Текст книги "Тень на Солнце (СИ)"

Автор книги: Eldar Morgot

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 28 страниц)

Зезва припал на колено, вытер пот со лба, оглянулся. Раздались облегченные вздохи: эры стали понимать, что в этот раз смерть обошла их стороной. Пантелей даже криво усмехнулся в бороду. Ваадж по-прежнему всматривался в темноту, где скрылись очокочи и али. В звенящей тишине до их слуха донеслось отдаленное:

– Ашшшштарт...

– К хижине ведьмы, за мной! – скомандовал Ваадж, и побежал по дороге. Зезва бросился следом. Пантелей раздал пару тумаков и повел эров в арьергарде.

Дорога петляла по лесу, они бежали долго, задыхаясь и падая. Зезва постоянно оглядывался на эров. Те не отставали, а в самом конце колонны, пыхтя словно бык, мчался старый Пантелей.

Ваадж вдруг резко остановился. Зезва чуть не налетел на него. Луна вышла из-за деревьев и залила блеклым свечением опушку, покрытую целым морем ромашек. Множество лепестков смутно белело под ногами, а между цветами узкой змейкой тянулась тропинка, что вела к небольшой аккуратной хижине, стоявшей на другом краю опушки, возле темной стены леса. Где-то рядом взвыл очокоч.

– Спокойно, – задыхаясь, произнес Ваадж. – Они не подойдут, боятся. Смотрите.

Зезва взглянул туда, куда указывал чародей. Над крышей хижины, вокруг дымящейся трубы, металось в лунном свете не меньше десятка али. Они кричали. Зезве почудилось в их крике что-то удивительно человеческое, тоскливое.

– Они кричат от боли, – сказал Ваадж, присматриваясь куда-то.

– От боли? – переспросил Зезва. – Злые духи али чувствуют боль?

– Эти злые духи пришли нам на помощь в лесу, если ты запамятовал. А насчет боли... Они есть сущности потусторонние, но почему, скажи мне ради бога, все люди воображают, что существам Грани недоступно чувствовать боль? Ах, дуб святой!

– Что такое?

– Лошади, Зезва, лошади... Я же просил их, дождитесь нас!

Рядом с хижиной, почти невидимые в темноте, тихо ржали две кобылы. Зезва прищурился, но кроме смутных теней, ничего не разобрал. Ваадж громко вздохнул воздух, вскинул руку, между пальцев чародея снова появилось сияние.

– Арсен и Аштарт ослушались меня. Я вижу лошадей. Они внутри, у Миранды.

– Что предпримем, Ваадж?

Чародей посмотрел на опершегося о палицу Пантелея.

– Окружите хижину. Мы с Зезвой идем внутрь. Если увидите что-то страшное, бегите по дороге домой, не оглядываясь.

– Но...

– Выполняйте, что говорю! Если Миранда нас одолеет, вам останется только бежать!

Пантелей насупился, кивнул. Отошел к эрам. Ваадж повернулся к Зезве.

– Что ж, друг Ныряльщик. Идем.

– Идем, – кивнул Зезва, – но сперва скажешь, кто ты таков на самом деле.

– А ты не догадался?

– Догадался.

– Тогда идем. Не время сейчас разговоры вести.

Зезва некоторое время пристально смотрел на чародея, затем положил меч плашмя на плечо, вздохнул.

– Пошли, чудик. Готовь свои эликсиры.

Они приближались к хижине, мягко ступая по ромашковому ковру.

– Миранда знает про нашу победу?

– Надеюсь, что нет.

– Почему ты так уверен в этом, чудик?

– Потому что я поставил щит.

– А-а-а... ну раз щит поставил, тогда конечно...

– Знаешь, о чем я, Зезва?

– Понятия не имею.

– Тихо! Двери.

Подкравшись к дверям с криво прибитой над ними подковой, они прислушались. Из хижины не доносилось ни звука. Зезва ощупал содержимое сумки. Ваадж поднял меч. Снова голубоватое сияние.

– Хороша магия, – пробормотал Зезва. – Где б и мне такой клинок раздобыть, чтоб светился вместо факела? И в отхожем месте пригодится...

– Меняю, – прошептал Ваадж, улыбнувшись. – Сам знаешь, на что.

– Гм, посмотрим, чудик, посмотрим... Ну, врываемся или как?

– Врываемся.

– С боевым кличем для морального подавления противника или блюдя зловещее молчание?

