Текст книги "«Химия и жизнь». Фантастика и детектив. 1975-1984"
Автор книги: Джон Рональд Руэл Толкин
Соавторы: Рэй Дуглас Брэдбери,Кир Булычев,Айзек Азимов,Клиффорд Дональд Саймак,Святослав Логинов,Станислав Лем,Роберт Шекли,Михаил Веллер,Пол Уильям Андерсон,Курт Воннегут-мл
Жанры:
Научная фантастика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 36 (всего у книги 72 страниц)
№ 6
⠀⠀ ⠀⠀
Рэй БрэдбериНаказание без вины
⠀⠀ ⠀⠀
Ага, вот и табличка: «Марионетки Инкорпорейтед».
– Вы хотите избавиться от жены? – спросил брюнет, сидевший за письменным столом.
– Да. То есть… не совсем так. Я хотел бы…
– Фамилия, имя?
– Ее или мои?
– Ваши.
– Джордж Хилл.
– Адрес?
Он назвал адрес. Человек записывал.
– Имя вашей жены?
– Кэтрин.
– Возраст?
– Тридцать один.
Вопросы сыпались один за другим. Цвет волос, цвет глаз, рост, талия, размер туфель, любимые духи… Нужно было предъявить стереофотоснимок, еще что-то.
Прошел целый час. Джорджа Хилла давно прошиб пот.
– Так. – Черноволосый человек встал и пристально посмотрел на Джорджа. – Вы не передумали?
– Нет.
– Вы знаете, что это противозаконно?
– Да.
– И что фирма не несет ответственности за возможные последствия?
– Ради бога, кончайте скорей, – взмолился Джордж. – Просто душу вымотали с этим допросом…
Человек улыбнулся.
– На изготовление копии потребуется три часа. А вы пока вздремните – это вас успокоит. Третья зеркальная комната слева по коридору.
Джордж медленно, походкой лунатика, побрел в зеркальную комнату. Лег на синюю бархатную кушетку. Тотчас пришли в движение зеркала на потолке. Нежный голос запел: «Спи… спи… спи…»
– Кэтрин, я этого не хотел. Это ты заставила меня прийти сюда… Господи, как это ужасно. Я… хочу домой… Не хочу тебя убивать… – сонно бормотал Джордж.
Зеркала сверкали, бесшумно вращаясь. Он спал.
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
Во сне он видел себя молодым: ему сорок один год. Он и Кэти сбегают вниз по зеленому склону холма, они прилетели на пикник, вертолет стоит неподалеку. Ветер вздымает золотые волосы Кэт. Они целуются и держат друг друга за руки и ничего не едят. Они читают стихи; кажется, они только и делают, что читают стихи. Потом другие картины, еще и еще. Они в самолете. Летят над Грецией, Швейцарией, – а осень, звенящая, ясная осень тысяча девятьсот девяносто седьмого года все тянется, тянется, и они летят, не останавливаясь!
И вдруг – что это? Она и Леонард Фелпс. Как это случилось? Джордж громко застонал. Откуда взялся этот Фелпс? Кто ему позволил?.. Неужели все это из-за разницы в возрасте? Кэти так молода, ей нет еще двадцати восьми. И все-таки.
Это злое видение навсегда отпечаталось в его памяти. Фелпс и она в парке за городом. Джордж вышел из-за деревьев как раз в ту минуту, когда они…
Драка и попытка убить Фелпса.
А потом – пустые, бесконечные дни.
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
– Мистер Хилл, все для вас приготовлено.
Он тяжело поднялся с кушетки. Оглядел себя в высоких, неподвижных теперь зеркалах. Да, вид у него на все пятьдесят. Какая ужасная ошибка. Мужчине его возраста и его комплекции взять себе молодую жену – ведь это все равно что пытаться удержать в руках солнечный зайчик. Он с отвращением разглядывал себя. Живот. Подбородок. Седые волосы.
Черноволосый человек подвел его к другой двери.
У Джорджа перехватило дыхание.
– Но это же комната Кэтрин!
– Фирма старается максимально удовлетворить запросы клиентов.
Ее вещи. Ее безделушки. Все – точь-в-точь.
Джордж Хилл подписал чек на десять тысяч долларов. Человек удалился.
В комнате было уютно, тепло.
