Текст книги "Тень на Солнце (СИ)"

Автор книги: Eldar Morgot

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 28 страниц)

Где же выход? Крики все ближе. Валун! Толстик протестующе заржал, но все же перепрыгнул огромный камень. Взлетела куча желтых листьев, в темноте похожих на ночных бабочек. Из-за туч показался краешек луны, скупо осветил смутные силуэты деревьев маленькой рощи и овраг, через который скакал Толстик, поднимая кучи листьев. Зезва развернул коня, оглянулся, тяжело дыша. Судя по факелам и крикам, преследователей не меньше дюжины.

– Ты как? – спросил он у Горемыки.

– Могло быть и хуже, рыцарь, – отвечал кузнец, спрыгивая на землю.

– Что ты делаешь?

– Конь устал, нас двоих вез столько времени. Можно, конечно, вести его на поводу, но он будет обузой. Лучше спрятать в роще, – душевник указал на деревья, а потом вернешься за ним. – Ну, чего медлишь, мзумец? Не для этого я показывал дорогу, чтобы сдать своим! Я знаю это место, вон там должен быть ручеек, рядом можно привязать твою лошадь. Роща переходит в старое кладбище.

– Кладбище? – машинально переспросил Зезва, глядя на Толстика.

– Кладбище, – подтвердил кузнец.

Зезва на мгновенье задумался, затем соскочил с седла, перекинул поводья через голову дрожащего жеребца и повел коня за собой, прямо в чернеющие тени рощи, окружавшей овраг со всех сторон. Горемыка прикрывал отступление. Преследователи уже рыскали где-то в начале яра, сверкали факелы и ржали лошади.

– Толстик, – Зезва обнял коня за шею, зарылся пальцами в мокрую от пены гриву, – подождешь меня здесь. Я вернусь, обещаю. Гляди – ручей, напейся. И не дрожи, я приторочил к седлу чеснок и серебряную миску, ни одна ночница не посмеет покуситься на твои бока.

Рыжий жеребец скорбно смотрел, как хозяин скрывается в темноте. Уставшая лошадь вздохнула и припала к журчащей воде. Затем подняла голову, тихо заржала.

– Я думал, они прекратят погоню, – пробормотал Зезва, оглядываясь в темноту, откуда доносился грустный зов брошенного Толстика. – Настойчивый вы народ, душевники...Ах, курвова могила, не дай Ормаз, пропадет лошадка!

Горемыка молчал, прислушиваясь к крикам и шуму. Затем резко свернул направо и принялся взбираться по склону оврага. Пожав плечами, Ныряльщик последовал следом. В темноте они постоянно спотыкались о кочки и камни, и лишь время от времени выглядывающая из облаков луна помогала Горемыке не заблудиться окончательно. Шум погони несколько утих. Оторвались?

– Что это? – остановился Зезва. – Ты куда меня привел, Душевник?

– Другого выхода нет, – тихо сказал Горемыка, – через цвинтарь они не попрут, испугаются. Если пойдем назад – угодим в лапы тех супостатов...

– То ж твои друзья, – прищурился Зезва.

– Изменщики они, – насупился кузнец. – Слово собственное нарушили. Нет у меня таких друзей и не будет. Нужно идти. Пробежим кладбище, и мы в Прибрежном районе!

Видавший виды, покосившийся забор чернел перед ними сгнившими досками. Старые ворота, от которых оставалась одна створка, тихо поскрипывали на слабом ветру. Вторая створка лежала, покрытая ржавчиной и почти скрытая разросшимся кустарником. Где-то самозабвенно ухал филин. Шумели ветками деревья, а ковер из недавно опавших листьев мягко шуршал под ногами. Зловещими тенями высились арки склепов и потрескавшиеся монолиты могильных камней. Пролетела летучая мышь.

– Ну, просто, как в 'Приключениях Мунтиса', – поежился Зезва. – Не хватает, правда, стелющегося по земле тумана...Значит, если минуем кладбище, выйдем прямехонько на Прибрежный район. Верно, душевник?

Горемыка угрюмо кивнул. Он думал от Атери. А еще ему было страшно.

Ныряльщик прислушался. Преследователи совсем стихли. Неужели решили не рисковать, отказавшись от сомнительной прогулки по кладбищу?

– У них, похоже, мозгов хватило, – пробурчал Зезва, подходя к скрипящим полу-воротам. Подумав, вытащил меч. Оружие Вааджа никак не реагировало, и Ныряльщик несколько успокоился. – Ну, пошли, друг Ивар. Так ведь тебя зовут?

