Текст книги "Тень на Солнце (СИ)"

Автор книги: Eldar Morgot

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 28 страниц)

Они вприпрыжку подбежали к родительской лавке. Мальчик ловко увернулся от руки отца, что строго смотрел на него из-за прилавка, заваленного свежей рыбой. Мама всплеснула руками, но тут же повернулась к посетительнице, что выбирала себе рыбину покрупнее.

Дети заинтересовались покупательницей, принялись выглядывать из-за материнской юбки. Раскрыв рот, разглядывали сгорбленную фигуру, трясущиеся руки и уродливое сморщенное лицо. Отец нахмурился и хотел было велеть детям идти в дом, но старуха заговорила, тыкая в рыбу кривым пальцем.

– Вот эту… И эту тоже. Заверни получше, добрая женщина.

– Конечно, конечно, госпожа Миранда, – засуетилась мама. – Сейчас…Давненько у нас не были, а?

– Давненько, – согласилась старуха по имени Миранда. – Я ж в Убике живу, в конце концов. А разве в Убике свежую рыбку отыщешь? Разве что леща из пруда! Вот и приходится старой Миранде в город…Ах, какие славные детки! Ваши?

Смутная, понятная лишь матерям тревога закралась в душу женщины, когда она заметила взгляд древней старухи, обращенный на детей. Подошел, вытирая руки, отец, обнял сына за плечи, потрепал волосики дочери. Миранда улыбнулась, показав желтоватые зубы.

– У меня такая тяжелая сумка… Не попросишь ли деток помочь старой женщине отнести покупки?

– Куда? – вздрогнула лавочника, оглядываясь на мужа.

– А недалече, дочка! За базаром меня ждет телега.

– Так далеко…

Отец кашлянул, осуждающе глядя на жену. Отказать в помощи пожилому человеку!

– Я могу отнести, госпожа Миранда.

– Ты? – Миранда пожевала губами. – Но мне приятнее с детками, понимаешь? Так хочется поболтать с этакими ангелочками!

– Нет, – отец сдвинул брови, скрестил руки на груди и насупился. Осмелевший мальчик выглянул из-за спины отца, и состроил насмешливую рожицу. Ему вовсе не хотелось идти с этой страшной старухой. Сестренка прыснула при виде его высунутого языка и тоже показала язычок гостье.

Миранда некоторое время переводила взгляд желтых глаз с одного ребенка на другого, затем осмотрела лавку странным взглядом.

– Не хотят детки со мной идти, значит, – проскрипела она, стукнув кликой.

Девочка выскочила вперед и к ужасу матери выкрикнула:

– Не пойдем ш тобою, ни за что, вот! Уходи, уходи!

И показала язык. Мать схватила ее на руки, спрятала голову у себя на груди. Страх сжал материнское сердце. Дикий, первобытный ужас утяжелил дыхание, потому что старая Миранда что-то шептала, шевеля дряблыми губами. Учуял недоброе отец, притянул к себе сына. Но мальчик беспечно заулыбался. Ведь папа рядом, что может с ним случится. Поднес руку к носу, принялся дразнить старуху, кривляясь.

Миранда перевела застывший желтый взгляд на мальчика. Почему-то задрожавший отец увидел, как уродливая старуха снова что– то шепчет. Затем Миранда прижала сверток с рыбой к груди и поковыляла выходу. На пороге остановилась, обернулась. Блеснули в улыбке желтые зубы.

– Прощайте, маленькие ангелочки, – сказала Миранда еле слышно. – Вспомните еще меня.

И долго еще после того, как дверь за старухой захлопнулась, супружеская чета торговцев рыбой не могла прийти в себя. И лишь дети быстро забыли про уродливую сгорбленную старуху по имени Миранда.