Ваадж покачал головой, затем кивнул Зезве.

Они ворвались в логово ведьмы: Ваадж, блюдя зловещее молчание, а Зезва с боевым, подавляющим моральное состояние воплем.

В воздухе стоял тяжелый смрад. Тела Арсена и Аштарта без признаков жизни лежали возле пылающего камина. Здесь же в уродливом подобии колыбелек спали Светик и Нази, они даже не проснулись оттого, что в хижину влетело двое взрослых с мечами в руках.

Над пылающим костром склонилась Миранда. Последнее, что успел заметить Зезва перед тем, как кудиан-ведьма обернулась, была длинная скамья со стеклянным куполом, под которым аккуратными стопками лежало десятка два прядей золотых как солнце волос. Зезва проглотил комок. Сияние меча Вааджа усилилось. Миранда дернула хвостом и повернулась, взмыв под потолок. Глаза ведьмы загорелись дьявольским огнём, руки затряслись от ярости, зеленая слюна стала капать из приоткрытых красных губ, между которых желтели кривые прогнившие зубы.

– Вот как, значит, – прошипела ведьма, сверля взглядом Вааджа, – архимаг пожаловал, собственной персоной. Вот кто навел иллюзию на мой шар видения, вот кто отбился от очокочей и крюковиков, вот кто ...

– Довольно, Миранда, – прервал ведьму Ваадж. – Отпусти детей, а также Арсена с Аштартом.

– И вот это, – Зезва указал на пряди волос, его глаза потемнели. – Отдашь тем, кому они принадлежат.

Миранда захихикала. Зезва услышал, как засопел во сне Светик.

– Эти волосики мои, ангелочки! Я, Миранда, властвую над али, что летали к Аштарту! Он не хотел отдавать то, что принадлежит мне по праву! Он обещал детей своих, от девы али рожденных мне отдать на веки вечные. Ибо сказано в Книгах Тьмы: 'отпрыск девы али потусторонней и сына человеческого неведомую чудесную силу таит в себе'. И эту силу...

– Чтобы силу эту достать, – крикнул Ваадж, – должна кудиан-ведьма в полночь призвать Демона Кудиана, чтоб он вселился в ребенка, и тогда получишь ты силу эту чудесную! Кудиан придет в полночь, так запланировала ты, Миранда!

– Кудиан, – прошептал Зезва, облизывая пересохшие губы, – ангел ночи из Грани... Ваадж, не слишком ли мы самонадеянны, а?

– Но ты просчиталась, Миранда, – сказал Ваадж. – И духи али, волосы которых ты украла, точно так же, как Аштарт похитил прядь Златы, они служили тебе, летали стращать людей деревни Убик! Им ты приказывала убивать всех, а Светика и Нази тебе принести! Ты отдала им прядь волос златовласки, жены Аштарта, чтобы погубили али семью, в которой подневольно жила она. Только не учла ты одно обстоятельство, старуха. Обстоятельство это зовется любовью. Нет на свете чар или заклинаний против сей величайшей силы. Злата, дева али, не могла погубить мужа своего, потому что любила его, а родичи ее, али потусторонние, не причинили вреда людям, не погубили никого, лишь стращали да лошадей пугали. А ты бесилась, не понимая, почему не несут али деток, почему до сих пор живы Арсен да Аштарт. Тогда решилась ты сама за дело взяться...

– Продолжай, – прошипела ведьма, яростно вращая глазами.

– ... не несли они к тебе деток малых, потому что речные али, хоть и духи потусторонние, существа из-за Грани, но знают они, что такое любовь и страдания. Страдания, на которые обрекла ты их, тех самых, что плачут от боли над крышей хижины твоей, Миранда! Ради Златы, ради детей своих родных, согласились они муки адские терпеть. Отдавай же все по-хорошему, сдавайся, и я отведу тебя в стольный град, чтобы там...

Миранда подняла руки над головой, скривилась, сцепила ладони. Синяя молния с треском ударила в Вааджа, но чародей поднял меч, и разряд ушел в покрытый грязной соломой пол. Кудиан-ведьма взвыла. Застыла в воздухе.

– Ничего у тебя не выйдет, старая!

Зезва услышал шорох, оглянулся. За их спинами приподнялся люк, что вел в подвал.

– Ваадж! – крикнул он.

Миранда захохотала. Стремительно спикировала к лазу, спряталась за спиной существа, вылезшего оттуда.