Они миновали несколько рядов заброшенных могил и склепов. Ночную тишину нарушали лишь шуршание листьев под ногами и редкое уханье филина, то удалявшееся, то приближавшееся снова.

– Почему кладбище забросили, Горемыка?

– Места не было хоронить.

– Ну, так сравняли б с землей и всего делов.

– Шутишь, мзумец? Кто возьмется мертвяков тревожить?

– А, ну да... И давно уже никого тут не закапывали, а?

– Давно, солнечник. Еще при моем прадеде.

– Значит, точно тут Мунтис подвиги вершил.

– Кто таков этот Мунтис?

– Мзумский оккупант.

Горемыка лишь покачал головой, услышав тихий смех солнечника.

Зезва давно ждал, что меч вот-вот начнет дрожать, поэтому свечение и вибрация не застали его врасплох. Он схватил удивленного Горемыку за руку, призывая к молчанию.

Филина давно не было слышно. Слабый ветерок мерно шевелил ветки и верхушки кустарника. Пахло листьями и сыростью. Закапал дождь, но почти сразу же прекратился, а откуда-то издали донесся еле слышный раскат грома.

– Я лишь удивляюсь, – прошептал Ныряльщик, – почему мы шли так долго без помех. В конце концов, пара ночниц уж точно живет рядом с кладбищем, но... Ах, дуб мне в зад, меч просто горит! Как-то очень уж ярко для падальщиков.

И вправду, лезвие сверкало, словно солнце. Вибрировало так, будто старалось вырваться из слегка дрогнувшей руки Ныряльщика. Пораженный Горемыка отшатнулся от ослепляющего света, но ничего не сказал. Он думал лишь об Атери. Бежать, бежать к Атери. И даже холодный как лед страх, обхвативший его тело липкими щупальцами, не остановит его...

Зезва провел языком по пересохшим губам, но шагу не сбавил. Они уже были в середине цвинтаря, среди особенно тесно громоздившихся склепов и могильных камней. Меч дрожал, как сумасшедший.

– Горемыка!

– Да?

– В Прибрежном районе есть катакомбы?

– Не только в Прибрежном. Они тянутся под всем Цумом и нескольких местах выходят к самому морю. Говорят, что и продолжаются дальше.

– Куда дальше?

– Ну, в море уходят.

– Ага...

Зезва уже давно держал руку внутри сумки, поглаживая круглые тяжелые предметы. Против страховидлов от них мало толку. Впрочем, на кудиан-ведьму Миранду хватило...Вернулся филин, судя по возобновившемуся уханью. Усилился ветер. А когда он сменился ледяным дуновеньем воздуха, Зезва стиснул меч, от которого уже шел жар.

– Что бы не случилось, Горемыка, не сбавляй шагу. Если отстану или что случится, беги, не оглядывайся!

– Шутишь, мзумец?! Да за кого ты меня при...

– За барана, сунувшегося на заброшенный цвинтарь ночью! – рявкнул Зезва. – На кладбище, где явно что-то не так, судя по тому, как беснуется моя железяка! И я такой же баран, курвова могила!

Громкое, закладывающее уши шипение обрушилось со всех сторон.

– Горемыка, бежим!

Они бросились по заросшей травой тропинке, виляя между могильных камней. Луна безучастно наблюдала за призрачной погоней. Боковым зрением Зезва с ужасом заметил новые черные тени, появившиеся слева и справа. Теперь шипение раздавалось не только за спинами задыхавшихся беглецов, но и по бокам. Несколько фигур мчалось параллельным курсом, с явным намерением взять людей в кольцо, отрезать единственный путь к противоположному концу цвинтаря.

– Кто...это... такие...? – Горемыка из последних сил прибавил ходу, больше всего боясь споткнуться.

– Вир...тхи... – отвечал Зезва. – Смерть!..

Снежный Вихрь внимательно посмотрел на бледное лицо человечихи. Затем скользнул взглядом по животу Атери, и снова уставился на лицо. Черныш тихо рявкнул, словно призывая Снежа не торопить хозяйку.

– Нужно идти, – напомнил рвахел мягко, – нас ждут.

Атери открыла глаза. Влажная стена, к которой она прислонилась, холодила спину. С черного потолка капали тяжелые капли. В катакомбах пахло сыростью и грибами. Неровное, волнующееся под порывами ветра пламя факела освещало мрачные заросшие травой стены и черную пропасть тоннеля. Они уже проделали длинный путь, и несколько раз девушка просила своего странного спасителя о передышке. Рвахел сначала возражал, но потом, присмотревшись к Атери и встретившись глазами с Чернышом, согласился.

