Текст книги "«Химия и жизнь». Фантастика и детектив. 1975-1984"
Автор книги: Джон Рональд Руэл Толкин
Соавторы: Рэй Дуглас Брэдбери,Кир Булычев,Айзек Азимов,Клиффорд Дональд Саймак,Святослав Логинов,Станислав Лем,Роберт Шекли,Михаил Веллер,Пол Уильям Андерсон,Курт Воннегут-мл
Жанры:
Научная фантастика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 72 страниц)
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
За спиной лесника стояла сосна. Не сосна – старое, раздвоенное, подобно лире, дерево со стволом сосны, но вместо игл на ветвях – мелкие узкие листья. На коре была глубокая зарубка, затекшая желтой смолой.
– Это чтобы дорогу обратно найти, – сказал Сергей Иванович. – Такого второго дерева поблизости нету. Вход в шалаш видишь?
Под сучьями и пожухлой листвой чернело пятно входа. Сергей Иванович подобрал разбросанные у шалаша ветки и свалил беспорядочной грудой, маскируя вход.
Было нежарко, но ветер казался сухим и листва была покрыта пылью. В ботинке у меня еще хлюпало.
– Путь один, – сказал лесник. – Через шалаш. Хочешь – проверь.
– Как? – на меня навалилась необъяснимая тупость.
– Обойди, – сказал лесник.
Я обошел шалаш. Он был спрятан в гуще кустов: приходилось нагибаться или отводить рукой ветви. Гудел жук, сквозь листву проглядывало блеклое небо. Я обернулся. Лесник шел за мной, держа ружье на сгибе руки. С задней стороны шалаш был завален сучьями. В щелку между ними я увидел все то же небо.
– Убедился? – спросил Сергей Иванович. – Нет здесь никакого болота. И ни одной елки в округе.
– Убедился, – сказал я.
– Ты здесь со мной, как на выставке с экскурсоводом. А каково мне было в позапрошлом году? Один я был. И знаешь – струсил. Побежал обратно, а дыру потерял. Наверное полчаса по кустам лазил. Ведь я свой лес как пять пальцев знаю. А вижу – не тот лес…
Мы снова вышли на открытое место, перед шалашом. Леснику хотелось, чтобы я понял, каково ему было тогда:
– Я, наверно, тысячу раз тем болотом проходил. Там лисья нора была, – он показал папиросой в сторону шалаша. – На краю низины. Я всю ихнюю лисью семью в лицо узнавал. Краем ходил, а вот на бугор не ходил. Какое-то неладное место, даже не объясню почему. И сейчас уж не помню, зачем меня в этот бурелом понесло. Вижу, чернеется. Как берлога. Но пусто, знаю, что пусто.
– Слушайте, Сергей Иванович, – перебил его я. – А лес когда был повален?
– Лес? Не знаю. Давно. Значит, сунулся я в дыру, меня подхватило, не пойму, то ли медведь, то ли это смерть меня заграбастала. Но обошлось, жив. Вылезаю – дождь идет. А по нашу сторону дождя-то не было… Понимаешь, меня подо Ржевом контузило, еще в сорок первом. Голова до сих пор побаливает. Я решил – вот тебе и последствие…
Порыв сухого ветра пронесся по кустам, они словно забормотали, заскребли ветвями, зашептались сухими листьями.
Сергей Иванович бросил папиросу, загасил ее каблуком. Я заметил, что неподалеку валялось еще несколько окурков, старых, серых – мундштуки у всех одинаково сплющены.
– Пойдем, – сказал Сергей Иванович. – По дороге поговорим. Дела у меня здесь. Люди ждут.
Мы прошли краем широкого поля, заросшего незнакомой высокой травой, по которой волнами гулял ветер, и там, где он пригибал траву, она поворачивалась светлой стороной. Светлые волны бежали к кустам, и казалось, что мы идем по берегу моря.
– Под ноги посматривай, – предупредил Сергей Иванович, – здесь гадов много.
Трава пахла парфюмерно и тяжело. Трава так пахнуть не должна. Где же мы? В саванне? В сельве?..
– Я долго голову ломал, – сказал лесник. – Куда меня угораздило провалиться. В Австралию, что ли? Земля-то круглая?
Последние слова прозвучали вопросом. Сомнение родилось не от невежества, а от избыточного опыта.
– Так и представил себе дырку сквозь весь шарик. Потом передумал.