– Мхец, – пробормотал Ваадж, сжимая меч. – Весело становится, клянусь дубом!

Зезва похолодел, потому что чудище, за спиной которого хихикала Миранда, могло предвидеться лишь в кошмарном сне. Он только слышал о мхецах, но встретиться лицом к лицу...

Мхец. Огромное, покрытое белой шерстью тело, гигантские руки волочатся прямо по земле. На волосатом лице горят красные как кровь глазищи. Два клыка свисают чуть ли не до подбородка. Гигантский рост, почти в два раза выше человека средней комплекции. Мхец. Лесной. Тот, кого боятся пастушьи псы-волкоборцы.

Мхец раздвинул руки, заревел страшным рыком. Зезва схватился за сумку. И тут Ваадж запел.

Чуд из дубравы, что живет на опушке,

Тот, у которого детки в норушке,

Злые людишки следят за тобой,

Деток хотят зарубить, ты не стой!

В нору свою скорей поспеши,

Шерсти родные комочки спаси!

Злой человек хочет их погубить,

Кровью родною норку залить!

Замерев на месте, мхец как завороженный слушал пение чародея. Зезва не верил своим глазам, потому что две огромные слезы медленно поползли по щекам мхеца.

– Нет! – завизжала Миранда, – Нет!!! Убей их, убей!

Мхец медленно повернулся к Миранде. Взмахнул рукой. Ударил. С диким визгом кудиан-ведьма покатилась вниз, в подвал. Мхец еще раз взглянул на Вааджа, и стремительно выбежал из хижины, лишь громко хлопнула дверь за лесным чудом.

– Зезва! – крикнул Ваадж.

Зезва по прозвищу Ныряльщик уже держал в руке округлый металлический предмет. Он смотрел, как Миранда, дико визжа, показалась из лаза.

– Скорее! – услышал Зезва отчаянный крик чародея. – Я не могу долго держать щит!

Словно во сне, Зезва выдернул из металлического предмета стержень с обручем на конце, резко выбросил руку вперед. Увидел прямо перед собой горящие глаза Миранды. Прикусил губу и засунул предмет прямо за шиворот ведьмы. Та раскрыла рот от удивления. Защитное синее сияние вокруг Зезвы дрогнуло, мигнуло. Ныряльщик вздохнул и сильным ударом ноги отправил Миранду туда, откуда она только что вылезла. Через мгновенье до их слуха донесся глухой стук: это ведьма ударилась о земляной пол подвала. А еще через мгновенье раздался резкий хлопок, затрясся пол, с потолка посыпалась пыль. Зезва отряхнул голову, оглянулся на лежащего на полу Вааджа.

– Вставай, чудик, – засмеялся он, – готова ведьма.

Ваадж взял из камина головешку и опасливо заглянул в подвал.

– Дуб святой, – ошеломленно оглянулся он, – да ее на кусочки разорвало!

– Ага, – зевнул Зезва, – на гуляш!

Пошевелился Арсен, застонал Аштарт, в уродливых ведьмовских колыбелях захныкали, проснувшись, Светик и Нази. Шатаясь, Аштарт подошел к детям, взял на руки. Малышня удивленно таращилась на отца, не понимая, почему тот плачет. Подошел Арсен, зарыдал, обнял сына и внуков. Затем обернулся, улыбаясь сквозь слезы.

– Спасибо вам, господа...

– Вечный ваш я должник! – воскликнул Аштарт. – Как расплатиться с вами, не знаю.

– Не нужно ничего платить, – поморщился Ваадж.

– Благодарите не меня, – улыбнулся Зезва, – а архимага Вааджа. Не знаю только, настоящее ли это имя или нет.

– Настоящее, Ныряльщик. При дворе светлоокой Владычицы Ламиры служу я. Вести, что появилась кудиан-ведьма в Убике, дошли до ушей. Ну и тевад Мурман...

– Дуб ему в зад! – буркнул Зезва.

– ... согласился помочь, отрядив в помощь мне знаменитого своего Ныряльщика.

– Я не знаменитый вовсе, – нахмурился Зезва, но умолк, уставившись на двери, потому что в них стояла золотоволосая прекрасная дева.

– Злата... – прошептал Аштарт потрясенно.

Дева али подошла ближе, ласково улыбаясь. Золотые волосы сверкали, словно блики огня из камина зажгли миллионы маленьких огоньков на ее голове. Белые как снег одеяния шелестели по полу. Али подняла стеклянный колпак, бережно собрала все пряди волос со скамьи. Повернулась и вдруг изменилась в лице, слезы брызнули из прекрасных зеленых глаз. Приняла из рук Аштарта детей, прижала к сердцу.