– Мы ушли недалеко. Виртхи наверняка уже спустились и преследуют нас. Нельзя медлить, человечиха!

– Меня зовут Атери!

– Атери.

Девушка с сожалением оттолкнулась от стены и погладила завилявшего хвостом Черныша. Тошнота отступила. Она повернулась к Снежу.

– Кто ты? Почему спас меня? Кто такие виртхи, и что нужно от меня тому кривоногому человеку?

Снежный Вихрь молчал. Он слушал катакомбы.

– Кажется, я знаю, кто ты такой, – тихо продолжала Атери, – слышала от матери. Рвахел, восьмирукий. Ужас ночи и профессиональный убийца...

Снеж молчал.

– ... живущий далеко в заснеженных и неприступных горных ущельях, – Атери не сводила с восьмирукого взгляда. – И вот он является, чтобы спасти меня от каких-то ужасных существ. А Черныш даже не зарычал на тебя. С ума сойти! И... я хочу, что мы пошли назад.

– Невозможно, – сказал рвахел.

– Почему? – воскликнула девушка. – Там мой дом, вот-вот вернется Горемыка! Слышишь, мой муж должен вернуться!

– Виртхи там.

Атери широко раскрыла глаза, словно до нее только сейчас дошел страшный смысл этих слов.

– Виртхи... – она опять присела, прижала к себе довольно заурчавшего Черныша. – Так как тебя зовут?

– Снежный Вихрь.

– Снежный Вихрь, – повторила девушка. – Странно, но я совсем не боюсь тебя.

– Нужно идти.

Они двинулись дальше. Черныш бежал впереди, то пропадая в темноте, то появляясь снова. Он подбегал к хозяйке, заглядывал ей в лицо и снова бежал вперед. Снеж то и дело оглядывался, нервно перебирая ножи.

– Что-то не так? – поинтересовалась Атери во время очередной остановки.

– Они идут.

Девушка попыталась что-то разглядеть в черноте тоннеля, но так ничего и не увидела. А вот рвахел напряженно всматривался туда. Мелькали ножи.

– Я ничего не вижу.

Снежный Вихрь молча поднялся и принюхался. Черныш вопросительно взглянул на него и умчался вперед. Атери вздохнула и поднялась. Темные круги снова пошли перед глазами, и девушка, охнув, грузно осела на камни. Снеж оглянулся.

– Извини, – прошептала Атери.

Появился Черныш, принюхался и вдруг зарычал. Атери испуганно сжалась. Снеж завертел семью ножами. Восьмая рука сжимала факел. Желтые глаза обратились к напряженно прислушивавшейся девушке.

– Я и Страж видим в темноте, факел нам не нужен. Одна из моих рук занята, хотя я мог бы использовать ее. Огонь я взял исключительно для тебя. Понесешь факел.

– Хорошо, – кивнула солнечница. – Но ты не ответил на вопросы. Почему ты спас меня? Кто или что эти виртхи? Откуда там взялись Шлоф и Деян? И почему Черныш не лает на тебя, в конце концов?! Ну, говори же, не стой, как столб! И Горемыка, мой муж, понимаешь? Горемыка...

Рвахел посмотрел на Черныша. Затем снова в тоннель. И тут Атери услышала. Шипение было еле слышным, но уже различимым. Снеж передал факел девушке, так и не удостоив ее ответами. Восьмой нож сверкнул в освободившейся руке.

– Виртхи. Бежим. Положи руку на ошейник Стража. Вот так. Стой.

Атери взглянула на рвахела исподлобья.

– Как чувствуешь себя?

– Нормально. Идем же! Черныш, рядом...

Тарос Ун, резидент разведывательной миссии в Цуме, старший командор секретных войск Великого Пространства Кив молча наблюдал, как дюжие кивские матросы хлопочут на палубе, готовя судно к отплытию. Ветер попутный, и на рассвете, с помощью Дажбога, они отчалят. Тарос подкрутил рыжий ус, расправил богатырские плечи и зевнул. Ночной Цум темнел перед ним, слегка покачиваясь в такт спокойному морю. Лишь тускло горели огни порта да поблескивали далекие факелы богатых домов, что примыкали к побережью. Накрапывал дождик, стало зябко и сыро. Кивец набросил капюшон. Уже далеко за полночь, но только недавно утихли крики и звон оружия, доносившиеся из города с вечера. Тарос ждал известий с берега.