Ружье вдруг взлетело в его руке и дернулось. Я вздрогнул. Выстрел был короток и негромок – кусты сглотнули эхо. В кустах затрещали ветки и упало что-то тяжелое.
– Спа-койно, – сказал лесник. Он достал патрон, перезарядил ружье и только потом, приказав мне жестом оставаться на месте, вытащил из-за голенища нож и шагнул в кусты.
Теперь он был другой, вернее, уже третий человек. Первого – неуклюжего, староватого, неловкого – я увидел на рынке, в городе. Второй – добрый, домовитый, сильный – остался в доме, с Машей. А третий оказался сухим, ловким и быстрым. Этот, третий, стрелял.
– Коля, – позвал лесник из кустов. – Иди-ка сюда. Погляди, кого я свалил.
Подмяв длинные стебли, лежал большой серый зверь. У него были неправдоподобно длинные ноги, тонкие для крепкого мохнатого торса, и вытянутая вперед, как у борзой, но куда более массивная, почти крокодилья, морда с оскаленными, желтыми клыками.
– Уже прыгнул, – сказал лесник. – Повезло нам, что с первого выстрела взяли. Они живучие.
– Кто это?
– Нскул. Говорят, они домашние раньше были, как собаки. Одичали потом, когда сукры пастухов разорили. А теперь нскул хуже волка. Человека знают, не любят. На человека охотятся.
Лесник ломал ветки, забрасывая ими некуда.
– Скажу своим. Потом заберут. Где-то логово близко. На меня один уже бросался – крупней этого.
– Они по одному ходят?
– Только зимой в стаи собираются… Не бойсь.
Тропа петляла среди редких остролистых деревьев, обогнула неглубокую обширную впадину, заросшую рыжими колючками. Из-за них выглянули концы обгорелых балок.
– Тут раньше жили, – сказал Сергей Иванович. – Так вот, я ведь человек, можно сказать, обыкновенный. Образования не пришлось получить, но повидал всякое. Всю войну прошел. Разные страны повидал. И по-всякому жизнь поворачивалась. Так что не спеши меня судить. Тебе вот сейчас кажется: проще простого – увидел в лесу дыру, другая обстановка, беги, сообщай куда следует, умные люди разберутся. А ведь все же не так просто…
Мы спустились в лощину, по дну которой протекал узкий ручей. Через него было переброшено два бревна.
– Дождей что-то давно не было, – сказал лесник, так говорят о засухе у себя дома, в деревне. – Сперва я хотел раскусить, что к чему. Ведь не в городе живу, там до милиционера добежал – взгляните, гражданин начальник. Значит, езжай в город, за тридцать километров, иди по учреждениям, пороги обивай. А не поверят? Я бы и сам не поверил, и насмешек боюсь. Потому вообще отложил. Увидишь, почему. Можешь – поймешь. Теперь твоя очередь, ты и решай. Только сначала погляди, пойми все, потом решай. Я подозреваю, что не Земля это. Понятно? Чего глядишь как черт на богородицу?
– Почему вы так думаете?
– Звезды не такие и сутки короче. На час, да короче. И другие данные есть… Охотники ко мне тогда еще приезжали. Не столько наохотятся, сколько водки переведут. Один преподаватель там был, из области, я с ним теоретически побеседовал. Я его и так и этак допрашивал, а про дыру ни ни. Я ему: «а если бы так и так?» А он в ответ: «В твоем алкогольном бреду, Сергей, ты видел параллельный мир. Есть такая теория». Сам подливает, а я, значит, в бреду… Слушай. Николай, ты о параллельных мирах слыхал? Как наука на них смотрит?
– Слыхал. Никак не смотрит.
– Будто это такая же Земля, только на ней все чуть иначе. И таких Земель может быть сто… Стоп. Отойди-ка, друг, в сторонку. В кусты. А то испугаешь.
В том месте тропа сливалась с пыльной проселочной дорогой. Послышался скрип колес. Сергей Иванович вышел на дорогу и свистнул. В ответ кто-то сказал: «Эй». Скрип колес оборвался.