Он опустился на банкетку. Слава богу, денег у него много. Такие, как он, могут позволить себе роскошь «очищающего убийства». Насилие без насилия. Убийство без смерти. Джордж Хилл почувствовал облегчение. Вдруг пришло спокойствие. Он смотрел не отрываясь на дверь. Наконец-то. Он ждал этой минуты долгие месяцы. Сейчас, в следующее мгновение, в комнату Кзтрин войдет прекрасный робот, игрушка, управляемая невидимыми нитями, и…
– Здравствуй, Джордж.
– Кэт?
Он вскочил.
– Кэти! – прошептал он.
Она стояла в дверях. На ней струящееся зеленое платье, на ногах – золотые сандалии. Волосы светлыми волнами облегали шею, глаза сияли радостной голубизной.
Он не мог вымолвить ни слева. Наконец, произнес:
– Ты прекрасна.
– Разве я была когда-нибудь другой?
– Дай мне поглядеть на тебя, – сказал он глухим, чужим голосом.
И он простер к ней руки, боязливо, не веря самому себе. Сердце билось, как бабочка о стекло. Он шагнул вперед, точно в водолазном костюме, под толщей воды. Он обошел ее вокруг, робко прикасаясь к ее телу.
– Ты как будто видишь меня впервые. Мало нагляделся на меня за все годы?
– Мало. Мало… – сказал Джордж, и глаза его налились слезами.
– О чем ты хотел говорить со мной?
– Сейчас. Подожди немного.
Он сел, прижимая дрожащие руки к груди. Крепко зажмурился.
– Это непостижимо. Может, и это сон? Как они сумели тебя сделать?
– Нам запрещено говорить об этом. Нарушается иллюзия.
– Какое-то колдовство.
– Нет, наука.
Руки у нее были теплые. Покрытые лаком ногти – само совершенство. И никаких швов, ничего искусственного. Он смотрел на нее, и в ушах звучали строки из «Песни песней» – те, что они читали вместе в счастливые и далекие дни. «О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! Глаза твои голубиные под кудрями твоими… Как лента алая, губы твои, и уста твои любезны… Два сосца твои, как двойни молодой серны, пасущиеся между лилиями… Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе».
– Джордж.
– Что?
Ему захотелось поцеловать ее.
«…мед и молоко под языком твоим, и благоухание одежды твоей подобно благоуханию Ливана».
– Джордж!
Оглушительный звон в ушах. Комната плывет перед глазами.
– Да, да. Сейчас. Одну минуту… – Он замотал головой, силясь стряхнуть наваждение.
«О, как прекрасны ноги твои в сандалиях, дщерь именитая! Округление бедр твоих, как ожерелье, дело рук искусного художника…».
Как они сумели смастерить все это? И так быстро! За три часа, пока он спал… Тончайшие часовые пружинки, алмазы, блестки. Жидкое серебро… А ее волосы? Какие кибернетические насекомые прядут эту бледно-золотую нить?
– Если ты будешь так пялиться на меня, уйду.
– Нет. Не уходи.
– Тогда ближе к делу, – холодно сказала она. – Ты хотел говорить со мной о Леонарде.
– Сейчас. Подожди минуту.
От его ярости ничего не осталось. Все рассеялось, когда он ее увидел. Джордж Хилл чувствовал себя нашкодившим мальчишкой.
– Зачем ты сюда пришел? – спросила она.
– Кэт, прошу тебя…
– Нет, отвечай. Тебя интересует Леонард? Ты знаешь: я его люблю.
– Кэт, не надо! – взмолился он.
Она продолжала:
– Я все время с ним. Мы объехали все места, где я когда-то любила тебя… Это была ошибка. А теперь… Помнишь лужайку на Монте-Верде? Мы были там на днях. Месяц назад мы летали в Афины, взяли с собой ящик шампанского.
– Ты не виновата, нет, не виновата! – Он смотрел на нее в упор. – Ты другая, ты… не она. Это она всему виной. А ты – ты тут ни при чем.
– Ты бредишь, – резко сказала женщина. – Я и есть она, и никакой другой быть не может. Во мне нет ни одной частички, которая была бы чужда ей. Мы с ней одно и то же.
– Но ты не вела себя так, как она.
– Я вела себя именно так. Я целовала его.