– Господин?

Тарос Ун обернулся. Перед ним склонился в поклоне молодой моряк.

– Ну?

Матрос лишь указал кивком за борт. Старший командор все понял и быстро зашагал в сторону, куда указывал юнга. Сбросил раскладывающуюся лестницу, сбежал вниз, почти к самой черной, еле шевелящейся воде. Его ждали.

– Командор.

– Рад видеть тебя снова, Марен.

Они помолчали. С берега донесся чей-то истошный крик. Тарос вздрогнул, повел плечами. Возле воды еще прохладнее.

– Виртхи в городе, командор.

– Что?!

– Прошли вечером, через катакомбы.

– Кто призвал их? – воскликнул Тарос.

Собеседник ответил. Зажурчала вода. Кивец скрестил руки на груди, некоторое время размышлял. Затем взглянул на ночной Цум.

– Тарос?

– Да, Марен?

– Прилетела птица.

– Удод?

– Удод, – подтвердил Марен, не сводя глаз с кивца. – Так как? Все-таки отчаливаете?

– У меня приказ, – покачал головой резидент, – на рассвете поднимаем якорь.

– До рассвета есть время.

– Есть, – согласился Тарос, подставляя ладонь под редкие прохладные капли. Марен молча ждал ответа. Тихо журчала вода. С палубы донеслись голоса – боцман распекал провинившегося матроса. Крикнула рядом чайка.

– Марен.

– Да, командор?

Тарос Ун вцепился в поручни с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Марен терпеливо ждал. Наконец, кивец обратил к нему свое круглое лицо.

– Мы подозревали, кто мутит воду в Цуме. Знали, что Керж Удав направил сюда агентов. Несомненно, беспорядки – их рук дело. Директория Элигершдад не успокоится, пока Мзум не погрузится в хаос и войну. Не случайно Ламира решилась-таки прислать своих доверенных людей. Недостаточное и запоздавшее решение, клянусь Дажбогом! И что теперь? Душевники не угомонятся, рано или поздно гнойник лопнет, и вся гниль вылезет наружу.

– Но виртхи? – напомнил Марен.

– Да, – Тарос скривил губы, – знаю, что ты хочешь сказать, мой друг. Эмиссары Вольдемара не могли призвать виртхов. Им нет никакого дела до вражды квешей. Значит...

– Белые квеши, командор?

– Нет, – Тарос Ун покачал головой. Капюшон спал с рыжих волос, и капли дождя омочили лоб кивца. Он провел ладонью по лицу, размазывая влагу. – Уже осень, Марен. Ты не мерзнешь?

– Не мерзну, командор. Наоборот, так даже приятнее. Итак?

– Итак, – вздохнул кивец, – не мне тебе объяснять, кто мог призвать виртхов. Вопрос только – для чего?

– Помощь белым квешам.

– В обмен на что?

Марен молчал. Пенилась вода, мягко омывая борт кивского корабля. Тарос Ун смотрел на Цум, вернее на темное, размытое пятно города, скрытого непроницаемым покровом ночи. Лишь редкие огоньки слабо мерцали в царствующей черноте.

– Великое Пространство Кив, – тихо произнес Тарос Ун, – внимательно следит за делами в Солнечном Королевстве Мзум. И, хотя мы не граничим с владениями Ламиры, отрезанные от границы у Даугрема вклинившейся частью территории Элигера, мы должны быть готовы к любому развитию событий. Понимаешь, Марен? К любому!

– Конечно, кивец. Понимаю. Ведь после Мзума придет ваш черед.

Тарос Ун накинул капюшон. Корабль лениво покачивался под усиливавшимся дождем.

Виртх высоко подпрыгнул. Скрюченное, извивающееся тело перевернулось в воздухе, и с шипением преградило дорогу Зезве. Ныряльщик резко повернул вправо, увлекая за собой Горемыку.

– Спрячь кинжал, – прохрипел Зезва, делая гигантские скачки, – не трать силы, еще успеешь...