Как бы какой-нибудь ндкул не догадался, что я здесь, в кустах, безоружный. Лесник и добежать не успеет. Кора дерева была черной, шершавой. Золотой жучок с длинными, щегольски закрученными усами остановился и стал ощупывать ими мой палец, загородивший дорогу. Параллельный мир… Почему-то меня занимала не столько сущность этого мира, говорить о котором можно будет лишь потом. Я думал о дыре. О двери на болоте. То есть о феномене, который очевиден! В чем сущность этого перехода? Короток ли он, как сам шалаш, или бесконечно длинен? Откуда ощущение падения, невероятной скорости? Занавес или туннель, протянувшийся в пространстве? От природы этой двери зависит и принцип мира, в который мы попали. Если допустить, что это мир параллельный, то о его расположении в пространстве бессмысленно гадать. Если же это мир, существующий в нашей, допустим. Галактике, то каково искривление пространства? Никогда бы не подумал, что придется ломать голову над такими вещами!
– Николай, – окликнул с дороги лесник. – Пойди сюда.
– Иду.
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
В пыли, скрывавшей, будто утренний туман, колеса, возвышалась арба, запряженная нарой маленьких, заморенных – ребра наружу – носорогов. Туловища у носорогов были необычно поджарые, холки потерты ярмом, ноги мохнатые. Серая, ироде собачьей, шерсть облезала клочьями. Над носорогами кружились слепни. У арбы стоял мужчина в серой домотканной одежде, мешком опускавшейся до колен. Он был бос. Увидев меня, он поднял свободную от поводьев руку и приложил к груди. Редкая клочковатая бородка казалась нарисованной неаккуратным ребенком. Зеленые глаза настороженны.
– Приятель мой, – сообщил лесник. – Зуем звать. Я ему сказал, что ты – мой младший брат. Не обидишься?
Зуй переступил босыми ногами по теплой мягкой пыли. Сказал что-то.
– Говорит, что спешить надо. Садись в телегу.
Рюкзак лесника валялся в арбе, на грязной соломе. Я вскарабкался и сел, подобрав ноги. Носороги мерно махали хвостами, отгоняя слепней.
За телегой тянулось облако пыли, арба тащилась медленно, налетевший сзади ветер гнал пыль на нас, и тогда лесник и Зуй скрывались в желтом тумане. Мы ехали мимо скудного, кое-как засеянного поля. На горизонте поднимался столб черного дыма.
– Что это? – спросил я, но Зуй с лесником были заняты разговором и не услышали.
Было в этом что-то от кошмарного сна с преувеличенной точностью деталей – ты понимаешь, что такого быть не может, но стряхнуть наваждение нет сил, и даже растет любопытство, чем же закончится этот нелепый сюжет. Внизу, поднимаясь из пыли, покачивались серые спины носорогов…
– Зуй говорит, вчера приходили сукры, искали меня. – сказал лесник, разминая папиросу.
– Сукры? – уже второй раз я слышал это слово.
– Здешние стражники.
– Чего они стерегут?
– Потом расскажу. Ты учти, Николай: для всех я за лесом живу. Будто там другая страна, но вход в нее запрещенный. Про дверь они, конечно, не знают. Не хотел бы я, чтоб кто из сукров к нам забрался. Помнишь, как Маша на рынке испугалась? Подумала сперва, что ты отсюда.
– А она здесь была?
– Была, была. Конечно была. Не о ней речь. Как быть со всем этим?
– И все-таки, Сергей Иванович, я с вами не согласен. Можно настоять на своем, привести в лес специалистов. Организовали бы…
– Погоди, – лесник закурил, Зуй опасливо поглядел на дым, идущий из рта лесника. – Не могут привыкнуть. Я здесь стараюсь не курить, чтобы суеверия не развивать. И так уж черт те знает чего придумывают. Так вот, ты говоришь: добился бы, организовали бы. Ну ладно, а что дальше? Мне-то будет от ворот поворот. Простите, Сергей Иванович, с вашей необразованностью и алкогольным прошлым, позвольте вам отправиться на заслуженный покой.
– Ну зачем же так.
– А затем. Я бы на месте ученых так же бы рассудил. Этот Сергей Иванович только всю картину портит. Бегает, путает… А ведь ученые тоже не все поймут.
– Чего же они не поймут? – я постарался улыбнуться.
– Жизни им не понять. Мои-то без меня куда? Маша, Зуй, другие? Они же надеются. Если в соседний дом бандюга залез, с ружьем, что будет умнее – бежать, спасать людей или размышлять: «А вдруг он меня из ружья пристрелит?»
– Вряд ли это аргумент. Соседний дом живет по тем же законам, что и ваш. А представьте, что в другой стране…
Лесник выбросил в пыль папиросу.
