Текст книги "Влюбляться запрещено (СИ)"

Автор книги: Елена Тодорова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 26 страниц)

Эпизод тридцать восьмой: Возобновление дела

Господи… Я не верю…

Но…

У нас получается. Мы в поезде. На пути домой.

Конец переживаниям.

И плевать, что со Святом встретиться не вышло. Главной цели я достигла.

Рассчитавшись с пропустившей нас по одному билету проводницей, Нечаев ведет меня в купе. Коридор узкий, а сам Егор широкий – в одну линию не помещаемся. Держусь чуть позади, за его спиной. Но руку не отпускаю. Точнее, он мою. Держит так крепко, словно я ребенок, которого страшно потерять в толпе.

Толпы-то и нет. По крайней мере, в проходе.

До отправления десять минут, пассажиры уже распределились по купе. Три из них занимает компания громких, перекрикивающихся через весь вагон парней – по развитым фигурам и одинаковым курткам предполагаю, что это спортивная команда. Стоит мне появиться в поле их зрения, шум стихает, и наступает тишина. В этих немых паузах я ловлю загорающиеся внезапным интересом взгляды. Ничего нового, но пострадавшее ранее самолюбие реанимирует на ура. Особенно, когда Егорыныч еще крепче мою ладонь сжимает и направляет в сторону ребят жесткие встречные взгляды. Вижу лишь профиль, но и этого захвата достаточно, чтобы ощутить исходящую от него агрессию.

«Ревнует! Как пить дать ревнует!» – отмечаю с какой-то дикой, совершенно необоснованной радостью.

Открыв рот, намереваюсь вкинуть что-то типа: «Держи себя в руках, Отелло! За драку нас снимут с поезда!»… Но вовремя опомнившись, его закрываю.

Во-первых, врубленный Егорынычем боевой режим все еще ощущается чересчур подавляющим.

Во-вторых, делаю некоторые выводы после его реакции на обвинения в любви… Если я хочу приручить самого Нечаева, придется действовать не так очевидно.

Надолго ли меня хватит? Сомневаюсь.

Но надо постараться. Я не хочу, чтобы он снова пропал.

Прости, что???

К счастью, у меня нет времени на то, чтобы анализировать свои мысли, какими бы странными они ни были. Мы ныряем в купе, и ориентиры сбиваются.

Егорыныч здоровается с находящейся там женщиной, по-мужски жмет руку ее маленькому сыну, быстро осматривается и велит мне занимать правую нижнюю полку.

Сам направляется обратно к двери.

Я не успеваю ничего понять. Все еще чувствую себя дезориентированной. В какой-то мере даже потерянной.

И вот казалось бы…

До дури независимая автономная единица. Но сегодня – так уж сошлись звезды – я то и дело перекладываю ответственность на Егора и ищу в нем опору. Наверное, можно сказать, что это происходит инстинктивно. Влияет и сложность ситуации, и сам Нечаев. Его ведущее мужское начало.

Я боюсь остаться без него.

Вдруг бросит?

– Куда ты? – нагоняю вопросом, очень стараясь не то что паники не выдавать… Даже холодного превосходства не растерять. – М?

Он смотрит, и за моей грудиной что-то та-а-ак сильно сжимается… А потом вдруг срывается вниз и рассыпается искрами. Желудок принимает образ огромного чугунного казана, который наполнили маслом и вывесили над костром.

– Немного денег осталось. Куплю что-то поесть.

– А… – роняю с плохо скрываемым облегчением. – Ок.

Едва Егор уходит, снимаю шубу и неловко стелю постель. Руки и так деревянные, еще и присутствие посторонних людей вызывает дискомфорт. Кое-как справляюсь, но будь здесь мама, точно бы заставила переделывать.

Боже мой… Мама…

Что они думают? Наверняка с ума сходят! Приеду – набросятся со своими нравоучениями! Хоть совсем не возвращайся. А куда еще, если не домой?..

Пока вожусь, перманентно нервничаю.

Тревожат и мутные перспективы наказания, и отсутствие Нечаева, и общая неизвестность.