Еще два монстра приземлилось перед людьми, отрезая дорогу. Шипение усилилось. На какое-то мгновение Зезва встретился взглядом с одним из виртхов. Красные глаза чудовища вспыхнули. Тонкие, покрытые слизью руки растопырились в разные стороны, из длинных грязно-зеленых пальцев вылезли когти, похожие на острия ножей. Крысиное рыло виртха ощерилось двумя рядами желтых зубов. Хвост бил по земле. Зезва поднял меч Вааджа над головой, чувствуя, как вибрирует оружие. Голубоватый свет, бивший из клинка, освещал сероватые монолиты могильных камней и почерневшие, полуобвалившиеся ограды. Закапал дождь. Зезва и Горемыка стали спина к спине. Виртхи приближались, шипя. Крысоподобные тела припали к земле, некоторые виртхи взобрались на склепы поблизости, и заняли позиции там, сгруппировавшись для прыжка.

– Крысолюды, – прошептал Горемыка, чувствуя, как дрожит спина Зезвы. Или это его бьет дрожь? – Ужас ночи...

– Виртхи, – пробормотал Зезва, медленно поднимая меч над головой и описывая полукруг. – Что, душевник, думал, они только в сказках? Надо же, как повезло, на манер Мунтиса сразимся с водяными! Глядишь, и войдем в историю...Курвова могила!

Три виртха прыгнуло, огласив воздух яростным шипением. Меч Вааджа сверкнул молнией, рубанул по крысиному телу. Зезва развернулся на месте, отпрянул, уклоняясь от второго крысолюда. Первый уже корчился на траве в предсмертных судорогах. Третий напоролся на выставленный кинжал Горемыки. Когти чудовища со скрежетом прошлись по лезвию, виртх по инерции пролетел дальше и встретился с мечом Зезвы. Ныряльщик повернул лезвие, рванул назад, чувствуя, как поднимается волной ярость, вытесняя страх без остатка. Виртх повалился, дергая ногами. Второй крысолюд развернулся, припал к земле четырьмя руками-лапами. Горемыка с истошным криком бросился вперед, вонзил кинжал в зеленую, слизистую руку. Он метил в грудь, но страховидл двигался и реагировал слишком быстро. Виртх зашипел, стремительно перегруппировался, и бросился на душевника, выставив когти. Другие виртхи, окружив свои жертвы, следили за боем, но не нападали все сразу. Три молодых должны сами справиться с едой. Если они потерпят неудачу, тогда старшие вмешаются. Еда не уйдет. Всему свое время.

Зезва атаковал с полуоборота. Крысолюд отбился, выставив когти-ножи. Горемыка попытался напасть, но был отброшен с располосанным плечом. Шипение усилилось. Зезва припал на колено, сделал выпад. Виртх перевернулся в воздухе, атаковал сразу, будто и не приземлялся на мягкую траву. Ныряльщик попятился, едва не опрокинулся навзничь, но выставил меч, отбился с трудом. Крысолюд заверещал, растопырил лапы-ножи и подпрыгнул на месте, раскрыв пасть. Крысиные глаза горели адским огнем. Остальные виртхи подступили уже так близко, что Зезва чувствовал невыносимый смрад, исходивший от них: жуткую вонь сгнившей рыбы и болота. Со стоном поднялся Горемыка, сжимая рваную рану на плече.

– Дуб мне в зад, – прошептал Зезва, затравленно оглядываясь. Выхода не было. Со всех сторон напирали крысолюды с горящими красными глазами. Даже если они прикончат третьего страховидла, что сейчас готовится к атаке, остальные прикончат их. Но почему они не нападают все вместе, сразу? Чего ждут?

Крупный виртх с жемчужным ожерельем на шее что-то прошипел, и молодой крысолюд, только что готовившийся к прыжку, нехотя отступил, не сводя глаз с Зезвы. Виртхи молча смотрели на людей немигающими глазами. Когти-ножи выходили и заходили снова. Зезва вдруг напрягся. Послышалось? Нет! Он схватил Горемыку за локоть. Кузнец поморщился: плечо адски болело.

Из-за покосившегося, полуразваленного склепа появились низкорослые фигуры, замерли за спинами виртхов. Ныряльщик поднял меч над головой. Это еще кто такие? Рядом вскрикнул от изумления Горемыка.

– Шлоф?!

Кривоногий вышел вперед. Крысолюды расступались, шипя и щелкая зубами. Белесые глаза Шлофа на мгновение задержались на виртхе с ожерельем, затем широко раскрылись, заметив кузнеца.

– Надо же, – рука с болезненно-белой кожей и странными, продолговатыми ногтями показалась из бесформенного балахона, указывая на людей, – кузнец Горемыка! Сосед моего приятеля Багша и дружбан Деяна! Какая встреча.

– Деян мне не друг, – тихо проговорил Горемыка, чувствуя, как немеет рука.