– Нази, доченька. Светик, сынок, – глотая слезы, прошептала Злата. – Родненькие мои, душеньки мои, звездочки... Мама пришла попрощаться с вами...

Зезва прикусил губу. Защипало в глазах. Аштарт стоял как в столбняке, не сводя глаз с жены. Арсен плакал навзрыд. Ваадж опустил голову.

– ... солнышко мое, Нази. Соколенок мой любимый, Светик... – шептала дева али. – Знайте же, что люблю я вас больше всего на этом свете. Нет во вселенной силы, что причинит вам вред... Когда услышите пение птиц в лесу, знайте, это я пою вам песню. Ветерок подует на вас ласковый, это я ваши волосики тереблю... Мама любит вас, сильно-сильно...

Дети смотрели на Злату и улыбались. Маленькие ручки гладили щеки девы али, и чистые материнские слезы сверкающими жемчужинами блестели на нежной детской коже.

– Я буду там, где вы, родные... Я всегда буду рядом.

Тихо застонав, передала Злата детей своих на руки подошедшему Арсену. Повернулась к Аштарту.

– Злата, любовь моя...

– Аштарт, властитель сердца моего. Когда-то я ненавидела тебя страшной ненавистью, но прошло время, и полюбила тебя дева али, полюбила так, как только может любить живое существо! Я должна идти...

– Нет!

– Я должна... – Злата взяла лицо Аштарта в ладони и поцеловала мужа в губы. – Не может али два раза человеком стать, таков закон наш! Не увидимся мы больше, но знай: охранять я буду вас всегда, до самой вашей смерти. Ибо в бессмертии моем – мое проклятие!

Злата закрыла лицо руками, зарыдала. Мгновенье и прозрачным стало тело девы али, слабо блеснули золотые волосы, растворяясь в воздухе.

– Злата! – Аштарт сделал шаг вперед, протянул руки. Полупрозрачная сущность обвилась вокруг него, застыла на мгновенье и улетела в ночь. Скрипнула дверь.

Шатаясь словно пьяный, юноша подошел к отцу. Старый гамгеон Арсен улыбался детям, которые играли с длинными седыми волосами деда и радостно гукали.

– Она всегда будет с нами, сынок!

Врата раскрылись, как всегда обрушив на Зезву волну боли. Черные круги заплясали перед глазами, он зашатался и рухнул на колени. Голова раскалывалась.

– Как обычно, – пробормотал он, приходя в себя.

Мир Демонов шумел и коптил вокруг. Адское зловоние ударило в нос Зезвы. Мимо него промчалось несколько инфернальных тележек, в которых сидели люди в странных, уродливых одеждах. Один из них высунулся, указал на Ныряльщика пальцем, что-то говоря своим спутникам. Но Зезва торопился, он не мог находиться здесь слишком долго.

Толстый человек в рубахе без рукавов и изображением трилистника на груди смерил Зезву колючим взглядом. Затем улыбнулся, что-то сказал. Его маленькие, бегающие глазки с любопытством взирали на гостя. Посетитель позвенел кошельком, и глаза толстяка зажглись алчностью. Он быстро запер дверь и повел Зезву в отдаленную комнату.

– Мне нужно кое-что, – ответил Зезва, дыша ртом. – Ты меня понимаешь?

Толстяк осклабился, закивал. Морщась от нарастающей головной боли, Ныряльщик подошел к накрытому куском ткани столу, дождался, пока хозяин стащит простыню с содержимого.

– Это, – указал Зезва, – вот это, и это вот тоже… Нет, – он поднял руку, – закрой. Ты же знаешь, я никогда не беру их.

Хозяин разочаровано запер дверцу стеклянного шкафа. Зезва несколько мгновений смотрел на сверкающие железные штуки, что блестели начищенной поверхностью.

– Нет, – повторил он, морщась от приступа боли в висках. – Я же сказал…

Зезва проверил сумку. Все купленное было на месте. Он еще раз пересчитал запасы.

Десять оборонительных, столько же наступательных. Еще разная мелочь, не оружие. Больше ничего. Даже эти адские взрывалки – слишком много. Отец бы не одобрил. Ныряльщик не может злоупотреблять даром Перехода. И даже если бы захотел, то не смог бы… Но Зезва давно не был здесь. Он скривился. Голова раскалывается, курвин корень! Пора назад, пока его не стошнило. Мир демонов смердит.