Гастон Черный, Главный Смотрящий Мзума, всегда по-особенному поднимался по ступенькам. Он ставил не всю ступню, а лишь пальцы ноги, иными словами, ходил по лестницам на цыпочках. Гастон уже не помнил, почему так делал. Воспоминания остались в далеком детстве, голодном и запуганном. Запуганном, потому что нет на свете более жалкого существа, чем воспитанник сиротского приюта при Храме Дейлы во Мзуме. Гастон давно забыл, как часто они с Лали, младшей сестренкой, убегали от монаха-воспитателя на колокольню, размазывая слезы и что-то шепча под нос. Круглая, уходящая, как казалось маленьким Гастону и Лали, в небо лестница, и спасительная крыша. Дети бежали, прыгая по скрипящим деревянным ступенькам, смешно ставя на них кончики пальцев ног. Там, наверху, они могли отдышаться и успокоиться. Успокоиться настолько, что Гастон спокойно и даже с насмешкой слушал чертыхающегося монаха, что поднимался за ним, щелкая розгами по перилам. Даже трусишка Лали, всегда с ужасом прислушивавшаяся к скрипу ступенек, всегда встречала усталого вспотевшего воспитателя с гордым видом. Расправа была неизбежной, и девочка не выдержав, начинала громко плакать. Гастон же улыбался. Ведь он победил. А взмокший от усердия монах каждый раз разочарованно выпучивал глаза, когда после экзекуции поворачивал Гастона к себе, ожидая увидеть на его лице слезы и сопли. Слез не было, лишь злая улыбка и полный ненависти взгляд разноцветных глаз. Однажды он отомстит. За сестренку, дрожащую сейчас в углу полной голубиных перьев самого верхнего этажа. И за себя.

– Ваше превосходительство? – раздалось за спиной.

– Ну? – обернулся Гастон, отворяя дверь своего кабинета. – Что еще? Я же просил не беспокоить.

Четвертый этаж белого здания Смотрящих, что располагался рядом с Королевским дворцом, утопал в вечнозеленых деревьях и со всех сторон был окружен розовыми кустами. Даже забора не было. Охрана в любом случае начеку, а наемному убийце забор не преграда, говаривал Главный Смотрящий, выслушивая очередные жалобы стражи.

Гастон уселся в кресло, придвинул аккуратную стопку донесений и вздохнул. Наконец, махнул рукой.

– Хорошо, что у тебя? Быстрее,

– Вы просили сведения по преподобному Басили, ваше превосходительство.

Яркий свет ослепил узника. На самом деле это был не более чем тусклый факел, но даже его свечение породило резкую боль в отвыкших глазах. Узник сел на койке, всматриваюсь за плечо толстого тюремщика, который равнодушно глядел на него, словно кот, что лениво пялится в пустоту после обеда. Заключенный хмыкнул и почесал аккуратно расчесанную бороду.

– Ты смотри-ка, вспомнили-таки, – пробормотал он, вставая. В камере он был не один, единственный сосед громогласно храпел на соседнем топчане, раскинув руки и выставив острый кадык.

– Встать! – рявкнул тюремщик, вытягиваясь и испуганно косясь в коридор.

– Давно стою уже, недоумок.

Тюремщик задохнулся от гнева, поднял было плеть, но замер, глотнул воздух и отошел в сторону. Узник так и не увидел, опустил ли он плетку, или так и остался стоять со вскинутой рукой.

Щурясь, узник расчесал пятерней волосы цвета соломы и уставился на посетителя. Следующие несколько мгновений ему понадобились ля того, чтобы постараться скрыть удивление. В полумраке камеры ему это удалось.

Главный Смотрящий Мзума, глава Тени – Королевской разведки, Рыцарь и Опора Ламиры, Гастон Черный брезгливо осмотрел грязную солому, что устилала пол и сделал шаг вперед. Щегольской пурпурный плащ он закинул на руку в белой перчатке. Из-под красивого берета на его плечи ниспадали слегка поседевшие каштановые волосы. Два разноцветных глаза, карий и голубой, неторопливо осмотрели решетки, окно, покосившиеся койки и снова остановились на облокотившемся о стену узнике.

– Большая честь, – с усмешкой поклонился заключенный. – Тень интересуется живыми трупами? Забытого всеми монаха осчастливил вниманием сам Гастон Черный. Ваше превосходительство не убоялось зайти в камеру к необузданным преступникам? Браво, Ормаз свидетель.

Гастон молчал. В углу зашуршала мышь.

– Что нового в Солнечном Королевстве? – продолжал обитатель камеры. – Идут дела? Как здоровье ? Как…

– Спасибо, Отец Басили, все отлично, – неожиданно сказал Гастон, скользнув взглядом по храпящему сокамернику.

– Знаешь мое имя? – захохотал узник. – О, боги, какое искупление… Хотя, чему я удивляюсь? Не придет же ко мне столь важный гость, предварительно не ознакомившись с делом. Значит, – он прищурился, – понадобился-таки всеми позабытый Следящий? Иль страховидлы развелись в округе, и спать не дают, э? Ведьмы? Чудища? А может, ересь какая в наших краях?

