. Если бы Бог не сохранил, в момент бы проигрался.
– Значит, ты веришь, что я стану высококлассным? – все, на чем цепляю.
Филатова дергается, краснеет ярче и, фыркнув, лупит в ответ:
– Этот факт, конечно же, будет незаслуженно преувеличен! Притянут за твои лопоухие уши! Гнусная случайность!
Я тупо ржу, потому что спалилась. Сама себя сдала.
Чтоб ее…
Жарко, аж с ног сшибает.
Пока я воскрешаю один из череды бессмысленных разговоров с Филатовой, эта гребаная кошка, чеканя шаг, подходит к тренеру и всаживает:
– Я хочу в спарринг с Нечаевым.
Зал выдыхает.
Чисто как стадо баранов в дебильном мультике: «М?.. А-а-а…». Все на звуках. Вместо меня.
Тренер – реплика Вина Дизеля с AliExpress – прокачанным басом уразумевает:
– Агния, у вас с Нечаевым кардинально разные весовые категории. В подобном спарринге нет рационального зерна.
Королева бровью не ведет. С таким гонором на своем стоит, словно не в самой обычной шарашке числится, а на Окинаве у древних сенсеев.
– У него масса, сила и напор. У меня скорость, хитрость и техника. Разве не идеальная комбинация для показательного боя?
Деланые каратисты снова уходят в гул.
Я ухмыляюсь, будто по приколу прихоти Филатовой. С показательной легкостью катаю вес с носков на пятки и обратно.
В горле сухо. Сглатываю с надеждой смазать слюной. Незаметно хапаю воздух.
«Что за дрянь? Совсем страх потеряла?!» – кручу в башке, пока сердце в серию особо неадекватных ударов срывается.
Гасит на лютом драйве.
Кровь, рванув по телу, в свою очередь нехилого шороху наводит. Топит территорию, будто лава. Где по факту вулкан? Их рать. Все на грани разлома. Разлива мало.
– Ну че, я не против, – на характере обозначаю позицию. Не стоять же, как Герасим у проруби, пока другие базарят. – Обещаю мелюзгу не шпарить. Включу одну десятую. Типа демо-версию.
– Демо-версию, говоришь? – шипит Королева. – Что ж… А вот я устрою тебе полный релиз.
Обнажаю в злобе зубы. Но аттестацию Филатовой провожу без звука. Оттопыренными губами выжимаю слово из четырех букв – то, которое и самкам животных впору, и некоторым женщинам. Королева считывает и фахает, как персонаж того самого мультика. Прямо вижу языки охватившего ее пламени.
Тренер морщит лоб.
– Так, мирно. Здесь вам не подворотня. Дисциплина прежде всего, – наваливает с холодом. И тут же расписывает правила: – Работа сугубо в рамках техники. Без грубой силы. Без балагана. Никаких ударов в голову. Никаких запрещенных приемов. Никакой самодеятельности. Только легкий контакт с сохранением дистанции. Не выясняем, кто круче. Задача не победить, а показать уровень. Все ясно?
Филатова кивает. Я – следом, хоть меня и колбасит, как искру на бенгальских огнях.
Выходим в центр татами. Бьем поклоны. Последнее – чисто для проформы. Какое, к черту, уважение? Не было, нет и не будет. Есть только война. В кивках залу куда больше искренности, но смазано из-за нетерпения принять стойки.
Я в этой секции, всем очевидно, номинально. Но кое-что за годы вкурил. Когда бесячая фурия, вылетев из стартовой позы в боковую, со сжатыми кулачками начинает нарезать ногой по воздуху, будто мы для дурацкого рекламного ролика снимаемся, мозг на автомате напоминает, что вот эти удары именуются йоко-гэри.
Бедро. Корпус. Голова.
Три уровня. Три чекпоинта[21]21
Чекпоинт – контрольная точка. Место, которое нужно посетить.
[Закрыть].
Да, лямбда… Сечет без касания, но так мощно, что воздух вибрирует. С кричащей издевкой.
И фишка этой раздачи не только в офигенной растяжке, которая с учетом моего роста на верхней позиции требует чуть ли не полного шпагата, а и в силе, которую Филатова в чертовы взмахи вкладывает.
А.Г.Н.И.Я.
Электроны. Ионы. Кварки. Вот как это ощущается. Каждая подача – заряд гребаной плазмы.
С-с-сукэбан. Как есть Сукэбан.
Жжет воздух так, что я, блин, кожей чувствую. Она горит от раскаленного сквозняка, как от насыщенного химическими элементами газа.
– Это все? – подначиваю, игнорируя мельтешащую перед фейсом стопу. В висках барабаны лупят, аж череп на отдаче дрожит. Но я, ясное дело, ухмыляюсь. – Нарисовалась, радость моя?
Филатова без пауз, не моргая, продолжает катать по уровням: голова, корпус, бедро… И в один момент заряжает мне в бок. С хардкорной хищностью. Создавая охренительно жесткую иллюзию, будто долбанула за край ребер кувалдой. Или как минимум битой.
Сердце шманает, будто ракету с атомным боезапасом после того, как кто-то рубанул по кнопке запуска.
Кто-то…
Не девчонка… Берсерк в угаре!
Под мышцами хрустит. Печень дает сигнал SOS. Из нутра уходит воздух.
Однако я все скрываю. Черт возьми, конечно, скрываю.
Криво, зло, но улыбаюсь.