– Это оно и есть? – спросил Ваадж, опасливо взвешивая в руке металлический предмет.

– Да, – ответил Зезва. – Осторожно! Смотри, аккуратнее с этим стержнем, а не то разлетишься на кусочки как Миранда!

– Очень смешно, – буркнул чародей. Помолчав, отвязал от седла длинные ножны, протянул Зезве.

– Держи, Ныряльщик. Меч теперь твой.

– Спасибо... – Зезва принял оружие, обнажил меч и залюбовался сиянием клинка. – А ты как же?

– Да ладно, – махнул рукой Ваадж. – Я ж чародей. Джуджи сделают мне новый.

– Спасибо... А почему не светится, испортился?

– Да нет! На нелюдь реагирует.

– Ага... то есть, как страховидл ко мне, железяка твоя посинеет сразу?

– Именно так.

Ветер гулял по поверхности Иорки, гоняя игривую рябь от берега к берегу. Пройдясь по воде, он стремительно летел дальше, в дубраву, чтобы громким шелестом ветвей спугнуть распевшихся птиц. Оглашая воздух недовольными криками, птицы взмыли в небо. Ветер некоторое время гнался за ними, весело свистя, а затем вернулся к воде, и робким ураганом налетел на одинокого человека, что понуро стоял возле самой кромки воды. Сбил с него шапку, озорно засвистел и улетел опять к воде, радостно погнав по Иорке новую волну.

Яркое солнце почти скрылось, его слабеющие лучи изо всех сил пытались отвоевать у наступавшей тьмы последний островок света и тепла, но тщетно: ночь уже победно шествовала по земле, и вскоре тьма опустилась на воды реки Иорки. Испугался даже озорник-ветер, притих, затаился среди камышей.

Аштарт смотрел на воду, сжимая в руке поднятую шапку. Его глаза блуждали по реке. Показалась луна. В кустах запел сверчок.

– Злата! – услышал ветер крик человека. Удивившись, он выглянул из камышей, полетел к человеку, обвился вокруг него, зашелестел его плащом.

– Злата! – проговорил Аштарт охрипшим голосом. – Злата...

Ветер умчался. Аштарт присел на берегу, опустил голову. Безучастная вода мягко журчала у его ног. Пел свою песнь сверчок.

*******************************************************

Школяры часто спрашивают меня: кем же на самом деле был Зезва Ныряльщик? Дэвом ли? Аль каджем зловредным? А может, ангелом, на землю нашу грешную сошедшим? Вот что я вам скажу, люди добрые. Не без странностей, уму непостижимых, был этот человек. А кто из нас без греха? Воистину, в каждом человеке сидит маленький, но дэв.

Слова, приписываемые отцу Кондрату, сказанные им наутро после пира у тевада Мурмана.

2. Материнская любовь

Веретено менялось на глазах. Оно росло, увеличивалось, словно тесто, только в десятки раз быстрее. Женщина оглянулась на спящего сына, отступила на шаг, заломила руки. Веретено задрожало.

– Мама? Что ты делаешь, мама?

Женщина вздрогнула и бросилась к постели, где маленький мальчик приподнявшись на локте, непонимающе смотрел на мать.

– Все в порядке, сынок, ложись!

– Мам... мне снился плохой сон...

Женщина оглянулась. Затем присела на краешек постели, погладила сына по голове. Тихо запела колыбельную.

Нана, нана, спи сыночек баю бай...

Нана, нана, спи мой солнечный лучик,

Нана, нана, глазки закрывай,

Нана, нана, побыстрее засыпай...

Когда ребенок, наконец, уснул, женщина осторожно укрыла мальчика одеялом и, крадучись, вернулась к веретену. Огонь в камине почти догорел, но пламя еще боролось, отчаянно пытаясь зацепиться за тлеющую головешку. Женщина смотрела на меняющееся веретено. Ее глаза горели страстью.

Тонкие голоса ворвались в безмятежный сон монаха. Он перевернулся, что-то пробормотал спросонья. Затем сел и некоторое время осоловело пялился на почти погасший костер.

– Дейла Святая и Могучая, сон плохой забери!

С этими словами монах, кряхтя, поднялся и бросил через левое плечо горсть земли. Почесал необъятный живот, зевнул. И тут снова раздался тонкий писк. Святой отец подпрыгнул от неожиданности и забормотал молитву.