В купе вваливается еще одна женщина. Но я особо не реагирую. Выскользнув в коридор, напряженно вглядываюсь в противоположный конец вагона. Кажется, даже не моргаю, пока из тамбура не показывается Егор.

И вот опять…

Можно ведь успокоиться. Он здесь. Не бросил. Успел.

А у меня сердце еще яростнее разгоняется. Проблема не только в скорости, которая растет по мере приближения Нечаева. Проблема в парадоксальном усилении каждой фазы. Вот мышца сокращается, с мощью выталкивая кровь из камер, и вдруг начинает сжиматься, словно ее изнутри вакуумом тянет. Потом так же внезапно, когда мозг уже включает страх, расслабляется и, теряя какие-было границы, расширяется. Мгновение сердце ощущается абсолютно пустым. Задыхающимся, хрипящим и корчащимся, словно завоздушенный насос. И, наконец, насыщенная гормонами лава, будто извиняясь за свое опоздание и сразу же возмещая убытки, стремительно заливает судорожно дергающиеся полости. Так происходит из раза в раз. Цикл за циклом. В груди столь жарко становится, что хочется постучать ладонью. Затушить.

Кажется, коридор за те самые десять минут удлинился. Нечаев та-а-ак долго ко мне идет.

Пытка.

Да, пытка. Но заставить себя разорвать зрительный контакт я не могу.

– Ты чего здесь? – выдает Егорыныч небрежно и… почти бездыханно.

Я не отвечаю.

Когда он останавливается рядом, воздух электризуется, и меня, вроде и ожидаемо, но так разительно шарашит током. Кожа напрочь забывает, что должна быть гладкой. Колючая рябь – вот структура, которую она принимает. Не на секунду, две… Воздействие задерживается и стабилизируется. Хорошо, что помимо моего платья есть свитер Нечаева. Реакции не разглядеть.

Так ничего и не сказав, скрещиваю руки на груди, приподнимаю подбородок и гордо захожу в купе.

Егорыныч шагаем следом.

Поезд трогается, резко дернув за собой вагоны. Наш, естественно, в том числе. Приходится ухватиться за верхние полки, чтобы не упасть.

– Садись уже, – толкает Нечаев в макушку, вмиг усилив гудящее напряжение. Часть коротких волосков встает гребнем, клянусь. – Садись.

– Шатает, – бормочу, чтобы переложить вину за эти колебания на движения поезда.

– Угу. Падай.

Благополучно приземлившись на сиденье, сразу же опускаю голову. Сосредотачиваю внимание на ботфортах, которые пришла пора снять.

– Больше одна в коридор не ходи.

Сердце сбивается. Вместо того, чтобы расшириться, повторно сокращается. Со скрипом. Внатяг. Один плюс – пущенная на волю вольную разгоряченная кровь устремляется под подернутую ознобом кожу.

Пупырышки тотчас тают.

В некоторых графических редакторах есть такая опция: «Сделать прозрачным». Мой организм явно обнаруживает ее у себя. Выжимает ползунок до упора, напрочь убирая плотность верхней оболочки. Именно так я себя ощущаю. Красной настолько, словно кожа стала прозрачной, как стекло.

– Почему это? – шепчу, прихватывая бегунок и стягивая его вниз по молнии.

– Потому.

Я выдыхаю. Но ничего не говорю.

Пихнув сапог под сиденье, берусь за второй.

– Если тебе нужно будет… эм… куда-нибудь, – продолжает Егор. – Скажи, я тебя проведу.

В это «куда-нибудь» он меня уже водил. На вокзале. И я, конечно, не против, чтобы и здесь сопровождал. Не то чтобы боюсь. Просто некомфортно. Поэтому молчу.

– Черт возьми, Ага… На тебе даже носков нет, – пристыжает Нечаев, когда я избавляюсь от второго сапога. – Голые ноги.

– В смысле? – огрызаюсь, глядя на свои ноги. Нейлон, конечно, хоть он и темный, неспособен скрыть, что кожа покрылась от холода алыми пятнами. Но когда я признавала свою глупость? Хм. – Ничего не голые. В капронках.