Гастон улыбнулся, снял перчатки. Затем снова одел их. При этом его нога медленно постукивала по соломе.

– Я буду задавать вопросы, преподобный. Ты будешь отвечать.

– Ну, конечно, как я могу не…

Насмешливая улыбка сползла с губ отца Басили, потому что он увидел выражение лица Гастона.

– Слушаю, ваше превосходительство.

– Сколько лет сидишь?

– В этой яме – пять зим. А до этого уж и счет потерял времени да тюрьмам.

– Мягкий режим, преподобный.

– Согласен, иначе б не протянул и зимы.

Гастон поднял глаза к теряющемуся в полумраке потолку, немного помолчал. Поморщился. Поднес к носу пахучий носовой платок. Басили терпеливо ждал. От его насмешливого спокойствия не осталось и следа. Он понял, кто перед ним. Вернее, вспомнил.

– Зезва по прозвищу Ныряльщик, сын Ваче, – медленно проговорил Главный Смотрящий, не глядя в глаза Басили. Гастон вообще не любил смотреть людям в глаза.

Преподобный попятился к своей койке и грузно сел. Его руки принялись выбивать дробь на коленях. Низко опущенная косматая голова задергалась. Гастон с любопытством наблюдал.

– Кажется, это имя тебе знакомо, отче. Имя человека, недавно отправившего на соль кудиан-ведьму по имени Миранда!

Когда преподобный поднял голову, Гастон едва не вздрогнул. Едва, потому что вывести его из себя было почти невозможно. Но ярость в глазах узника, искривленные в гримасе губы сказали ему многое. Очень многое.

«Мой милый Данкан!

Пишу это письмо, двенадцатое по счету. Мне не спится. Предыдущие одиннадцать посланий лежат передо мной стопкой. Ты не читал их, как не прочитаешь и это. Я не очень умею писать эмоциональные письма, я не сочинительница из какого-нибудь затерянного в горах храма Дейлы, и не составитель биографий. Тем не менее, пишу, пишу, как умею, как чувствую. Вчера случилась вещь, которой я так боялась и так страстно желала. То есть, нет, ничего не произошло, совсем ничего… Лишь помню твой горячий взгляд и тепло руки, мимолетно прикоснувшейся ко мне во время обеда. Словно молния прошла сквозь мое тело, что-то незримое сладостной дрожью затрепетало в животе, и невидимые бабочки принялись порхать в…»

Светлоокая и Прекрасная, Властительница Восхода и Заката, Госпожа Махатинского, Верхнего, Нижнего, Душевного, Загорного, Приморского тевадств, Друг и Покровитель джуджей, Хранительница Очага, Любимица Ормаза, Дочь Дейлы, Надежда Аргунэ, прочая и прочая, Ламира Милостивая, королева Солнечного Королевства Мзум, отложила гусиное перо и долго смотрела в желтоватый лист, покрытый маленькими, аккуратными рунами. Она сидела в одиночестве в своей спальне. Длинные волосы монархини были распущены, светлыми блестящими волнами стелились по шелковым складкам ночной рубашки. Инкрустированный золотом гребень лежал без дела на мягком стуле с высокой спинкой. Разобранная кровать белела безукоризненным богатством шелка и парчи. Несколько светильников горело в полумраке королевской опочивальни, не позволяя ночной темени окутать окружающие предметы. Ламира вздрогнула, подняла голову на шорох. Нет, это просто ветер стонет за окнами, и поскрипывают ставни. Всего-навсего ветер. Она взяла в руки изящное зеркальце и взглянула в него. Потерла шрам на подбородке, грустно улыбнулась и снова взялась за перо. Перевела взгляд зеленых глаз на огонь. Камин тихо сипел вспыхивающими головешками, словно разыгрывая причудливый спектакль из теней, в котором кочерга казалась огромным чудищем, с широко раскрытой пастью, а дрова и прутья решетки – фантастическими существами с поднятыми в ужасе руками.

«…сегодня сожгу все письма, все мои слова тебе обратятся в прах. Золой станут мои чувства, превратятся в пыль мои мысли и желания».