– Не будем спорить. Я тебя для того и позвал, чтобы ты поглядел, какие здесь бандиты. А если со мной что случится, сам отыщешь…
Арба подпрыгивала на неровностях дороги, пыль скрипела на зубах, в кустарнике у дороги шевелилось что-то большое и темное, кусты трещали и раскачивались, но ни лесник, ни Зуй, не обращали на это внимания.
– Что там? – спросил я.
– Не знаю, – признался лесник. – Иногда бывает такое шевеление. Я как-то хотел поглядеть, а они не пустили. Нельзя близко подходить. А если не подходить, то неопасно.
– Неужели вам не захотелось выяснить?
– Если все выяснять, жизни не хватит… Тебе в соседнем городе все ясно?..
Минут пять мы ехали молча. Потом я спросил:
– А откуда Зуй знал, что мы придем?
– Я на той неделе здесь был. Без предупреждения лучше в деревню не соваться. Сукров можно встретить. Меня они не любят.
Мы догнали стадо. Четыре однорогих, лохматых скотинки плелись по пыли, окруженные кучкой каких-то зверюшек. Голый мальчишка бегал, стегал скотину по бокам, чтобы не мешали нам проехать. Вдруг он замер, увидев меня.
– Курдин сын, – сказал мне лесник. Вытащил из верхнего кармана гимнастерки кусок сахара и кинул его мальчишке.
Кусок сахара сразу перекочевал за щеку пастуху.
– В школу бы ему, – сказал лесник. – Все думал, может, его к нам взять.
– Вы бы, наверно, не только его взяли, – сказал я.
– И не говори. Может, возьму еще…
Дорогу пересекал забор из жердей. Зуй, передав вожжи леснику, спрыгнул с арбы и оттащил несколько жердей в сторону, чтобы освободить проезд. Ставить их на место не стал, за нами шло стадо. Арба перевалила пригорок, и спереди появилась деревня.
Она была обнесена тыном и защищена широким, но, видно, мелким, заросшим ряской рвом. Через ров вел бревенчатый мостик. Ворота в тыне, когда-то прочные, мощные, были полуоткрыты, накренились, уперлись в землю углами.
– Эй! – крикнул Зуй, придерживая носорогов у мостика.
Никто не откликнулся. Деревня словно вымерла. Носороги замешкались, Зуй хлестнул их кнутом. Носороги дернули арбу, она въехала на мост, бревна зашатались, словно собирались раскатиться.
Мы оказались на пыльной, утоптанной площади, на которую со всех сторон глядели, распахнув черные рты дверей, голодные, неухоженные хижины, словно птенцы в гнезде, отчаявшиеся дождаться кормилицу. С тына и соломенных, конусами, крыш взлетели серые птицы и принялись кружить над нами и сухим корявым деревом, возле которого мы остановились.
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
Я знал эту деревню. Она пригрезилась мне на пляже, только я видел ее тогда сверху. И дерево видел.
И человека, висящего на толстом, длинном суку.
Порыв горячего, сухого ветра качнул тело, и оно легко, словно маятник, полетело в нашу сторону. У меня схватило сердце.
Лесник, соскакивая с арбы, подставил руку, и я понял, что это не человек – кукла в человеческий рост, чучело с грубо намалеванным на белой тряпке лицом – два пятна глаз, полоска рта и вертикально к ней – полоса носа. Так рисуют дети.
– Это я, – усмехнулся лесник. – Это меня повесили. Так сказать, заочно, на устрашение врагам.
– Кто повесил?
– Сукры. Давно повесили, весной еще.
Зуй привязал вожжи к стволу. Лесник сиял с арбы рюкзак.
– Очень мною недовольны, – сказал лесник не без гордости. – Вот и пришлось куклу сооружать. Наглядная агитация.
– А почему здесь пусто? – спросил я.
– А кому здесь быть? Какие бабы остались и старики – в поле. Мужиков, кто не скрылся, забрали в гору. Сам понимаешь…
Лесник закинул ружье за плечо и пошел к одному из домов. Я последовал за ним в раскрытую дверь и окунулся в тяжелый, затхлый воздух. Было темно, лишь через дыру в крыше падал свет. Лесник опустил рюкзак на землю.
– День добрый, – сказал он.
Ответа не было. Под стрехой завозилась птица, и оттуда, сверкнув в косом луче света, ко мне спланировало знакомое розовое перышко.