– Куда только смотрят твои родители?.. – включает «деда». И тут же командует: – Ложись, давай. Грейся.

Фиг тебе.

Просто присаживаюсь, подмостив за спину подушку.

– Обязательно меня позорить? – шиплю, когда Нечаев встряхивает одеяло и наклоняется, чтобы укрыть.

Наклоняется и замирает.

Господи…

Я пытаюсь не залипать ни на его глазах, ни на ресницах, ни на бровях… Пытаюсь.

Нечаев выдыхает, как бык. Я чувствую этот горячий пар той самой и без того прозрачной кожей.

– Ты о чем? – сипит едва слышно.

Красноречиво кошусь на мамашу, которая, пихая своему отпрыску запеченную курицу, только делает вид, что не смотрит на нас.

Нечаев качает головой, грубо встряхивает одеяло, накрывает меня им и достает из-за пазухи замотанный в несколько пакетов огромный пирожок.

Протягивая тот мне, выдает очередное указание:

– Поешь.

Я беру, потому что голодная. Завтрак от мамы – единственный прием пищи за весь это кошмарный день.

Мама…

Разматывая целлофан, загоняю раздражающее чувство вины подальше.

– А ты? – спрашиваю, когда понимаю, что Егор не собирается есть. Сняв куртку, он вешает ее на крючок поверх моей шубы и возвращается к спальному месту с пустыми руками. – Где твой пирожок?

– Я свой по дороге съел, – врет, опускаясь на край полки, рядом с моими ногами. – Очень голоден был, – добавляет, откидываясь спиной на стену и прикрывая глаза.

Может, я и не Шерлок Холмс, но никакими пирожками от него точно не пахнет. Только дымом.

Впиваясь зубами в жирную хрустящую корочку, думаю, как реагировать на то, что Нечаев – мой злейший враг – купил на последние деньги не себе еды, а мне. Пытаюсь даже поглумиться над его манерами. Откуда столько благородства? Кто его так выстругал? Меня вот, как предки ни издевались, сломить не удалось.

Блин, мама…

Зачем он так поступил?..

Внутри все намешано.

Иррациональное чувство вины подкрепляется липким стыдом. И дело не в побеге из дома. Дело в том, что Егорыныч из-за меня останется голодным. Не хочу, чтобы так было. Мне его жалко. Блин, мне за него даже обидно. Потому что я та гадина, которая жаждет посмеяться над отправленной было в мир мертвых любовью.

Ну, то есть обвинением в любви.

Нечаев приехал за мной в Киев, наорал, помешал встрече со Святом, выдержал меня в минуты отчаяния, дал часть своего гардероба, успокоил, за руку везде водил, заработал бабки, купил мне еды, укрыл одеялом – дело возобновляется и отправляется на дорасследование.

Жуя пирожок, представляю, как бабочки-зомби в тесном взаимодействии с электрическими пчелами откачивают «обвинение в любви», которое я сначала вижу в образе милого плюшевого монстрика, а после небольших трансформаций в виде купидона-Дракона в красивом кружевном жабо.

 
Пчелы – заряд, бабочки – взлет,
Дракон-Купидон, кружи – не сгори,
Иски о чувствах из тьмы вынеси,
Верховному на голову все вывали!
 

Ах, не могу я… Даже рифма не бьется. Что-то массивное, тяжелое и жгучее распирает мне грудь, не позволяя развлекаться. Помимо нераспознанного сгустка лезут восхищение, уважение, благодарность, нежность… Все эти чувства такие сильные, что просто больно.

Колеса поезда гулко отбивают тарабанящий, но все же монотонный ритм. А вот мое сердце с каждым ударом звучит иначе. Мощнее. Гуще. Резче. Да так оглушительно громко, что в какой-то момент становится страшно за то, что другие услышат.