Дейла Защитница, матерь Богов,

Та, что на небе и на земле,

Душу мою тебе завещал я

С тех самых пор, как...

Новый стон. Монах вытаращил глаза, пытаясь что-то рассмотреть в окружающей его тьме. Он устроился на ночлег возле самого тракта, улегшись под большим кленом. Теперь он до рези в глазах всматривался в сторону, откуда, как ему показалось, звучали странные голоса.

Наконец, до его слуха донеслось ржание. Монах засопел, решительно сжал посох и пошел на шум.

Большой отряд военных расположился на ночлег прямо вокруг дороги. Спали арбалетчики, укрывшись теплыми шерстяными накидками. Чуть поодаль лежали тяжеловооруженные пехотинцы. Горело два или три костра, возле которых, опершись о копья, спало несколько часовых. Блики пламени играли на ярко-раскрашенных щитах копейщиков, причудливо оттеняя солнечный знак – эмблему Королевства Мзум – украшавший доспехи. Напротив арбалетчиков, на другой стороне тракта, храпело и било ногами десятка два лошадей, привязанных к деревьям. Рядом с ними в разных позах замерли спящие рыцари. Монах судорожно вздохнул и прижался к дереву. Но не беспечность дремлющих часовых заставила его задрожать и опять воззвать к Дейле и Ормазу.

В воздухе над погруженными в сон солдатами парило множество странных созданий.

– Матерь Дейла, – прошептал монах. – Багоны, те, что несут кошмары... Слуги Кудиана, демона из-за Грани...

Бестелесные полупрозрачные сущности взмывали над спящими, водили хороводы, создавали в воздухе странные фигуры, стремительно пикировали вниз, прямо на спящих рыцарей, чтобы через мгновенье снова взмыть вверх. И они пели. Стонали тонкими голосами, выводили мелодию, от которой у монаха затряслись поджилки. Храпели и ржали испуганные лошади. Но спящие не просыпались. Многие ворочались, стонали и что-то невнятно бормотали. Багоны торжествовали. Они продолжали свой адский танец.

Одно из созданий подлетело совсем близко, и замерший на месте монах смог рассмотреть носительницу кошмаров поближе. Сквозь прозрачное, постоянно меняющее форму, тело были видны белесые черви, извивающиеся и сплетающиеся в немыслимые узелки. А еще у багоны было подобие лица – жуткая пародия на человеческое. Расплывчатые очертания носа, глаз, рта и даже ушей. Но все непостоянное, меняющееся и от этого еще более страшное. Монах судорожно вздохнул. Последние остатки мужества покинули его, и он бросился бежать, ломая ветки и спотыкаясь. Багона некоторое время висела в воздухе, словно глядя вслед беглецу, а затем взмыла вверх и помчалась к стонущим во сне арбалетчикам.

Рано утром на дорогу, ведущую в столицу Солнечного Королевства Мзум, из леса выехал всадник на упитанном жеребце невнятно-желтоватой масти. Темные волосы наездника были аккуратно заплетены в косичку, карие глаза казались бесстрастными, но искорки в них выдавали человека энергичного, хотя и слегка невыспавшегося в это летнее утро. Вокруг распевали птицы, летали бабочки, утреннее солнышко ласково светило. Всадник вытащил из седельной сумки початую бутыль и с удовольствием приложился к ней, причмокивая.

Жеребец тихо заржал.

– И не говори, Толстик, – вздохнул Зезва по прозвищу Ныряльщик, зевая и потягиваясь в седле. – Очень спать хочется, клянусь всеми дубами Мзума, Кива и Элигершдада! Что? Тоже хочешь винца? Ничего не скажешь, славное вино делают в Убике!

Толстик помолчал, но затем все-таки согласился с громким фырканьем.

– Отдых? – спросил Зезва. – Уф, неплохо было бы... Как говорит наш новый друг чародей Ваадж, отдохнуть всегда можно, было бы где, как и с кем, ха-ха! Гм, сам поехал куда-то, но не сказал куда! Встретимся, сказал, в тевадстве Мурмана...

Светлейший тевад Мурман опрокинул большую кружку мзумского темного пива, солидно рыгнул и уставился на потупившегося Зезву.

– Славный мой гонец, – протянул тевад, поглаживая свой необъятный живот и делая знак слуге налить еще. Перед светлейшим высилась целая гора соленых раков, которую он уже не без успеха уменьшил на четверть. – Зезва! Ну, как дела в Убике? Что там мой родич гамгеон Арсен?