– Как дела? – спросил в темноту лесник.
– Добри день, Серге, – произнес знакомый мне, глубокий, чистый голос. – Как ехал?
Глаза начали привыкать. Лесник поставил ружье в угол, прошел в дальний конец хижины и наклонился над кучей тряпья.
– Хорошо доехал, – сказал он. – Я с братом приехал. Как живешь, Агаш?
– Живу, – ответил тот же голос. – Где брат?
– Иди сюда, Николай, – сказал лесник. – С теткой познакомься.
В куче тряпья полулежала старуха в темной рубахе. Седые волосы были гладко зачесаны, лицо почти без морщин. Тетя Агаш была как две капли воды похожа на мою тетю Алену. Только без очков. Она должна была сейчас улыбнуться и спросить с неистребимой иронией учительницы, знающей, что я не выучил урок: «Без подсказки не можешь?»
– Подойди ближе, – сказала старуха. Она протянула ко мне тонкую сухую руку и дотронулась до лица. Мизинец и безымянный пальцы были отрублены.
– Она не видит, – сказал лесник.
– Твое лицо мне знакомо, – сказала тетя Агаш. – У меня был племянник с твоим лицом. Он взял меч. Его убили, он был умный.
– Я зажгу свечу, – сказал лесник. – Здесь у тебя темно.
– Помнишь, где лежат свечи? Как живет Луш?
Я обернулся к леснику. Лесник зажигал свечу.
– Луш передает тебе привет и подарки, – сказал он.
– Спасибо. Мне ничего не надо. Зуй меня кормит.
Вошел Зуй, он с грохотом ссыпал у глиняного очага посреди хижины охапку дров.
– Будете пить, – сказала тетя Агаш. – Устали. У меня нет ног, – добавила она, повернув ко мне лицо. – Зуй, сделай.
– Агаш по-русски почти как мы с тобой говорит, – сказал лесник. – Одни раз слово услышит и уже помнит. Ты ихнего настоя много не пей. Полчашки и хватит с непривычки. Но бодрость дает.
– Яблоки, яйца – это отсюда?
– Отсюда. Что обыкновенное, я Маше не запрещаю. С деньгами у нас не богато. А ведь здешним помогать надо. Но яйцами я не велел торговать. Строго запретил Из них купу делают – такое лекарство. Но ты же Машу знаешь – своенравная.
В очаге трешали сучья, и на лицо тети Агаш падали отсветы пламени.
Агаш протянула руку за нары, на которых сидела, и достала оттуда две эмалированные кружки. Кружки были наши, обыкновенные. Сергей Иванович сказал:
– Мы сюда много принести не можем. Опасаемся.
– Да, – сказала тетя Агаш. – Нам опасно богатство. Чашки чистые. Курдин сын мыл в горячей воде. Серге боится синей лихорадки. Много людей умерло от синей лихорадки.
– Не за себя боюсь, – сказал лесник. – К нам туда боюсь инфекцию занести.
– Сейчас нет лихорадки, – сказала Агаш. – В нашем роду никто не умер. Серге принес круглые камни.
Я не понял, обернулся к леснику.
– Таблетки принес, – сказал Сергей. – Отправился, понимаешь, в аптеку. Знания у меня в масштабе журнала «Здоровье» – я выписываю. Аспирин взял, тетрациклину немножко, этазол. С антибиотиками я осторожность проявлял, чтобы побочных эффектов не было. Каждую таблетку пополам ломал. Ничего, обошлось.
– Ну, знаете, – сказал я. – Порой я удивляюсь. Вы взрослый человек. Вы же могли повредить. Организмы…
– Я не мог глядеть, как люди помирают, – отрезал лесник.
В его поступках была определенная логика, но правильна ли она?
Я взял кружку с настоем. Настой был теплым, пряным. На дне кружки лежали темные ягодки.
– Пей, не спеши, – сказал лесник. – Я тут человека жду.
Словно услышав его, в хижину вошел человек.
Агаш сказала что-то строгим голосом тети Алены.
– Сердится, что без предупреждения пришел, – пояснил лесник. – А чего сердится? Кривой всегда так. Конспиратор.
Высокий одноглазый мужчина в коротком черном балахоне, подпоясанном ремнем, на котором висел короткий меч, поклонился Агаш. Лесник поднялся и, прижав руку к – сердцу, подошел к пришедшему. Кривой заговорил быстро, швырял словами в лесника. Все замерли.