– Ты не могла. Ты только что родилась!
– Допустим. Но я родилась из ее прошлого. И из твоей памяти!
– Послушай, – говорил он, – может быть, как-нибудь… ну, заплатить побольше, что ли? И увезти тебя отсюда? Мы улетим к черту на кулички, в Париж, в Мельбурн, куда хочешь!
Она рассмеялась.
– Куклы не продаются. Поглядел – и хватит с тебя.
– У меня много денег!
Она покачала головой. – Это ничего не значит. Уже пробовали. Ты знаешь, даже то, что делается, – нарушение закона. Власти терпят нас до поры до времени.
– Кэти, я хочу одного – быть с тобой.
– Это невозможно, ведь я та же самая Кэти. А кроме того, конкуренция – сам понимаешь. Кукол нельзя вывозить из здания фирмы: начнут копаться, раскроют наши секреты. И вообще хватит об этом. Я тебя предупреждала – не говорить о таких вещах. Пропадет вся иллюзия. Останешься неудовлетворенным. Ты деньги заплатил – делай то, за чем пришел.
– Кэти, я не хочу тебя убивать!
– Нет, хочешь, хочешь! Ты просто подавляешь в себе это желание.
– Не надо было мне приходить сюда. Ты так хороша!
– Хороша, да не для тебя.
– Замолчи.
– Завтра мы вылетаем с Леонардом в Париж.
– Ты слышала, что я сказал?
– А оттуда в Стокгольм, – она весело рассмеялась и потрепала его по щеке. – Так-то, мой толстячок.
Темное чувство зашевелилось в нем. Он стиснул зубы. И в то же время он отлично понимал, что происходит. Горечь и ненависть, пульсирующие в глубинах мозга, посылали оттуда свои сигналы, и тончайшие телепатические приемники в феноменальном механизме ее головы улавливали их. Марионетка! Это он управлял ее телом, он подсказывал ей все ее реплики.
– Старикашка. А ведь когда-то был ничего.
– Остановись, Кзт.
– Ты стар, а мне только тридцать один год. Эх, ты. Думал, я с тобой век проживу? Да знаешь ли ты, сколько на свете мужчин, которым ты в подметки не годишься!
Он вынул из кармана пистолет, не глядя на нее.
– Кэтрин.
– «Голова его – чистое золото…» – прошептала она.
– Кэтрин, замолчи!
– «…На ложе моем искала я того, которого любит душа моя, искала его и не нашла. Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям, и буду искать того, которого любит душа моя».
Откуда она знала эти слова? Они звучали и ныли в его мозгу, как она могла их услышать?
– Кэти, – сказал Джордж и с усилием потер лоб. – Не заставляй меня выстрелить. Не заставляй меня.
– «Щеки его – цветник ароматный… – бормотала она, закрыв глаза. – Живот его, как изваянный из слоновой кости… Голени его – мраморные столпы…»
– Кэти! – яростно крикнул он.
– «Уста его – сладость…»
Выстрел.
– «…вот кто мой возлюбленный!..»
Второй выстрел.
Она упала. Ее бесчувственный рот был приоткрыт, и какой-то механизм, уже безнадежно изуродованный, все еще действовал, заставляя ее повторять: «Возлюбленный, возлюбленный…»
Джордж Хилл опустился в кресло.
Кто-то приложил холодную влажную ткань к его лбу, и он очнулся.
– Все в порядке, – сказал черноволосый человек.
– Кончено? – прошептал Джордж.
Человек кивнул.
Джордж взглянул на свои ботинки. Он помнил, что они были испачканы. Сейчас они блестели, как зеркало. Все было прибрано, нигде ни пятнышка.
– Мне надо идти, – сказал Хилл.
– Если вы чувствуете себя в силах…
– Вполне. – Он встал. – Уеду куда-нибудь. Начну все сначала. Звонить Кзти, наверное, не стоит, встречаться с ней – тем более.
– Вашей Кэти нет в живых.
– Ах, да, конечно, я же убил ее. Господи. Кровь потекла совсем как настоящая.
– Мы очень гордимся этим нюансом.