Ламира прикусила губу, и некоторое время прислушивалась к стонущему за ставнями ветру. В этом году винный месяц такой холодный. Говорят, если месяц винного урожая выдастся прохладным, то и зима будет лютой и снежной…

« Происшедшее не дает мне уснуть сейчас. После ужина, когда ты, как обычно, проверял безопасность опочивальни и снова прикоснулся ко мне, словно невзначай, и твой взгляд, твой неистовый взгляд, полный... Не знаю, что случилось в тот миг. Помню лишь твои губы, тепло твоего тела и нежные руки. Миг счастья. Так долго я ждала его, долгими ночами мечтая, словно глупая девчонка. Я не была тогда королевой, не была суровой властительницей Мзума, во всем мире существовали лишь я и ты, и больше ничего, ничего… Я задыхалась от счастья, от неистового желания, от сладостной и тягучей неги, что сладостными волшебными птицами летала по моему телу. А потом оттолкнула тебя. Неимоверным усилием. Кружилась голова. Оттолкнула. Твои глаза, такие прекрасные, полные обиды и непонимания. Еще немного, и я бы сдалась. Но нет, нет! Я не могу, милый мой паж, не могу открыться тебе до конца. Я люблю тебя…»

Повелительница Мзума прикрыла глаза, подняла голову. Несколько мгновений что-то беззвучно шептала. Умолкла. И тут же уронила голову на руки, затряслась от рыданий. Ночной ветер сначала озадаченно притих, а затем подхватил этот плач. Скрипели ставни. В камине чудовище кочерги поглотило свои жертвы. Ламира плакала.

Она бежала через лес, спотыкаясь и больно падая. Поднималась, размазывая слезы и кровь. Останавливаться было нельзя. Погоня шумела сзади, кричали люди и ржали лошади. Девушка присела на колено, обернулась, хватая воздух широко раскрытым ртом. Лучи солнца, прорываясь сквозь ветки, осветили бледное лицо с большими глазами цвета морской волны. Из дупла выглянула белка и тут же спряталась, не желая даже смотреть на дела двуногих, непонятные и страшные. Рядом, в буреломе, затаившаяся лисица смотрела на беглянку настороженным взглядом. Здесь же находился лис, а за ними, в уютной норке, прижавшись друг к дружке, спали лисята из весеннего выводка. Оба родителя напряженно решали, стоит ли спешно уводить лисят в запасную нору, или странная двуногая уйдет. Шум множества людей, их мерзкий дух, вперемешку с запахом взмыленных лошадей, заставили чету лисиц броситься к потомству. Правда, лисята уже почти взрослые, но все равно, их нужно увести подальше от двуногих.

Девушка снова споткнулась, и со слабым криком растянулась на траве. Со страхом повернулась, перевернулась на бок. С трудом поднялась, чувствуя, как в правой ноге пульсирует боль. Вперед, вперед, нельзя останавливаться. Что это? Опушка? Нет, не похоже.

Она стояла над пропастью, едва успев схватиться за ветку. Далеко внизу, под ногами, несла свои воды широкая мутная река. Серели валуны, впившись в песчаную полосу, а на противоположном берегу темнели заросли камыша. Девушка в отчаянии прикусила губу. Тупик. Может, есть какая-нибудь тропинка, ведущая вниз? Нет, сплошной обрывистый склон, падающий вниз, прямо к камням и песку.

– Вот она! Попалась!

Девушка стерла слезу с щеки, смешав ее с кровью из царапины. Медленно повернулась спиной к пропасти. Прислушалась к еле слышному шуму воды. Холодный ветер налетел внезапно, да так сильно, что она покачнулась, еще крепче вцепившись в ветку. Голоса и звон оружия приближались. Что это будет? Стрела? Копье в живот? А может, ее все-таки захватят в плен? Нет, она свидетельница…

Три вооруженных в масках появились из-за деревьев. Один махнул рукой, свистнул.

– Не дайте ей уйти!

Они говорят на мзумском языке, подумала девушка почти равнодушно. Усталость и боль в ноге, казалось, лишили ее не только последних сил, но и эмоций. Хотя нет, остался страх, давший о себе знать ледяной тяжестью в животе и дрожью в ногах. Впереди смерть. И сзади смерть. Может, прыгнуть? Нет, не хватит духу, не получится… Или попытаться? Дрожа и всхлипывая, девушка сделала шаг к обрыву, не отпуская спасительной ветки.

– Не дури, девка, – проговорил ближайший в маске, поднимая меч и делая им полукруг в воздухе. – Убьешься ведь. Давай лучше руку, мы не сделаем тебе худо, слово рыцаря.