Лесник переспросил его, на несколько секунд задумался. Потом сказал со злостью, по-русски:
– Говорил же я, предупреждал! Ну что ты будешь делать? – Взгляд скользнул по моему лицу. Но вопрос относился не ко мне. – Я иду. А то их как котят передушат.
– Что случилось? – спросил я.
– Мой брат останется здесь. – лесник подтянул ремень гимнастерки. Остальные молчали. Смотрели из меня. Я был обузой, помехой.
– Вы надолго? – спросил я. Первой реакцией было не согласиться: если все идут, значит и я иду. И в ту же минуту я понял, что надо слушаться Сергея Ивановича, как слушаются проводника в горах. Только неясно, сам-то он знает дорогу?
– Ненадолго, – оказал лесник. – Осложнение получилось. Если что, сам найдешь, куда идти? Дорогу не забыл?
– Может, все-таки с вами?
– По незнанию еще чего натворишь. Ружье тебе оставлю. С ружьем мне нельзя.
– Почему?
– А если оно им в лапы попадет? У меня и так на совести всего достаточно.
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
– Дай мне кружку Серге, – сказала тетя Агаш. – Я допью. Я передал ей теплую кружку.
– Можно я выйду, погляжу вокруг?
– Не ходи далеко, – сказала слепая. – Тебя нельзя видеть.
Я вышел на свежий воздух. Повозка уже переехала мостик и удалялась по дороге, окутанная пылью. Ветер раскачивал куклу. Полоска рта улыбалась. Я заглянул в соседнюю хижину. В ней стоял запах пыльного сена. Одно из бревен потолка рухнуло, и полоса света со взвешенными в ней пылинками лежала на полу, усеянном черепками и щепками. Деревня была наполнена звуками, рожденными ветром, – скрипели жерди и доски, шелестел сор в узкой щелк между домами. Звуки эти были пустыми, нежилыми.
Да, это тебе не просто другой континент. Параллельный мир? Я представил себе, как заезжий охотник, разморенный теплом и водкой, снисходительно растолковывает леснику невесть откуда выкопанную идею о параллельных мирах. Если бы знать, где я, может быть, стало бы яснее, как себя вести. Быть бы устроенным, как Сергей: ему все равно – где…
В трещине глинобитного пола росли грибы. На длинных белых ножках, со шляпками-колпачками, хилые и скучные. Я сорвал одни из грибов, он раскачивался в пальцах… А какие, кстати, грибы в сельве?
Я даже улыбнулся. Меня забавляла косность собственного мышления. Ему подавай какое-нибудь объяснение, которое можно было бы втиснуть в пределы понятного. А если я в понятной сельве? Что тогда изменится? Ветер, ударив, скрипнул задней дверью. В щели виднелась зелень, подсвеченная солнцем.
Я подошел к двери. Она не поддалась. Петли проржавели, словно ею никто не пользовался уже много месяцев. Я шагнул и прошел сквозь стену. Между хижиной и тыном заостренные концы которого поднимались над зеленью, расположился тесный и узкий палисадник тети Алены: несколько кустов и корявая яблоня с зелеными маленькими яблоками. Вспугнутая ворона тяжело и нехотя поднялась с яблони.
Здесь был иной воздух – влажный, ароматный от знакомых земных флоксов, лилий и георгин, поднимавшихся в беспорядке над высокой травой. У одинокого цветущего картофельного куста забредший сюда розовый цыпленок глядел на меня удивленно и осуждающе – кто приглашал тебя? Пчела поднялась с мальвы и, проследив за ее полетом, я увидел в дальнем конце палисадника девушку. Она сидела на высоком венском стуле и читала растрепанную книжку. Девушка была в синем длинном, до самой земли, платье. На голове – белая наколка с красным крестом и белая повязка с таким же крестом на рукаве. Пчела пролетела совсем рядом с ее лицом, и девушка отмахнулась от нее, но не поаняла глаз от книги. Надо было напомнить ей, что уже пора собираться, но почему-то я снова оказался на площади.
Там было пустынно. Ворона сидела на голове повешенной куклы, держа в клюве маленькое зеленое яблоко. Я вернулся к тете Агаш.
– Это ты, младший брат? – спросила она.
– Далеко они поехали?
– В лес. К людям.
– Я ничего не знаю.
– А что можно о нас знать? Зачем хорошо живущим знать о тех, кто живет плохо?
– А мой брат?