– Эй, – зову, не понимая в моменте, как должна обратиться. Егорыныч приоткрывает один глаз, и месиво за моими ребрами сжимается, чтобы начать пульсировать. – Я наелась. Может, будешь? – предлагаю ненавязчиво. – Если не брезгливый, конечно.

– Еще чего, – отбивает он хрипло. Смотрит на покусанный мной пирожок с алчным аппетитом. И все равно, прежде чем дернуться вперед, уточняет: – Точно наелась? Денег нет, никаких перекусов больше не будет.

Это уточнение вкупе с предупреждением гонит дофаминовую волну, которая провоцирует выплеск счастья – шипящего и обжигающего, словно расплав железа.

Улыбаюсь, просто потому что не могу иначе. Эмоцию нереально скрыть. Она душит, прет из меня. Даю ей полную волю, чувствуя, как на этой выдаче увлажняются глаза.

– Да, Егор, наелась.

Эпизод тридцать девятый: Черные дыры

– Мам, ну еще чуть-чуть! Не выключай! – ноет мальчишка, всячески огораживая планшет для защиты от матери и, в конце концов, ловко перемещаясь с ним на другой конец ложа. – Халк почти победил!

– Костик… – вздыхает женщина мягко. Не будь здесь нас, возможно, она бы вела себя по-другому. При чужих голос, как правило, не повышают. – Ты и так дольше обычного засиделся. Нельзя столько, Костик. Тем более перед сном.

Стресс и холод, выходя из меня, около получаса в непрерывной дрожи держали. Казалось, скованное льдами и напряжением тело послойно оттаивает. Сейчас все спокойно. Мне тепло и вполне уютно. Но стоит вспомнить о сне, накрывает свежая волна озноба.

Как мы с Нечаевым будет спать?

Я до последнего надеялась, что полка над нами останется свободной, и он сможет лечь там. Но на одной из станций приперся мужик с билетом на то самое место.

Блин, чувак уже храпит!

Женщина на второй верхней полке пока ворочается, но явно настроена уснуть.

Черт, перевалило за полночь.

Сейчас еще мамаша с мелким отойдут в царство Морфея, и все. Пиши пропало. Останемся мы с Нечаевым вдвоем.

– Смотри, смотри, – пищит Костик, не приближаясь, но демонстрируя матери изображение на экране. – Я же говорил! Халк побеждает!

– Господи, сын…

– На самом деле, – глухо затягивает Егорыныч, обращая на себя внимание всех живых и неживых. Говоря про неживых, я со своим своеобразным черным юмором имею в виду бабочек-зомби. Они ведь моментально реагируют. Активируют порхание еще до того, как я впиваюсь в Нечаева взглядом. – Я думаю, Халк устал. Выдохся, понимаешь? – впаривает он мелкому. – Если ты не поставишь сейчас на паузу, то Танос его уделает.

Как же ему идет эта совершенно дурацкая клетчатая рубашка! Такой хорошенький богатырь под мамкиным присмотром. Князь Тьмы в повседневном прикиде! Пряник в клеточку! Как только у этих проклятых Нечаевых такие сыновья получаются?! Все как на подбор – титаны. Еще и обходительные при желании. Очаровательные. Надежные. Сильные.

«Ну ты это… Эй… Завязывай…» – подает голос растерявшееся было эго. – «Слышишь? Нахваливать Нечаева завязывай!».

«Ничего я не нахваливаю! Я издеваюсь!» – огрызаюсь, и сама себе не верю.

– Танос не может победить. Халк герой, – отзывается Костик, но без особой уверенности.

Все-таки мой пряничек звучит убедительно.

Мой?

Блин.

– Все верно. Герой. Но даже герои нуждаются в отдыхе, – говорит он. – Ты же хочешь, чтобы он победил? Ставь на паузу, пусть энергия накопится.

И что вы думаете? Мелкий внимает! Гасит экран и велит матери прятать гаджет. Сам же заваливается на бок, провозглашая, что теперь ему надо быстрее уснуть, чтобы быстрее проснуться.

– Как вы так?.. – обращается к Нечаеву мамаша, едва дыша от благоговения.