Он лгал. Приказ был четок и не подлежал обсуждению. Девушка должна умереть. Им запретили даже поразвлечься с ней перед тем, как проткнуть мечом. «Рыцарь» сплюнул, осторожно подкрадываясь ближе. Ну, а если сиганет вниз? Ну и ляд с ней тогда, меньше забот будет. Или нет, лучше подождать арбалетчиков. Болт в глаз, и можно идти пить пиво.

Девушка неожиданно вскрикнула, взмахнула руками. Преследователи не успели сказать и слова, как беглянка широко раскрыла глаза и камнем упала вниз, прямо на валуны. Главарь грязно выругался. Осторожно приблизился к пропасти, взглянул вниз, воткнув меч в землю и держась за него. Два других бандита также подошли и уставились вниз.

– Готова шалава.

– И мы ни при чем, клянусь Кудианом!

Главарь долго смотрел вниз. Прищурился, заметив, как рядом с головой девушки растет темное пятно. Кровь. Отлично. Он резко отошел от обрыва, выдернул меч.

– Уходим. Кена, беги, разворачивай остальных.

– Тело оставим?

– Нет времени. Мы рядом с Гордой, а не в лесу у Даугрема. Если появится какой-нибудь разъезд, нам придется худо. Пошли.

Девушка открыла глаза, пошевелилась, но тут же замерла, услышав странный голос, раздавшийся у нее прямо в голове.

– Не двигайся. Хочешь что– то сказать, говори, но только не двигайся. Они смотрят.

– Кто?

– Те, кто преследовал тебя.

Беглянка задрожала, заметив красную лужу возле себя.

– Успокойся, это иллюзия.

– Кто ты? Где ты? Это ты заставила меня прыгнуть, а потом мягко приземлила на землю?

– Слишком много вопросов, милая моя. Хотя, казалось бы, вопросы должна задавать я. Тихо!

– Что?

– Ушли. Лежи и не двигайся.

Когда через некоторое время неведомая спасительница разрешила девушке сесть и взглянуть на нее, боль в ноге, усталость и потрясение при виде той, кто стоял перед ней, все это повергло беглянку в такой шок, что она потеряла сознание. Говорившая с ней вздохнула, еще раз осмотрела обрыв, и уселась на ближайший валун, поджав длинные ноги.

– Да едрит твою налево душу проститутку мать!! – ревел тевад Мурман, подпрыгивая от злости. – Кривоногие болваны, чурбаны неотесанные, мундозвонники траханые! Ну, кто, кто так копье держит, а?! Аристофан, не, ну ты видишь? Стой!! Ногу, ногу держи, едрит твою направо! Ох, клянусь панталонами бабушки, что вылупился, как баран на овцу?! Я те щас копье в задницу вставлю, из тебя выйдет отличный базарный петушок! О, порок, о нравы… Аристофан, налей мне пива. А то я сейчас с ума сойду, клянусь дубом…

Наместник Верхнего тевадства стоически вздохнул, погладил огромный живот и в сердцах воткнул в землю огромный меч. Аристофан, тщедушный глава лакеев светлейшего, бесстрастно держал поднос с пивом и закусками. Мурман протянул за пивом волосатую ручищу, но замер, обернулся на шум.

– Э, а это кто у нас? Зезва, ты, едрит твою душу?! Аристофан, отойди!

– Я, светлейший, – Зезва по прозвищу Ныряльщик перекинул ногу с седла, с любопытством рассматривая не меньше трех сотен копейщиков, замерших перед светлейшим. Солдаты тяжело дышали и имели весьма несчастный вид. – А что это тут, новобранцы? Учения?

– Учения? – фыркнул Мурман. – Ты глянь на этих баранов! Не учения, а мучения, едрит ихню жизнь!

Тевад снова подпрыгнул на месте, колыхнув животом. Потряс кулаками, схватил огромную кружку пива, выпил залпом, страдальчески скривился. Несмотря на довольно прохладный ветер, светлейший щеголял в одной рубахе с расстегнутым воротом и свободных шароварах ярко-желтого цвета. На голове бравого тевада красовался шишак. Из лакеев рядом был лишь невозмутимый Аристофан, но судя по доносившемуся из леса шуму и запаху костра, все остальные слуги находились рядом, причем вовсе не бездельничали. Мурман раздул щеки, отошел в сторону, развязал шнурок на шароварах и принялся отливать на пожелтевшую траву.