– Он знает. Но иногда он как ребенок, он хочет хорошо, а не понимает, что потом будет плохо. Не понимает самых простых вещей. Тебе ясно, мальчик?
– Может быть. А как Сергей к вам пришел?
– Он не сказал тебе?
– Я был далеко. Я вчера к нему приехал.
– Это было давно. – сказала тетя Агаш. Очаг догорал и дымил. – Мои брат был в лесу. На него напал некул. Ты знаешь некула?
– Я видел.
– Серге убил некула. Мой брат долго болел. Он сказал Серге «моя жизнь – твоя жизнь». Ты понимаешь?
– Понимаю.
– Мой род взял Серге. Но сукры могли узнать. Нельзя брать в род чужого. Серге не хотел жить у нас. Он уходил. Никто не говорил сукрам про Серге. Закон сукра нарушил – смерть. Но закон рода нарушил – тоже смерть. Ты понимаешь?
– Понимаю.
– В тот год была лихорадка. Много людей умерло, а много бежало в лес. Когда пришли сукры, не было мужчин, чтобы сторожить ворота. Сукрам нужны были новые люди. Мой сын погиб. Мой брат был убит на пороге дома. Меня бросили умирать, кому нужна старуха? И когда пришел Серге и принес лекарство, мало осталось людей, чтобы есть лекарство. И я сказала Серге: твой брат, мой брат – мертв. Ты мой брат. Ты возьми его дочь Луш. Ты найди сукра, который убил брата, и убей сукра. И все, кто слышал, сказали: «Это нельзя, это запрещает закон. Нас всех убьют». И Серге сказал: «Законы придумали люди. И они их меняют».
– И он убивал?
Мне хотелось, чтобы старуха ответила: «Нет. Сергей не имел права судить и казнить. Даже если ему казалось, что это право дает ему справедливость».
– Он сказал: «Если я убью сукра, придет другой сукр. Только все вместе люди могут прогнать их».
– Правильно. Это ничего не решает.
– А мы ждем, – сказала старуха. – И нас все меньше.
Где-то далеко, за пределами деревни, возник низкий, протяжный звук, словно кто-то отпустил струну контрабаса. Агаш осеклась, невидящие глаза смотрели туда, откуда пришел звук. Пальцы вцепились в тряпку, прикрывавшую колени.
– Что это? – спросил я.
– Трубы, – сказала старуха. – Ты должен уходить. Серге так сказал.
– А где Сергей? Где я найду его?
– Серге в лесу. Они ищут Серге. Уходи. Нельзя спорить с силой…
Звук контрабаса донесся снова. Чуть ближе. Или мне показалось, что ближе?
– Агаш-пато! Агаш-пато!
Вбежал, запыхавшись, мальчишка-пастух, он размахивал кулаками, помогая себе говорить. Старуха слушала, не перебивая. Потом протянула руку. Мальчишка разжал кулак. Там был комочек бумаги. Я расправил его. На листке, вырванном из записной книжки, было крупно, косо, написано:
«Николай, быстро уходи. Не вернусь – позаботься о Маше. Я у нее один. Это приказ».
– Ты уходишь? – спросила Агаш.
Я посмотрел на часы. Чуть больше часа прошло с тех пор, как лесник ушел с мужчинами. Я не мог вернуться один.
– Уходи быстро. – сказала Агаш. – Курдин сын выведет тебя.
– А вы?
Она показала на черную щель позади нар:
– Я спрячусь в яме.
– Я пойду к Сергею, – сказал я. – Он мой брат.
Мальчик топтался у входа, будто хотел убежать, но не смел.
Старуха что-то сказала ему. Потом обернулась ко мне.
– Иди к Серге. Ты мужчина. Я не хочу, чтобы его убили.
– Спасибо, тетя Алена, – сказал я.
Мы выбрались через дыру в стене одной из хижин, сквозь щель в тыне сбежали с холма, вброд перешли мелкий ров и пустились по стерне к голым вершинам скал, торчавшим из далекого леса. Было жарко. Пот стекал по спине, ружье стало тяжелым и горячим. Пыль оседала на мокром от пота лице и попадала в глаза.
Мальчишка бежал впереди, иногда оборачивался, чтобы убедиться, что я не отстал. Страшно худые, раздутые в коленях ноги, мелькали в пыли, волосы стегали пастуха по плечам.