– Неважно, – засмеялся Шлоф. – Деяну уже все равно. Думаю, мои верные виртхи славно попировали, ха!

Прислушивавшийся к разговору Зезва вздрогнул и присмотрелся к Шлофу повнимательнее. Затем перевел взгляд на такие же низкорослые фигуры среди нервно переступавших с ноги на ногу виртхов.

– Но, послушай, как же ты... – начал было Горемыка, но осекся, глядя на Шлофа. – Ты...ты...

Шлоф откинул капюшон. Глаза цвета луны впились в кузнеца. Тонкие губы, бледные, без единой кровинки, искривились в улыбке. Усмешка белого квеша походила на оскал волка.

– Говори, человек, куда дел Цветок Эжвана!

– Какой еще цветок? – выкрикнул Горемыка. – О чем ты, Шлоф, я не понимаю...

Шлоф завизжал, взмахнул руками. Зезва заметил блеснувшее в руке кривоногого лезвие и еще выше поднял меч Вааджа.

– Еще один шаг, белый квеш, и пожалеешь, что родился на свет, курвова могила!

– Серьезно? – прошипел Шлоф, совсем как виртх. Лунные глаза прищурились, разглядывая Ныряльщика. Затем его внимание привлек сверкающий голубым сиянием меч. Квеш усмехнулся. – Судя по оружию, ты не простой человек, незнакомец! Я не знаю, как ты оказался здесь и что тебе надо, но одно могу сказать наверняка: зря ты пришел на старое кладбище Цума, зря, клянусь духами коридоров!

– Иди в жопу со своими вонючими коридорами, – посоветовал ему Зезва, выставляя вперед правую ногу. Эта нечисть дорого заплатит за его жизнь, дуб их дери! Ныряльщик покосился на бледного как мел Горемыку. Парня вот жалко. – Ну, чего стоите, уродцы? Вперед, атакуйте, едрит вашу жизнь!!

– Где Цветок?! – потряс белыми руками Шлоф. – Говорите, и ваша смерть будет быстрой и почти безболезненной!

– Пшел в зад, понял?

Шлоф склонил голову набок, улыбнулся, показав два ряда жемчужных зубов. Затем квеш оглянулся на виртха с ожерельем. Тот зашипел, зашевелился. Зезва сглотнул.

– Держись, кузнец, сейчас накинутся.

Что это? Лай? Виртхи забеспокоились. Шлоф припал к земле, прислушался.

– Не может быть, – прошептал Горемыка.

Все случилось так быстро, что впоследствии Зезва никак не мог вспомнить этот момент в подробностях. Черная тень ворвалась в ряды виртхов, рыча и клацая зубами. Заверещал какой-то квеш, опрокидываясь на землю. Тщетно. Зубы вырвали у него кусок горла. Взметнулась фонтаном кровь. Шлоф закричал, указывая на что-то виртху с ожерельем. Но тот ничего не смог ответить, потому что повалился на землю, схватившись за рукоятку метательного ножа, что торчал у него из горла. Засвистели новые ножи, и еще несколько виртхов рухнуло, корчась в судорогах. Черная зловонная кровь залила траву.

– А-а-а-а!! – заорал Зезва, бросаясь в атаку.

Мелькнула неясная фигура. Зезва широко раскрыл глаза и едва успел отбить атаку бросившегося на него квеша. Подземник отскочил, высоко закричал, размахивая кинжалом. И тут же упал, сраженный брошенным в него ножом. Много рук. И ножи. Много ножей. Ныряльщик побежал к Горемыке, сражавшемся с двумя крысолюдами. Рвахел, это же рвахел! Как, откуда, почему... Нет времени думать. Удар! Еще один. Горемыка!

Кузнец отбивался одной рукой. Пронесся призрак с множеством рук, опустошая ряды верещащих виртхов и квешей. Зезва с ужасом увидел, как поднимается виртх с ожерельем, как, шипя, вытаскивает из горла нож. И яростный высокий крик подскочившего к монстру рвахела. Удар, словно молот, вбивает полуизвлеченное лезвие обратно в зеленую шею виртха. Новое шипение, и предводитель крысолюдов снова падает, теперь уже навсегда. Зезва коротко завертел мечом, с криком полоснул по ногам виртха, уклонился от когтей, ткнул коротким ударом острием прямо в крысиную морду. Кровь, кровь. И вонь, непереносимый смрад. Тяжело дышать.