– А, ерунда, – отмахивается герой, который не носит плащ. Только клетчатую рубашку. Господи, да далась она мне?! – Нас в семье четверо пацанов. Вот откуда навык.

– Ах, вот оно что! Четверо сыновей! Как здорово! И… Похожи между собой?

«Ложитесь спать, тетя! Вы же хотели спать!» – думаю агрессивно.

Вообще-то мне хочется сказать это вслух. Фиг знает, что останавливает.

– В целом, да. Похожи. За исключением мелких деталей, – делится Нечаев, не замечая моего злого взгляда. – У меня, к примеру, глаза и цвет волос темные – от матери. У остальных светлые – от отца. Чертами же, люди говорят, как под копирку. По характерам тоже много пересечений. Плюс общие ценности. В общем, просчитать реально.

– Обалдеть! Уверена, ваша мама счастливейшая женщина!

– Ага, – улыбается Егор, отводя взгляд в сторону. И вот, пока он смотрит на дверь купе, на его лице проскальзывает какая-то тень. – Она называет себя святой. И это правда. Потому что мы… скотобаза, – заканчивая, невесело хмыкает.

Мамаша Костика теорию со скотобазой, конечно же, отвергает. Возможно, из вежливости. Но, скорее всего, из-за того впечатления, которое производит на нее Нечаев.

– Я невольно наблюдала за вами… – признается, поглядывая то на меня, то на Егора. – Ты очень добр и внимателен к своей девушке. По-мужски заботливый. На вас приятно смотреть.

«Еще одна!» – вспыхиваю я мысленно. – «Это ты просто не видела, как он меня… как… как… как он портит мне жизнь!»

Раздраженно шмыгнув носом, встречаю взгляд Нечаева, и внутри начинают образовываться черные дыры. Сначала вместо солнечного сплетения, потом вместо легких, и, наконец, вместо сердца. Вы вообще в курсе, что такое черные дыры? Это погибшие звезды, которые сжались под собственной тяжестью. Их гравитационная сила настолько велика, что из нее не может вырваться даже свет. Это безграничная бездна, которая засасывает все.

Черт возьми…

Тянущие ощущения настолько мучительны, что даже неподвижность сохранять тяжело. Дернувшись, содрогаюсь и соскальзываю в сторону.

– Спокойной ночи, – желает мамаша, прежде чем вырубить свет и прилечь рядом со своим все еще беспокойно ерзающим сынком.

– Спокойной ночи, – отбивает Нечаев.

Я же просто молча выключаю нашу лампу.

В купе залегает не только темнота, но и тишина.

Какого лешего он медлит? До припадка меня довести решил?

– Ты собираешься ложиться? – выталкиваю грубовато.

И отрывисто.

Каждое слово погоняется дыханием.

– Будет. Тесно.

Именно так это выходит из Егора. Два слова, как отдельные предложения. Мне становится легче, когда понимаю, что с речевой функцией врага тоже что-то неладное творится.

– Поместимся, – фырчу, продолжая играть наперегонки с дыханием.

Стук колес по рельсам, как вы понимаете, скрывает многое, и, тем не менее, мой обострившийся слух улавливает даже то, как Нечаев сглатывает.

– Не думаю.

Стоит мне это принять, поезд выходит на освещенный участок пути. Оранжевые лучи заглядывают в окно, и я, позабыв про дыхание, врезаюсь взглядом в профиль Егора. Отмечаю и образовавшиеся на щеках впадины, и спазмы отдельных мышц, и неестественное напряжение челюсти, и выразительное движения кадыка.

Не знаю, откуда эти мысли… Но мне кажется… Повернись он ко мне и дай посмотреть в глаза, я уйду через окно. Надеюсь, там не глухой лес встретит, а какой-никакой населенный пункт. Фонари же.

Восстанавливаю дыхание, когда возобновляется темнота.

Прижимаю ладони к пылающим щекам. Кусаю губы.

Прочищаю горло и небрежно возвращаю кое-какие смыслы:

– Падай, Нечаев. Сам сказал: даже героям нужен отдых.