– Из этих мундозвонников такие же солдаты, как из меня джуджа! А, едрит твою мать, штаны намочил…Аристофан!

Зезва усмехнулся. Отец Кондрат и Каспер почтительно взирали на наместника, послезав с коней и обнажив головы. Монах даже покачал головой, ознакомившись с мнением тевада насчет «мундозвонного сборища недотраханых козодрючеров». Что касается Каспера, то юноша долго смотрел на тевада широко раскрытыми глазами, но затем, оглянувшись несколько раз на явно веселившегося Зезву, несколько успокоился. Не без сочувствия оглядел скорбные физиономии «козодрючеров», улыбнулся. Мурман уже шел к ним размашистой походкой, хмуря сросшиеся брови, и с мечом на плече.

– Уф, устал, ну! – тевад, прищурившись, окинул взглядом слезшего с Толстика гонца. – Долго тебя не было, сынок. Что, гоняла тебя Ламира туды-сюды, а? Ха-ха, едрит твою душу. А это кто с тобой? Гм!

Пока Зезва представлял своих спутников, Мурман делал вид, что рассматривает мокрое пятно на шароварах, хотя на самом деле пытливо изучал монаха и долговязого юношу, приехавших с гонцом.

– Отче, – кивнул он монаху, осклабившись, – из Орешника, значит, будешь.

– Именно так, сын мой.

– Хорошее у вас там пиво, клянусь дубом, да. А ты, юноша, – Мурман прищурился, оглядывая несколько смутившегося Каспера с головы до ног, – сын Алексиса, значит. Это которого?

– Победителя Сильнейших, – подсказал Зезва.

– Героя Водопадов?! – Мурман впился взглядом в Каспера, схватил за руку. – Похож, едрит твою налево, копия отец, ну! А я смотрю, напоминаешь кого-то. Зезва, сынок, хороших ты себе друзей завел, а? Время не зря терял. Хороший товарищ лучше тысячи окронов, дуб меня дери.

Ныряльщик молча поклонился. Мурман отгрыз кусок ногтя, сплюнул, критически осмотрел палец, наконец, поманил к себе Аристофана.

– Беги, скажи безмозглым баранам, что лакают мое вино в лесочке, чтоб готовили стол. И шустро, а не то, клянусь волосатыми ногами мамочки, отправлю хлев чистить, ага. Ну, ты еще здесь?!

Аристофан убежал, смешно семеня ногами. Мурман засопел, повернулся к Зезве и его друзьям.

– Вот что, господа хорошие. То, что вы за гонца моего по разным оказиям стоите (а до меня доходят слухи), – лучшая рекомендация. Поэтому, без церемоний. Пока мои болваны готовят пожрать, и до того, как я в подробностях узнаю все о ваших приключениях в Цуме, хочу вам кое-что поведать. Как вы, наверное, знаете…а, дуб меня дери! – Мурман ударил себя по лбу ладонью. – Забыл про моих козодрючеров. Уф! Эй вы, бараны! А, ну, копья на пле-е-ечо! Раз-два! В казармы, шагом-марш! Левой, левой, левой! В ногу, в ногу, козотрахеры!! Раз-два, раз-два… В ногу!!!

Когда нестройная толпа новобранцев, неумело сжимая древка копий, почти скрылась за пригорком, вспотевший Мурман вытер лицо рукавом, сплюнул в пыль.

– Бараны тупомозглые! Вот такое теперь поколение, едрит их души через дышло! Видели этих доходяг? Деревенщина!

– Сейчас набор в армию? – осторожно спросил брат Кондрат, провожая копейщиков сочувственным взглядом.

– Нет.

– А почему тогда…

– Потому, что когда будет война, я не хочу, чтоб эти молокососы все до одного полегли в первом же сражении! – Мурман снял шишак, в сердцах бросил на землю. – Вот, пытаюсь вдолбить в их тупые башки, как маршировать, как идти в атаку, как защищаться от кавалерии, как строй, его мать, держать. Трудно, со скрежетом, но учатся помаленьку. Глядишь, и каждый третий ближайшую войну переживет. Да!

– Светлейший тевад считает, что будет война? – спросил Каспер, переглянувшись с отцом Кондратом. Зезва задумчиво жевал травинку, гладя довольно похрапывающего Толстика.