Черныш уже не лаял, лишь утробно рычал. Рвахел вертелся в смертельном танце. Зезва заметил, что две руки чуда безжизненно свисают, и струйка крови стекает по лицу золотоглазого.

– Горемыка!

– Атери?!

Откуда-то издали снова выглянула луна. Призрачный свет осветил падающие капли дождя, причудливыми красками заиграл на лужах крови и листьях. Возле склепа стояла невысокая девушка с длинными черными волосами. Она, не мигая, смотрела на побоище. Черныш залаял, прыгнул к хозяйке, замер у ее ног, угрожающе скаля зубы.

Зезва вдруг очутился лицом к лицу с рвахелом. Ему показалось, что в золотистых глазах чуда мелькнуло изумление. Восьмирукий на мгновение остановился, но тут же опомнился, отбрасывая от себя двух виртхов. Он уже использовал все свои ножи и теперь размахивал четырьмя кинжалами, почерневшими от крови.

Шлоф вскочил на могильную плиту, дал знак. Несколько белых квешей целились из арбалета.

– Цветок Эжвана!! – кричал Шлоф, подпрыгивая на месте. – Вот ОН!!

– Атери! – Горемыка рванулся вперед, неимоверным усилием опрокинул бросившихся на него двух виртхов, зашатался, хватаясь за страшную рану на боку. Зезва в отчаянии бросился на помощь, но несколько крысолюдов преградили ему дорогу, заставив отступать под их натиском. Снежный Вихрь прыгнул, перекувыркнулся в воздухе, рассек голову попавшего под руку белого квеша. Он успел вовремя, двумя взмахами кинжалов свалил виртха. Со вторым справился Зезва. Третий зашипел и попятился, выставив когти.

Белые квеши выстрелили. Болты полетели к замершей от ужаса Атери. Черныш бросился на арбалетчиков, но те уже бежали в темноту, виляя между могильными камнями и градами.

Сухой стук. Болты нашли цель. Теряя сознание, Горемыка успел схватить жену за руку, притянуть к себе и прошептать: 'Атери, любимая...'

– Горемыка!! – закричала Атери, закричала громко, оглушающее, с невыносимой болью. – Горемыка...

Подбежал Зезва. Прыгнул рядом восьмирукий, поднял кинжалы, направил в сторону на подступавших виртхов. На могильном камне бесновался Шлоф.

– Уоха! Цветок Эжвана наш, наш! Этих убить, убить!! Убить их всех!

Вернулись бежавшие было белые квеши. Поредевшие ряды виртхов восстановили порядок и громко шипели, подходя ближе.

– Горемыка... – Атери смотрела, как дождевая вода стекает с болтов, торчащих из тела ее мужа, как смешивается с кровью. – Ивар, муж мой... – повторила она. – Что с тобой... Горемыка!!

Зезва заслонил девушку собой. Снежный Вихрь стал рядом, вытер кровь с лица, покосился на Ныряльщика. Черныш завыл, заскулил, подняв морду кверху, к черному небу, словно призывая луну показаться снова. Ныряльщик повернулся, поискал глазами, увидел Шлофа. Задохнулся от гнева, от всепоглощающей животной ярости. Поднял сверкающий меч над головой и потряс им.

Шлоф улыбался. Один человек готов. Правда, здесь рвахел, но и он ранен. Можно, конечно, было взять его живьем, чтобы выяснить, что он тут делает. Второй человек опасен, но не справится с виртхами, а против арбалетов бессилен. Цветок Эжвана умрет. Белые квеши снова станут править в катакомбах!

– Шлоф!!

Кривоногий оглянулся. Попятился, чуть не упал. Это спасло его от просвистевшей стрелы. Но другие стрелы произвели опустошение в рядах белых квешей, и подземники, не выдержав, побежали. Прятавшиеся в кустарнике лучники Великого Пространства Кив выпускали стрелу за стрелой из своих знаменитых луков. Приказ Тароса Уна был ясен и понятен: убить всех врагов темных. Убедиться, что те побеждают. Затем отступить к морю, погрузиться в шлюпки, добраться до корабля. Доложить. Все просто. Как на учениях.

Промчался удод, спикировал вниз, прямо над головами наступавших черных квешей. Впереди бежал, сжимая короткую алебарду, Амкия. 'Опоздали, опоздали!' – в отчаянии шептал царь черных квешей. Он остановился, взмахнул оружием и закричал снова:

– Шлоф!! Выходи, ночник вонючий! Покажись, трусливая тварь! – взмах алебарды. – Народ Коридоров, туда! Кроши падаль, кроши!!