Отодвигаюсь на край полки и замираю в ожидании. Снова не дышу. Невозможно же.

Зачем я назвала его героем? Тоже мне!

Ума палата!

Мысленная порка резко прекращается ввиду смещения психологических акцентов, когда Егорыныч, вбиваясь клином под стену, непреднамеренно пихает меня с полки. Исключительно здравый смысл вынуждает нас ухватиться друг за друга. Ничто иное! Моя рука сминает в кулак ту самую клетчатую рубашку, а его – ложится мне на талию. Если точнее, кажется, его тяжелая пятерня туда проваливается, как в каньон.

– Ты такая тонкая, – комментирует свои впечатления Нечаев, явно пребывая в том же полубессознательном шоковом состоянии, что и я. Сдвигая лапу вверх, он, кажется, намеревается совершить паломничество на возвышение моего бедра, но, к счастью, вовремя приходит в себя и возвращается во впадину талии. – Тощая.

Очень приятно!

То толстая, то тощая!

– Зато ты шкаф, – шиплю приглушенно. Отпускаю рубашку, стукаю кулаком и снова хватаюсь за ткань. – Чем вас мать только кормит?.. Наверное, комбикормом.

– Хах. Я ей передам, – выдыхает, обдавая мое лицо горячим паром.

Немыслимо, но меня буквально обваривает. С кожей – первым приемником внешних стимулов – чего только не происходит! И жжение, и мороз, и разряды по капиллярам… Дальше, естественно, благодаря работе нейронов, все по цепочке: молниями в спинной мозг, из спинного – в головной. Гипоталамус активируется, и в кровь летит смесь гормонов. Сердце тут же прибавляет ход.

Куда так гнать?

И все это из-за близости какого-то Нечаева! Какая нелепость! Эмпирически необъяснимо! Не поддается никакой логике!

– Не надо ничего передавать, – негодую тем же шепотом.

Он издает еще один хрипловатый смешок, шумно выдыхает и чуть крепче сжимает мой бок.

Я цепенею, чтобы справиться с враз подскочившим волнением. Но не успеваю, потому как Нечаев подтягивает чуть ближе, вынуждая уткнуться в теплое место под своим подбородком лицом.

Вы когда-нибудь лазили по канату? Если содрать эпидермис, то печет так сильно, будто сами нервы оголились. В моменте болезненнее куда более глубоких ран.

Так вот, сейчас нечто подобное ощущается по всей поверхности моей кожи. Она саднит, словно стерли защиту.

– Спокойной ночи, – тарабанит Нечаев.

– Спокойной ночи, – впопыхах отзываюсь я.

Застывая, пытаемся уснуть.

Но лично ко мне Морфей не приходит. Приходят астрологические бредни. Я представляю себя космосом. Со всеми его звездами, планетами, кометами, туманностями, поясами мусора… И худшие «аспекты» во мне, конечно же, тоже совершаются: Меркурий ретроградит, Сатурн душит оппозицией, Марс лезет в квадрат к Луне, а Хирон капризничает. Вот и не спится. В сознании: то вспышки, то провалы в те самые гравитационные ямы.

Присутствие Нечаева невозможно игнорировать. Как бы тихо он ни лежал, ощущаю его близость каждой клеточкой своего тела.

Не думаю, что он спит.

Не только ведь мое сердце бахает вовсю. Ловлю рукой свидетельства бешенных ударов за грудиной Егорыныча.

Странно, что оно у него так колотится. Странно, что он меня в принципе, пусть и вынужденно, обнимает.

Хотя нет. Ничего не странно.

«Обвинения» же… Ну-ка, Дракон-купидон, отмечай.

– М-м-м… Тебе правда отказались покупать новый мотоцикл? – выдыхаю, чтобы завязать разговор.

Нечаев каменеет и… Не шевелясь, одними мускулами какое-то движение создает. Грудь, плечи – однозначно ползут вверх. А потом снова расслабляются.

– Да, правда.

– И что теперь? Ты сможешь на постоянной основе на байке Яна ездить?