Джордж Хилл вошел в лифт и через минуту был уже на улице. Накрапывал дождик. Ему захотелось пройтись по городу, бродить долго-долго… Ревность, жажда мести – все, что тяготило его, было начисто смыто. Как будто в его душе произвели такую же уборку, как в комнате, где только что совершилось убийство. Если бы настоящая Кэти появилась сейчас перед ним, он лишь молча преклонил бы перед ней колени. Она была мертва – он сделал то, что хотел. И осталась жива. В конце концов, назначение этих кукол и состоит в том, чтобы предупреждать реальные преступления. Захотелось… убить кого-нибудь, вот и отыграйся на манекене. Дождь стекал с полей его шляпы. Джордж Хилл остановился у края тротуара и смотрел на проносящиеся мимо машины.
– Мистер Хилл? – сказал голос рядом с ним.
Он обернулся.
– В чем дело?
На его руке замкнулся браслет наручников.
– Извините, сэр. Вы арестованы.
– Но…
– Попрошу следовать за мной. Сэм, ступайте вперед.
– Вы не имеете права.
– Мистер Хилл, закон есть закон. Вы подозреваетесь в убийстве.
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
Дождь лил целую неделю; он и сейчас струится за окнами. Джордж просунул руки через решетку: ему хотелось поймать капли дождя.
Ключ заскрежетал в замочной скважине, но он не пошевелился. Адвокат вошел в камеру.
– Ничего не вышло. Просьба о помиловании отклонена.
– Я не убийца. Это была просто кукла, – сказал Хилл, глядя в окно.
– Да, но… Таков закон, вы знаете. И они тоже, вся эта компания «Марионетки Инкорпорейтед». Все приговорены. Директор уже того. – Адвокат провел пальцем по шее. – Боюсь, что ваша очередь сегодня ночью.
– Благодарю вас, – сказал Хилл. – Вы сделали все, что могли. Выходит, это все-таки убийство? Даже если я убил не живого человека, а его макет. Так, что ли?
– Тут сыграл роль неудачный момент, – сказал адвокат. – Несколько лет назад вам не вынесли бы смертного приговора. А сейчас им нужен предметный урок – так сказать, для острастки. Ажиотаж вокруг этих кукол принял прямо-таки фантастические размеры… Надо припугнуть публику, иначе бог знает до чего мы докатимся. – Адвокат вздохнул. – Палата приняла закон о живых роботах. Под действие этого закона вы и подпали.
– Что же, – сказал Хилл, – может, они в чем-то и правы.
Я рад, что вы понимаете позицию правосудия.
– Видите ли, – продолжал Хилл, – я тут сижу и думаю… Нельзя же, в самом деле, поощрять насилие – даже условное. Я и сам чувствовал себя преступником. Странно, не правда ли? Странно чувствовать себя виновным, когда вроде бы и нет оснований для этого…
– К сожалению, мне пора. Может быть, у вас есть поручения?
– Спасибо, мне ничего не нужно.
– Прощайте, мистер Хилл.
Дверь захлопнулась, Джордж все так же стоял на стуле у окна, высунув руки за решетку. Потом на стене вспыхнула красная лампочка, и голос из репродуктора сказал:
– Мистер Хилл, здесь ваша жена. Она просит свидания с вами.
Он схватился за стальные прутья. «Ее нет в живых, – подумал он. – Для меня она мертва».
– Мистер Хилл, – окликнул голос.
– Ее нет в живых. Я убил ее.
– Миссис Хилл ожидает здесь. Вы хотите ее видеть?
– Я видел, как она упала. Я застрелил ее.
– Мистер Хилл, вы слышите меня?
– Да! – закричал он. – Слышу, черт вас подери! Оставьте меня в покое! Я не хочу ее видеть, она мертва!
Пауза.
– Прошу прощения, мистер Хилл, – проговорил голос.
Лампочка погасла.
Он стоял на стуле, а дождь лил и лил. Внизу открылась дверь, и из канцелярии вышли две фигуры в плащах с капюшонами. Они перешли улицу и, повернувшись, стали разглядывать фасад тюрьмы. Это была Кэти. Он узнал и ее спутника: Леонард Фелпс.
– Кэти, – еле слышно позвал Джордж.
Она отвернулась. Неизвестно, слышала ли она его. Мужчина взял ее под руку. Они побежали под черным дождем по тротуару и на углу сели в машину.