Снова донесся звук трубы, утробный и зловещий. Так близко, словно кто-то невидимый стоял разом. Мальчишка пригнулся и бросился к лесу, петляя как заяц. Вторая труба откликнулась слева. Я побежал за пастухом. Лес приближался медленно, мальчишка далеко опередил меня.
Спереди, оттуда, куда бежал пастух, послышался крик. Я приостановился, но шум в ушах и стук сердца мешали слушать. Кто кричал? Свои? Я был эаесь от силы три часа, но уже делил этот мир на своих и чужих.
Когда я, пригибаясь, добежал до леса, мальчишки нигде не было. И тогда мне стало страшно. Страх был рожден одиночеством. Я поймал себя на том, что стараюсь вспомнить путь назад, к раздвоенной сосне, к двери на болоте, к действительности, где ходят автобусы и тетя Алена то и дело взгладывается в окно, беспокоясь, куда я запропастился. Но что может мне грозить? Что я опоздаю на автобус?
Я выпрямился и замедлил шаги. Я не здешний. Со мной ничего не должно случиться. Надо найти мальчишку. Ему страшнее.
Стрела свистнула над ухом. Сначала я не понял, что это стрела. В меня еще никогда не стреляли из лука. Стрела вонзилась в ствол дерева, и перо на хвосте ее задрожало. Я бросился в чащу, и еще одна стрела чиркнула черной ниткой перед глазами.
Кусты стегали по лицу, ружье мешало бежать, кто-то громко топал сзади, ломая сучья. Земля пошла под уклон, и я не успел понять, что он обрывается вниз.
Я не выпустил из рук ружья и, катясь по висящим над обрывом кустам, ударяясь о торчащие корни, старался ухватиться, удержаться свободной рукой. Больно стукнулся обо что-то лбом и рассек щеку. Мне казалось, что я падаю вечно. Наверно, на какое-то мгновение потерял сознание.
Было больно. Острый сук вонзился в спину, не давал дышать. Я попытался подняться, но сук, прорвав пиджак, держал крепко. Саднило лицо. Я замер. Они могут услышать. Надо тише дышать, медленней. Вроде тихо… Опершись о ружье, я резко приподнялся. Сук оглушительно треснул и отпустил меня.
Я осторожно сел и ощупал ноющую ногу. На икре штанина была разодрана, больно дотронуться. Подтянув ногу к себе – она повиновалась, – я поднялся. Отсюда был виден обрыв. Он оказался невысоким – бесконечен он только для того, кто с него падает. Я заглянул в ствол ружья – не набился ли туда песок. Чисто. Пиджак я оставил под кустом – он разорвался на спине и своих функций более исполнять не мог.
Дорогу я отыскал неподалеку от того места, где она входила в лес. Дорога была исчерчена следами повозок и человеческих ног. Я пошел вглубь леса по ее кромке так, чтобы при первой опасности нырнуть в кусты. Вскоре от дороги отделилась широкая тропа. Именно туда сворачивали следы – в одном месте колесо повозки раздавило оранжевую шляпку гриба.
И тут я увидел мальчишку.
Он лежал лицом вниз, из спины торчали оперения двух черных стрел.
Я отнес мальчика с дороги. Он был совсем легкий и еще теплый.
Я забросал его ветками и пошел дальше. Я был виноват в том, что он погиб. Надо было догнать его и не отпускать от себя. Надо было слушаться лесника… надо… надо… надо…
Вернее всего, этот мир жесток и несправедлив к слабым. И жестокость его обнажена, узаконена и привычна. Ничего удивительного в том, что, попав сюда, лесник принял сторону слабых и враги его деревни стали его врагами. Не от желания покуражиться или проявить доблесть, а просто по ощущению, что иначе нельзя, он стал заниматься их делами, ломать пополам таблетки тетрациклина, воевать с какими-то сукрами, убивать некулов и привозить из нашего мира чайные кружки, не говоря уж о множестве не известных мне дел.
Но насколько объективно разумна его деятельность? Не схож ли он с человеком, рвущим паутину ради спасения попавшей в нее мухи? Что может он сделать здесь и нужен ли он. Справедливость в несправедливом мире нереальна. Он гонится за миражем и не хочет этого видеть… и пашет чужой огород, не опрашивая, для кого. В заочном споре с Сергеем я старался удержаться от эмоций и остаться ученым, старался сначала отыскать цепочки причин и следствий, докопаться до механизма, движущего явлениями, и лишь затем принимать решения.