– Нет нужды. Ян сказал, сам подарит на ДР.

– А-а… А что бы ты хотел получить от меня?

Он снова замирает. Но на этот раз ненадолго.

– Ничего.

Я должна бы разозлиться, но сил нет. Поэтому просто сникаю.

– Понятно.

– Ага, я… – начинает было, будто бы выдавливая из себя.

– Можешь предположить, как в этот раз накажут? – перебиваю я, не желая слушать чушь.

– Вряд ли.

– И я… Страшно…

– Да ладно. Не может быть.

В его голосе слышится явное поддразнивание. Но точно сказать не могу. Из-за волнения барабанные перепонки работают, словно динамики с сабвуфером для пульса. А может, и для всего мозга. В ушах очень шумно.

Однако и молчать я не хочу.

Грудь снова и снова стягивает. Чудится даже, что западает вовнутрь. Даже удары сердца с рихтовкой не помогают.

– Расскажи мне еще что-нибудь. Не могу уснуть.

– Что?

– Да хоть сказку! У тебя же есть младший брат? Что еще ты ему впариваешь? Хочу отрубиться, как Костик!

Нечаев снова смеется. Тихо и коротко. Но этого хватает, чтобы принеслись мои мурашки.

– Слушай тогда, Филатова. Есть притча… – Вагон качается, колеса гремят, но гипнотическим эффектом обладает именно голос Егорыныча. – Идет воин, видит озеро. А у воды трехголовый дракон сидит. Воин, не думая, выхватил меч и давай рубиться. Сутки лупятся, вторые… Двум головам хана, когда оба валятся без сил. И тут дракон такой: «Воин, а ты че хотел-то?». Воин отвечает: «Воды попить». Пауза. И дракон говорит: «Ну так и пил бы…».

Нечаев замолкает.

А я, только было расслабившись, подскакиваю.

– Это ты на нас намекаешь? – тарахчу, вглядываясь в полумрак.

За окнами появляются фонари, лицо Егора освещается, и я вижу, что уголки его губ приподняты.

Сердито запыхтев, устремляюсь, чтобы врезать.

Жаль, он слишком быстро перехватывает мои руки.

– Это притча, – стоя на своем, обратно в положение лежа укладывает. – Ша.

– И в чем мораль? – фыркаю я.

– В том, что иногда нужно просто сказать, что тебе нужно, а не устраивать войну.

В диалоге случается новый провал, потому как, заехав в очередную полосу света, мы ведем войну глазами. Не моргая и, кажется, даже не дыша, высаживаем друг в друга все, что только можно.

Когда начинается темнота, продолжаем говорить.

– Ты первый начал! Ты… – не кричу, конечно. Но эмоций много. Прям бомблю. – Ты затеял эту войну! Ты ее хотел!

– Да не хотел я, – отпирается хмуро. – Я хотел раскидать заваренную вами кашу. А ты треснула меня по башке.

– Мало треснула!

– Ну вот видишь… – роняет, оставляя за собой тонну непонятных предъяв.

– Вижу, Нечаев, – цежу я, снова принимая сидячее положение. Он тоже садится. Глядя на пляску света и теней по его лицу, бью в самое, как мне кажется, больное место: – Вижу, что никакой ты не герой. Просто мальчишка, который так и не научился брать ответственность.

Да, все так. Четыре года даром не прошли.

Дракон ущемляется до глубины своей черной души.

– Это я не научился?

– А кто, по-твоему? Я?

– Знаешь что?.. – звучит с угрозой.

Я скрещиваю руки на груди. Но с такой демонстрацией, чтобы это выглядело не иначе как издевка.

– Что?

– Зря я за тобой поехал!

Этот выпад ранит не хуже реального удара. Очень больно. Я даже задыхаюсь.

Хорошо, что Нечаев стартует с места и покидает купе.

Я падаю на ложе, вся сжимаюсь и, закусывая край одеяла, выталкиваю из себя все, что могу. Практически беззвучно, но при этом всю аж трясет.