– Кэти, Кэти! – кричал он, тряс прутья решетки и колотил ладонями по бетонному подоконнику. – Она жива! Я никого не убивал, это все шутка, ошибка! Эй, кто там! Откройте!..
Он бегал по камере, стучал кулаками в дверь, снова подбежал к окну, вскочил на стул.
Автомобиль еще стоял на углу.
– Кэти, вернись! Кзти! Ты не оставишь меня здесь!
Вспыхнули красные хвостовые огни, и машина исчезла, растворилась за мглистой завесой дождя.
Вошли надзиратели и схватили его, а он все продолжал кричать.
⠀⠀ ⠀⠀
Перевод Я. Берлина
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
Игрушки для взрослых
⠀⠀ ⠀⠀
Читая новеллу Рэя Брэдбери «Наказание без вины» («Pnishment Without Crimе»), задаешь себе один вопрос за другим. Что хотел сказать писатель? В самом заголовке заключен как бы двойной смысл. Наказана кукла и наказан человек, ее наказавший. Кукла, естественно, ни в чем не виновата. Человек – по крайней мере формально – тоже не виноват. Или все же виноват?
В этом заголовке можно усмотреть намек на Достоевского, однако первые страницы рассказа заставляют вспомнить не Раскольникова, а нечто другое – мальчика для битья у Марка Твена или даже совсем не выдуманную японскую куклу, изображающую мастера. Стоит этот «мастер» где-нибудь на видном месте, у входа в цех, и каждый рабочий, которого обидел настоящий мастер, может подойти к манекену и отвести душу, избив его всласть дубиной. Кукла-громоотвод! Блестящая идея.
Но зачем же тогда понадобилось Брэдбери превращать дубинку в пистолет, зачем он заменил поролоновую куклу для битья живой куклой для убийства? Уж не хотят ли нас в самом деле убедить, что мы должны отвечать за судьбу того, что мы создаем, именно потому, что создания наши стали слишком походить на живую, естественную действительность?
Человек растерянно следит за тем, как растут не по дням, а по часам детища его разума, творения его рук. Технические игрушки, всякие ковры-самолеты и скатерти-самобранки, перестали забавлять. Дитя выросло, и вместе с ним чудовищно повзрослели его куклы. Никогда еще человеческая мысль – мысль ученого, инженера, изобретателя – не была столь могущественной. Мы слышим вокруг – весомой ценностью становятся патенты, лицензии, всяческие «know how». Мы слышим – великой преобразующей силой стала наука. Мысль стремительно обрастает плотью – она может стать панацеей, может стать и нейтронной бомбой. Если человек творит по своему образу и подобию бога, то ведь можно смастерить и дьявола.
Конечно, художественное произведение – не ученый трактат. Оно допускает множество толкований, и у разных людей может возбудить самые разные вопросы. Например, о нормах этики в общении разума с его искусственным подобием. И уж тогда не уйти от главной проблемы – о границах ответственности человека: вряд ли рукотворный разум заставит себя ждать бесконечно, раз уже создан искусственный ген.
В. Рич
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
№ 7
⠀⠀ ⠀⠀
Роберт ШеклиДоктор Вампир и его друзья
⠀⠀ ⠀⠀
Думается, здесь я безопасности. Живу теперь в небольшой квартире северо-восточнее Сокало, в одном из самых старых кварталов Мехико-сити. Как всякого иностранца, меня вначале поразило, до чего страна эта на первый взгляд напоминает Испанию, а на самом деле совсем другая. В Мадриде улицы – лабиринт, который затягивает тебя все глубже, к потаенной сердцевине, тщательно оберегающей свои скучные секреты. Привычка скрывать обыденное, несомненно, унаследована от мавров. А вот улицы Мехико – это лабиринт наизнанку, они ведут вовне, к горам, на простор, к откровениям, которые, однако же, навсегда остаются неуловимыми. Мехико словно бы ничего не скрывает, но все в нем непостижимо. Так повелось у индейцев в прошлом, так остается и ныне, самозащита их – в кажущейся открытости; так защищена прозрачностью актиния, морской анемон.
На мой взгляд, это способ очень тонкий, он применим везде и всюду. Я перенимаю мудрость, рожденную в Теночтитлане или Тлакскале; я ничего не прячу – и таким образом ухитряюсь все утаить.