Шлоф криво усмехнулся, быстро-быстро отполз, поднял голову, перекатился по травяному ковру, затем поднялся и помчался мелкой рысью, смешно размахивая руками. Остатки белых квешей бросились за ним, бросая оружие.

– Царь белых Шлоф, куда же ты?! – взвыл Амкия, бросаясь вперед. Удод летел впереди разъяренного темного квеша, а его воинство грозно топало сзади, чуть поотстав. – Кроши падаль! На соль!

– На соль!! – взревели темные квеши, бросаясь на виртхов.

Зезва уже собирался броситься в бой вслед за рвахелом, но что-то заставило его оглянуться. Атери стояла на коленях перед телом Горемыки, прижав к себе поскуливавшего Черныша. Девушка медленно подняла голову и посмотрела на Ныряльщика. Зезве стало не по себе. Атери уже поднималась на ноги, поворачивая смертельно бледное лицо на с новой силой завязавшееся побоище.

– Цветок Эжвана!! – донесся крик Амкии. – Туда, туда, к ней, спасти, спасти!!

Атери подняла руки на головой. Ее волосы вдруг стали развеваться, хотя ветра не было, лишь капал, не переставая, дождь, то усиливаясь, то ослабевая. Зезва замер, отступил на шаг, потому что в воздухе повеяло ледяным дыханием зимы, а меч Вааджа словно взбесился, будто хотел вырваться из рук.

Виртхи не бежали. Часть крысолюдов схлестнулась с темными квешами, другая половина развернулась и пошла на Зезву и Атери. Где же рвахел? Восьмирукий исчез.

– Цветок Эжвана! – кричал Амкия, размахивая алебардой.

Зезва вдруг понял, что квеш смотрит на Атери. Ныряльщик быстро взглянул на девушку, и бросился ничком на землю. Вовремя.

Жар и пламя. Огромная огненная птица родилась в воздухе над поднятыми руками Атери. Глаза девушки смотрели в пустоту. Пустоту, потому что не видели ничего. Глаза не были нужны. Виртхи остановились, в замешательстве зашипели. Огненная птица превратилась в гигантский багряный цветок. Лепестки набухали, росли, увеличивались, вспыхивая огнями и маленькими пожарами прямо в воздухе, над головой бледной как мел Атери.

– Цветок Эжвана... – прошептал Зезва, отваживаясь выглянуть из ладони. Но тут же зажмурился, потому что огненные лепестки замерли, застыли, затем некоторое время переливались оранжево-пурпурными реками, чтобы в следующее мгновение изрыгнуть красные сверкающие молнии на головы виртхов.

– Ох...– Зезва перекатился по траве, спасаясь от жуткого жара. Черныш сидел возле тела Горемыки и выл, выл, не переставая.

Стена огня смела визжащих, мечущихся крысолюдов. В мгновение ока большая часть монстров превратилась в шипящие, катающиеся по траве клубки ослепительного пламени. Уцелевшие бросились наутек. Темные квеши некоторое время благоговейно смотрели на цветок огня, но затем опомнились и бросились вдогонку, оглашая цвинтарь воинственными криками.

– Они бегут к тем склепам! – закричал Амкия. – Там катакомбы, ведущие к морю. Не дайте водяным уйти! На соль!!

– На соль!! – кровожадно подхватили черные квеши.

Амкия отбросил алебарду, подбежал, огибая догоравшие обуглившиеся остатки виртхов. Зезва сел, бочком отодвинулся от Атери. Но жара уже не было. Огненный цветок исчез. Атери обессилено опустилась на землю, подползла к Горемыке, положила голову ему на грудь и тихо заплакала. Пуще прежнего заскулил Черныш.

– Горемыка, радость моя...твои руки, твои сильные руки...у нас будет маленький, слышишь Горемыка? Ребенок будет у нас...Мой добрый великан, свет моих глаз...мой ласковый медвежонок...пожалуйста, пожалуйста...Горемыка, почему, почему...Дейла, матерь-богиня, за что... Горемыка! Твой взгляд, твое тепло...не покидай меня...

Ныряльщик прикусил губу. Ныла кровоточащая рана на бедре. Шелестел дождь, и тяжелые холодные капли, которым Зезва подставил лицо, смешались со слезами. Подошел Амкия, молча взглянул на незнакомого человека с мечом в руках. Опустился на колени, склонил голову. Сидевший у него на плече удод расправил крылья.