– Будет, сынок, – вздохнул Мурман. – Я смертоубийство окаянное нутром чую. Стараюсь, по мере сил, чтоб не всю молодь в селах поубивало. Ладно, к делу тогда. А то Аристофан уже спешит назад с таким видом, словно банкет накрыл на триста персон… Да будет вам известно, господа, что славный град Горда избран как место проведения грандиозного сборища сильных мира сего. Ну, чего вылупился, Зезва? Рот закрой, муха залетит. Будут делегации из Элигершдада, Баррейна, Рамении, Конфедерации, Кива… Говорят, прибудут даже посланцы Эстана и Аррана. Короче говоря, полный сбор, уф! И, самое главное, своим визитом нас осчастливят представители душевников. Братская встреча, вашу мать.

Зезва раскрыл глаза еще шире. Каспер опустил голову. Брат Кондрат принялся поглаживать дубинку.

– Каково? – вопросил Мурман, делая знак Аристофану не подходить слишком близко. Лакей замер, сверля взглядом пространство перед собой. – Будем обсуждать мирные, мать вашу, инициативы. Про недопущение беспорядков, выловление вооруженных банд, что грабят караваны в Душевном тевадстве. Приятель мой старый, Вож Красень, наверняка, с речью выступит, ха-ха! Ладно, пошли жрать, а то Аристофан уже утомился стоять на ветру. И еще, – тевад ткнул в Зезву пальцем. – Будь готов, что с тобой захотят потолковать кое о чем.

– Кто? – удивился Ныряльщик, выплевывая травинку.

– Увидишь.

– Светлейший, ты же знаешь, я не люблю загадки.

– Сначала поедим, понял?

Слуги во главе с Аристофаном постарались на славу. Обильное угощение, поджидавшее их в лесочке, сподвигло Мурмана довольно потереть руки, а уставших и проголодавшихся путников радостно глотать слюну. Свежая форель, сырные лепешки, овощи и жареная свинина вместе с настоящим махатинским вином и лучшим эстанским пивом надолго заставили их лишь молча работать челюстями под благодушные ухмылки Аристофана и суетившихся взад и вперед лакеев.

– Уф, хорошо! – Мурман погладил живот и громко рыгнул. – Прошу прощения за скудный стол, но я, между прочим, в походных условиях.

– Светлейший изволит шутить? – поднял брови брат Кондрат. – Угощение царское, Ормаз свидетель.

– Да ну, – махнул рукой тевад, – какое там царское? Вот приедем в Горду, попотчую паштетами, рагу, винами с Аррана и настоящей баррейнской черной икрой! Вин подадут побольше да постарее, а не это прошлогоднее.

Мурман умолк и принялся ковыряться в зубах, время от времени бросая на сотрапезников пытливые взгляды. Наконец, выпил еще кружку пива, по размеру не меньше хорошего ведра, и поднялся.

– Пока мои олухи будут убирать, пройдемся друзья по лесочку. Послушаем, как птички поют. Для пищеварения, так сказать.

Зезва хотел было возразить, что птички почти все поулетали уже в теплые края, но промолчал.

– Вчера, – сказал тевад, когда они медленно брели по заросшей дикой ажиной тропинке, – прямо во дворце в Цуме совершено покушение на Данкана. Хм, какая у вас реакция-то спокойная, а? – Мурман прищурил глаз, склонил голову набок. – Не вижу удивления, господа. Молчим? Ладно, продолжу рассказ, который, как я наивно полагал, должен был ввергнуть вас в бездну изумления… Под видом пажа убийца проник во дворец Ламиры, отправил на соль нескольких пажей. Судя по всему, страховидл. Рвахел, скорее всего. У погибших раны от ножей, которыми обычно орудуют восьмирукие. Ага, вижу интерес в ваших глазах, ребятки!

– Дуб меня дери, – прошептал Зезва, – Снеж уже действует. Но откуда он узнал, что это Данкан…

– Что ты там бормочешь? – грозно насупился Мурман. – А ну, выкладывай.

Пока Зезва рассказывал, тевад мрачнел все сильнее и сильнее.

– А известно ли Зезве, рыцарю из Горды, что ваши действия кое-кто может приравнять к государственной измене, э? – процедил Мурман. – Молча-а-ать! А, ладно, едрит вашу мать, ладно…

– Данкан мертв, – сказал брат Кондрат, качая головой. – Да упокоит Ормаз его душу. Конечно, личность странноватая, и…

– Он выжил.