Глаза на Немезиду. В упор. Как перед расстрелом. В ее повернутых дисках – тот же пожар.
Мы пылаем, шатая живущее в нас зверье.
– Ты нарываешься… – давлю сквозь колотящийся в груди хлам.
– Ах… Ой… – толкает гадина. Жеманничая, еще и ладошкой орудует: то к губам в «страхе» прижимает, то «сползающей на панике» обмахивается. – Что же ты мне сделаешь, дубина, а?
Пока она ловит кайф, зал, чтоб его, хохочет.
Моя кровь, пройдя сквозь фильтры ярости, стремительно и бесповоротно мутирует. Объемы растут, густеют и, поймав искру, воспламеняются. Каждую гребаную клетку жжет такой силой, что кажется, будто смертельный реактор вскрылся, хоть я и сохранял неподвижность.
– Это, по-вашему, без балагана? – швыряю тренеру. – Она тут лепит сраный цирк! Зная, что я ее атаки не возьмусь отражать!
– Почему не возьмешься? – тормозит наш фейковый «Дизель».
От гнева на его тупняк не сразу собираю слова в предложения. Миг, раздувая ноздри, агрессивно скребу зубами по подвернутому во рту языку.
– Она девчонка!
– Он слишком благородный!
Эти две фразы – от меня и от Филатовой – звучат одномоментно. Первая вторую бьет. И наоборот. В пояснениях нет нужды.
Но тренер тушит:
– Это спорт. Просто будь осторожен и соблюдай правила.
Правила, которые я, черт возьми, не особо-то и знаю. Да и знал бы – пофиг. Опасаясь реально покалечить позершу, я даже в защиту уйти не способен.
Вдруг она сломает об меня руку? Или ту же ногу?
– Пусть прекращает гаситься, – требую на свирепом, тыча в Немезиду пальцем.
Та в ответ показывает язык. Чисто детсад, но бьет под дых не слабее гребаных ударов.
– Агния, давай без эмоций, – вяло успокаивает гадину тренер.
Но ее, блин, не волнует! По физиономии вижу, что вертела она его увещевания на кончике своей чертовой ноги. И лысый это тоже прекрасно понимает. Всех все устраивает! Филатова же из тех, которым ввиду милой мордахи и какого-то, чтоб их, «шарма» прощают даже откровенно гнусное поведение.
Рванув вперед, стерва сыплет ударами, будто я мишень для отработки. Тот же бок, бедро, грудь, живот, плечо, голова… До звезды ей правила! Бьет со всей дури.
Я, пес с ним, стою. Напрягаюсь в камень, так что даже нервы в мышцах сводит, лишь бы не дернуться. Не травмировать, блин, на каких-то инстинктах.
Зал в восторге: ржут, визжат, подсвистывают и требуют больше зрелищ.
– Давай, Агния! Еще!
– Покажи, кто тут царица!
– Вмажь ему! Крепче вмажь!
Кровожадная дрянь, используя мое принципиальное кредо «не обижать девчонку», намеренно опускает меня перед толпой. А долбаный сенсей, будто ослепнув, делает вид, что все, черт бы с ним, в порядке.
Я держусь. Держусь.
Сердце скачет, словно решило жить под аккомпанемент «Металлики». Каждая безумная нота в грудную клетку с разрывом трамбуется. Пульс высаживает – виски, сонные, лучевые, плечевые, бедренные, подколенные, большеберцовые, тыльные… Все самые опасные точки в артериях. Кажется, вот-вот рванет горячей кровью наружу.
Но я, мать вашу, держусь. Держусь, не сгибаясь. Уничтожая Немезиду разъяренным взглядом.
Она снова лупит. Попадает в ухо. Не просто в хрящ. С воздушной подачи заходит в барабанную перепонку.
Вспышка. Прострел. Звон.
Это, черт возьми, такая боль, что все рассыпается, пока под веками расцветает белая мгла. И мне с котла сносит крышу.
Ловлю Филатову за стопу, дергаю и резко отпускаю. Она срывается. Летит, чтоб его, на пол. Но только вот падать одна не желает. Взмахнув своей чертовой ногой, как змея, оплетает мне руку и тянет за собой.
Татами гремит. На пару раскатываем. В сцепке, задавая копоти, летим без оглядки, пока наработанная инерция не гаснет.
Я сверху, наваливаясь всем весом. Но победителем себя не чувствую.
Вместе с инерцией, теряя заряд, отрубается мое долбанутое сердце. Неконтролируемая дрожь на остатках из тела выходит. Легкие, на хрен, сгорают, словно за ребрами образовалась доменная печь. Яды, что кипели в крови, воспаляют нервы.
Это не боль… Эм-м… Контакт с Немезидой – как наркоз, введенный в вену с каким-то чертовым током. Меня, к дьяволу, парализует. Неподвижность тканей мертвая. Только нервы дергает. С таким рвением, что кажется, под кожей что-то клинит. Петляющие более глубоко окончания превращаются в миллионы гребаных фитилей. Все их поджигает.
Понимаю, что если не встану, рванет. Понимаю и зверею.
Когда завожу с толкача, чудо, что не трясет, как подключенного к высоковольтке.
Вскакиваю, словно ветром сдуло.
Как фура, которую занесло, сначала на задних в обратку ухожу. А после, зацепившись за искрометный взгляд Филатовой, на внутренних судорогах вылетаю из зала.
Благо качнувшее атом сердце несет. Несет, чтоб его, как угорелое.