– Передает вам привет, светлейший тевад, – кисло проговорил Зезва, с вожделением поглядывая на пиво. Он не успел даже поесть с дороги, потому что Мурман велел немедля явиться с докладом о проделанной работе.

– Были сложности? – прищурился тевад.

Хм, Ваадж уже все ему рассказал. Интересно, где чародей?

– Небольшие, светлейший. Пришлось пару чудов успокоить. Но с помощью их чародейства Вааджа...

– Парочку? – воскликнул Мурман, вытирая пену с огромных черных усов. – Битва с очокочами и крюковиками, сражение с высшей кудиан-ведьмой! Да ты скромняга, Зезва!

Зезва дипломатично промолчал.

– Герой! – засмеялся Мурман, прочистив нос. Затем тевад стал очень серьезным. – Убив кудиан-ведьму, ты нажил себе могущественного врага, Зезва...

– Я знаю, светлейший.

– Не перебивай, едрит-твою мать! Налей лучше себе пива. Ага, вижу ты не прочь выпить со старым, толстым, выжившим из ума тевадом... Эй, кто там! Вот ты, ты! Поди сюда, Аристофан. Принеси, дружище, что-нибудь поесть Зезве, а то видишь, еле на ногах стоит... Зезва, садись!

Некоторое время толстяк-тевад молча сверлил Зезву глазами и крутил ус.

– Вот что, сынок, – сказал он, наконец. – Отправив на соль кудиан-ведьму, ты навлек на себя гнев самой Рокапы, архиведьмы из-за Грани... Молчи! Что за привычка перебивать старших?! Я, едрит твою душу, тевад и твой сюзерен! Закрой рот!

– Да молчу я!

– Нет, перебиваешь постоянно... – Мурман одним глотком выпил большую кружку пива и запустил волосатую ручищу в кучу раков.– Уф, вот этот, жирненький...

Зезва ждал, поедая овощное рагу и жареную свинину, которые ему поднес Аристофан, тщедушный слуга в красно-белой ливрее. Мурман удовлетворенно зачавкал. Зезва вздохнул и поднял глаза к потолку. Разговор со светлейшим обычно всегда сопровождался обильными возлияниями и чревоугодием. Зезва не имел ничего против хорошей трапезы, но...

Они сидели в большом зале приемов дворца тевада, что возвышался в самом центре славного города Горда, центра пограничного Верхнего тевадства. Так как Зезва явился после завтрака, но до обеда, Мурман встретил его хоть и за столом, но лишь с пивом и раками. Целая армия подобострастных слуг в красно-белых ливреях стройными рядами окружала стол, за которым сидели Мурман и Зезва. Все стены зала были увешаны портретами знаменитых и не очень предков Мурмана, причем все героические предки щеголяли такими же усами и необъятными животами, как и их славный потомок. Чистая солома устилала каменный пол, а под самым высоченным потолком, над гигантской люстрой, свечи которой зажигали специальными палками-зажигалками, сидели два голубя и о чем-то оживленно переговаривались между собой. Зезва проглотил последний кусок и сделал большой глоток пива.

– Уф, хорошо! – провозгласил, наконец, Мурман, откидываясь на спинку кресла. От раков осталась жалкая кучка. Зезва улыбнулся краешком рта.

– Вернемся к нашим дэвам, друг Зезва, – тевад забарабанил толстыми пальцами по столу. Подскочивший Аристофан вытер светлейшему жирные губы белой салфеткой. Мурман отмахнулся.

– Рокапа не забудет, сынок. Рано или поздно придет мстить за Миранду. Не боишься?

– Боюсь, светлейший.

– Ага, трусишь, значит... Молодец! Только идиоты ничего не боятся. Вот я, – выпятил грудь тевад, – много чего боюсь, но постоянно побеждаю страх! Когда овсянники прорвались у Бродов, а элигерцы их поддержали рыцарской кавалерией, я, совсем еще молодой тевадский сын, командовал махатинскими копейщиками. Ну и...

Зезва вздохнул про себя. Он слышал эту историю тысячу раз.

– ... а тут рменские лучники вышли вперед, а я им ка-а-а-к скомандую: "Едрит вашу мать, огонь!!!" Туча стрел ка-а-а-а-к долбанет прямо по овсянникам, так они, едрит ихню мать и бабушку, побежали, ха-ха!