Зезва и отец Кондрат уставились на тевада. Каспер вздохнул.

Данкан Красивый присел на корточки возле скрюченного тела, замер, озираясь. Не глядя, опустил руку. Влага, много влаги. Кровь. Светильники слабо искрились на сквозняке, что гулял по второму этажу Дворца Пажей в Цуме. За окнами шумел дождь, гремел гром. Вспышки молний на один неуловимый миг пронизывали темень ночи, усиливая мечущиеся круги света вокруг светильников иллюзорным светом.

– Кеон, – прошептал паж, опуская глаза на труп. – Восьмой…Все, все мои люди убиты...

Паж поиграл ножами, до рези в глазах вглядываясь в полумрак. Но где же стража? Как убийца проник сюда, каким образом ему удалось пройти мимо Телохранителей незамеченным? А может…Шорох прервал размышления пажа. В последнее мгновение он успел перекувыркнуться через голову и уйти от свистящего ножа, впившегося в стену чуть повыше тела Кеона. Лезвие пронзило штору и хищно задрожало, успокаиваясь. Данкан запаниковал. Он не видел своего врага. А еще ему казалось, что тот играет с ним, как кошка с мышкой. Может, закричать? Но он уже кричал, и никто, никто не пришел к нему на помощь. Так что же? Кто это? Или…Нет, этого не может быть! Керж Удав не станет лишаться такого ценного агента, ни за что на свете! Свист. Данкан вскрикнул от боли, уставился на нож, торчащий из плеча. Дикая боль пронзила, словно ударила мечом. Паж захрипел, опрокинулся на спину, задрыгал ногами, понимая, что представляет собой великолепную мишень. Звук шагов. Данкан стиснул зубы, бросил один за другим два ножа, застонал от нестерпимой боли. Теперь он сможет действовать только левой рукой. Шаги. Паж оперся о здоровую руку, скривил губы. Нужно как-то изловчиться…Он поднялся, заиграл ножом. Мелькнула тень, он вскрикнул, метнул. Ничего. Лязг металла о пол. Мимо. Осталось два ножа…Нужно перевязать рану, иначе он истечет кровью. Как это сделать?

Когда убийца предстал перед ним, Данкану оставалось лишь тихо скулить от ужаса. Рвахел, это рвахел! Мститель. Восьмирукий закрутил, завертел смертоносными лезвиями. Паж в отчаянии бросился к окну, понимая, что не успеет. Споткнулся, растянулся на полу, отчаянным усилием подполз к стене. Боковым зрением заметил яркое сияние, обернулся, вытаращил глаза. Даже боль в плече куда-то ушла. Рвахел отступал, заслонив руками глаза. Еще несколько мгновений, и восьмирукий бежал. До пажа донесся шум шагов, постепенно утихающий, и, наконец, исчезнувший окончательно. Почти теряя сознание от боли и потери крови, Данкан увидел прямо перед собой статного белокурого юношу в плаще и откинутым капюшоном. Неизвестный спаситель медленно подошел к опиравшемуся о стену пажу, присел на корточки. Улыбнулся.

– Данкан Красивый, если не ошибаюсь? – спросил белокурый, чуть прищурив странные, с белой поволокой, глаза. – Паж ?

– Да, – прохрипел Данкан из последних сил.

– Что же это, – продолжал юноша, – так плохо готовят агентов в Элигершдаде, а?

– Кто ты?..

Светловолосый поднялся, накинул капюшон. Глаза с поволокой вспыхнули.

– То есть, – медленно проговорил Зезва, жуя травинку, – рвахел вырезал всю стражу, потом отправил на соль десяток пажей, подкрался уже к Данкану, но убить таки не успел, хоть и продырявил плечо. Храбрый паж собрал все свое мужество, и восьмирукий с позором бежал без оглядки? Гм!

– Настоящий герой, – хохотнул тевад, – прыгнул с койки на горшок! Причем рассказывать ничего не желает. Когда его нашли, он сидел в углу, сжимая рану и что-то лопотал под нос, как ненормальный. Потом, правда, очухался и поведал геройскую историю, как рвахела победил! Ну не едрит твою мать, а?

– Снежный Вихрь убил столько народу, чтобы добраться до Данкана? – спросил отец Кондрат, хмурясь.