«Ну вот… Ты снова все испортила!» – долбит мне по мозгам.

И нет, не эго. Конечно, не оно. Ему плевать на Нечаева.

Долбит Дракон-купидон. А подпевают ему бабочки и пчелы.

Чертовы предатели!

Естественно, что на этих эмоциях я еще долго не сплю. С разломом-то в груди! Несколько раз, в минуты отчаяния, порываюсь встать и отправиться на поиски Егора. Но гордость, к счастью, не позволяет.

В сон проваливаюсь незаметно. Как и когда это происходит, не смогла бы сказать даже примерно. В какой-то момент просыпаюсь от странного движения за спиной… Кажется, будто что-то тяжело падает. Не сразу соображаю, что это Нечаев пропихивается. А когда соображаю, отодвигаюсь подальше и снова засыпаю.

Утром нас будит мужик с верхней полки.

– Э, молодежь? Почти приехали. Ща начнут собирать белье, так что… Вставайте, короче.

Я подхватываюсь. Не глядя на Егорыныча, который – краем глаза все же вижу – потягивается, принимаюсь судорожно приводить себя в порядок. Волосы приходится расчесывать пальцами. Можно бы было попросить гребень у мамаши, но для такого я слишком брезгливая. Так что, как получается – так получается. С фаером скидываю свитер Нечаева, швыряю ему. Поправляю платье и надеваю сапоги, шубу.

Молча вылетаю из купе.

Этот дурачок угрюмо идет следом.

На вокзале – точно так же. На два шага сзади держится.

Сказал бы хоть что!

Нет же! Тоже гордец!

Ну и катись ты, Нечаев! Подумаешь!

Нет же! Чешет, провожая до самого дома!

А я возьми, крутанись да поцелуй! В щечку – че попало, с провокацией. И сразу деру.

А он возьми, поймай за руку и… верни.

Припекает горячими губами на морозе так, что все мои планеты не то что аспектами мочат… Напрочь слетают с орбит! А черные дыры засасывают их и все остальное… С ноющей тягой.

О… Боже…

Две секунды. Быстро. Смазано. Так непонятно.

Две секунды, и брейк.

А смотрим друг на друга, задыхаясь так жестко, словно бежали марафон.

Было? Или на нервяке почудилось? Не разберешь!

В глазах до сих пор черные точки, и моментами совсем пропадает видимость. Просто дыры в сознании, памяти.

Только вот губы Нечаева красные…

Ничего не говорю. Просто нет слов. В растрепанных чувствах тупо убегаю. На лестничной площадке выдаю какие-то звуки. Нет, это не смех! Что-то другое вырывается! И я случайно пролетаю свой этаж.

Черте что!

В нервах облизывая губы… А они словно чужие. Не тот вкус.

Выругавшись, поспешно возвращаюсь.

Открывая ключом дверь, слышу топот шагов. Только переступаю порог, предки уже в прихожей.

Взбудораженные до антенн у мамы на голове и воспаленных глаз у папы. Усталые и помятые. А еще потрясенные, словно перед носом не я, а кто-то левый.

Немая сцена.

Они изучают меня. Я – их.

Едва у мамы открывается рот, шагаю. Стремительно. Наперекор. Чтобы забиться под руки, которые она даже не думала раскрывать, и обнять.

– Ты меня любишь? – тарахчу я рвано.

Голос дрожит от потребности. До паники падает.

Мама просто теряется. Но, хвала Богу, ненадолго. После вздоха меняет градус.

– Конечно.

Сжимаю ее крепче. И она меня… тоже. Растирая ладонями спину, дает жизненно необходимое тепло.

Тогда я, вскидывая голову, смотрю на папу.

– А ты? Любишь?

Он тоже не колеблется.

– Конечно.

Пусть не прямо. Повторяет за мамой. Но мне хватает.

Мне спокойно. Мне хорошо.

Особенно, когда оба родителя обнимают.

Наверное, Кэмпбелл – не истина в последней инстанции. Иногда из чрева кита вылезают не просветленными, а просто живыми.

И этого более чем достаточно.