Зезва ждал, улыбаясь. Слуги во главе с Аристофаном очень натурально изображали восхищение, хотя, как подозревал Зезва, слушали эту историю не тысячу раз, как Зезва, а, пожалуй, миллион.

– Ладно, – прищурился Мурман, – давай докладывай, что там у тебя случилось в Убике. В подробностях только!

Пока Зезва рассказывал, толстый тевад выпил еще две кружки пива и сидел, отдуваясь, сам красный, как рак. Казалось, он не слушал, что говорит Зезва, но это было лишь иллюзией: старый наместник слышал все и несколько раз вставлял едкие замечания.

– Уф, сынок! – покачал Мурман головой, когда Зезва, наконец, умолк. – Удачно ты съездил, ничего не скажешь.

– Светлейший...

– А?

– Вопрос.

– Говори, едрит твою душу.

– Почему Ваадж поехал отдельно от меня?

– О-хо-хо... Аристофан, едрит твою бабушку в дупло! Где пиво?!

Прибежал Аристофан с новым кувшином пенистого напитка. Бухнул на стол, подобострастно склонился.

– Что это за пятна у тебя на ливрее? – грозно спросил Мурман. – Отвечай, бездельник!

– Ваше тевадство... – забормотал Аристофан, отступая к рядам испуганных лакеев.

– Снова пили, – покачал головой Мурман. – О, порок, о, разложение...Зезва, не, ну ты видишь, а? Что творится, клянусь бабушкиными панталонами, уф!

– Ва-а-а-ше тева-а-адство... – еще ниже склонился Аристофан.

– Подождали бы пока светлейший, едрит его дедушку, тевад закончит трапезу с гостем, а потом уж... Потом хоть все тут сожрите! Ох, Зезва, Зезва, посмотри, кем я окружен! Нет, не тот сейчас персонал, не тот... Вот раньше...

Зезва снова сдержал улыбку. Мурман еще некоторое время грозно посматривал на слуг, затем вздохнул и повернулся к Ныряльщику.

– Ваадж занимает нехилую должность при дворе Повелительницы Ламиры, да продлит Светлоокая Дейла её года! Он что-то вроде штатного чародея... Чего кривишься, завидно?

– Нет, светлейший, не завидно.

– Вот... Слухи про али зловредных дошли до двора, ну Ваадж и засветился. Хотя...

– Светлейший?

Мурман нахмурился и снова забарабанил по столу пальцами левой руки. Правая сжимала кружку с пивом.

– Ты в курсе ситуации в Душевном тевадстве?

– Душевники снова мутят? – спросил Зезва.

– Да.. Это поважнее, чем Ваадж, скажу я тебе.

"Он не хочет говорить про Вааджа и его роль при дворе Ламиры",– подумал Зезва.

– Аристофан! – крикнул Мурман зычно, хотя худощавый лакей стоял не далее, чем в двух шагах от стола.

– Ваше тевадство?

– Карты тащи!

– Игральные, светлейший?

– Топографические, баран!

Аристофан убежал и вскоре вернулся, таща целый ворох свитков. Что-то ворча под нос, Мурман вырвал у него карты и разложил их на столе.

– Так, не эта, – приговаривал он, – и не эта... ага! Гляди, Зезва.

Зезва встал со своего места и подошел к Мурману, рассматривавшего затейливо оформленную карту Солнечного Королевства Мзум и сопредельных государств.

– Вот Мзум, – ткнул волосатым пальцем Мурман. – К северу от столицы: наше Верхнее тевадство и Горда, в котором мы с тобой пьем пиво. Еще дальше на север: посты Элигершдада и стоят их войска. Тут, тут и вот тут. Охраняют столицу овсянников Вереск. Вереск со всех сторон окружен селами с преимущественно солнечным населением. С последней войны прошло несколько лет, и большая часть Верхнего тевадства контролируется овсянниками и элигерцами. Они утверждают, что вовсе это не Верхнее тевадство, а независимое государство Овсана. Придурки! Спустились, понимаешь, с гор несколько веков назад, поселились на наших землях и уже объявили их своими! Что ты хмуришься?

– Война с овсянниками была ошибкой, Светлейший, – тихо сказал Зезва. – Чего мы добились? Лишь позволили Элигершдаду укрепить свои позиции. Теперь Директория раздает овсянникам грамоты граждан Элигера. Нельзя было тогда начинать войну...