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
Как часто я завидовал воришке, которому только и надо прятать украденные крохи. Иные из нас не столь удачливы, наши секреты не засунешь ни в карман, ни в чулан, – их не уместишь даже в гостиной и не закопаешь на задворках. Жилю де Ресу понадобилось собственное тайное кладбище чуть поменьше Пер-Лашез. Мои потребности скромнее; впрочем, не намного.
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
Я человек не слишком общительный. Моя мечта – домик где-нибудь в глуши, на голых склонах Ихтаксихуатля, где на многие мили кругом не сыщешь людского жилья. Но поселиться в таком месте было бы чистейшим безумием. Полиция рассуждает просто: раз ты держишься особняком, значит, у тебя есть что скрывать; вывод далеко не новый, но почти безошибочный. Ох уж эта мексиканская полиция, как она учтива и как безжалостна! Как недоверчиво смотрит на всякого иностранца и как при этом права! Она бы тут же нашла предлог обыскать мое уединенное жилище и, конечно, истина сразу вышла бы наружу… Было бы о чем три дня трубить газетам.
Всего этого я избежал, по крайней мере на время, выбрав для себя мое теперешнее жилище. Даже Гарсия, самый рьяный полицейский во всей округе, не в силах себе представить, что я проделываю в этой тесной, доступной всем взорам квартирке. ТАЙНЫЕ НЕЧЕСТИВЫЕ, ЧУДОВИЩНЫЕ ОПЫТЫ. Так гласит молва.
Входная дверь у меня обычно приотворена. Когда лавочники доставляют мне провизию, я предлагаю им войти. Они никогда не пользуются приглашением, скромность и ненавязчивость у них в крови. Но на всякий случай я всегда их приглашаю.
У меня три комнаты, небольшая анфилада. Вход через кухню. За нею кабинет, дальше спальня. Ни в одной комнате я не затворяю плотно дверь. Быть может, стараясь всем доказать, как открыто я живу, я немного пересаливаю. Ведь если кто-нибудь пройдет до самой спальни, распахнет дверь настежь и заглянет внутрь, мне, наверно, придется покончить с собой.
Пока еще никто из моих посетителей не заглядывал дальше кухни. Должно быть, они меня боятся.
А почему бы и нет? Я и сам себя боюсь.
⠀⠀ ⠀⠀
Моя работа навязывает мне очень неудобный образ жизни. Завтракать, обедать и ужинать приходится дома. Стряпаю я прескверно, в самом дрянном ресторанчике по соседству кормят лучше. Даже всякая пережаренная дрянь, которой торгуют на улицах с лотков, и та вкуснее несъедобной бурды, какую я себе готовлю.
И, что еще хуже, приходится изобретать нелепейшие объяснения: почему я всегда ем дома? Доктор запретил мне все острое, говорю я соседям, мне нельзя никаких пряностей и приправ – ни перца, ни томатного соуса, ни соли… Отчего так? Всему виной редкостная болезнь печени. Где я ее подхватил? Да вот, много лет назад в Джакарте поел несвежего мяса…
Вам покажется, что наговорить такое не трудно. А мне не так-то легко упомнить все подробности. Всякий враль вынужден строить свою жизнь по законам ненавистного, противоестественного постоянства. Играешь свою роль, и она становится твоим мученьем и карой.
Соседи с легкостью приняли мои корявые объяснения. Тут есть некоторая несообразность? Что ж, в жизни всегда так бывает, полагают они, считая себя непогрешимыми судьями и знатоками истины; а на самом деле они судят обо всем, основываясь только на правдоподобии.
И все же соседи поневоле чуют во мне чудовище. Эдуардо, мясник, однажды сказал:
– А знаете, доктор, вампирам ведь нельзя соленого. Может, вы тоже вампир, а?
Откуда он узнал про вампиров? Вероятно, из кино или комиксов. Я не раз видел, когда я прохожу мимо, старухи делают магические знаки: спешат оберечь себя от дурного глаза; я слышал, как детишки шепчут за моей спиной: «Доктор Вампир, доктор Вампир…».
Старухи и дети! Вот хранители скудной мудрости, которой обладает этот народ. Да и мясникам тоже кое-что известно.
Я не доктор и не вампир. И все же старухи и дети совершенно правы, что меня остерегаются. По счастью, их никто не слушает.
Итак, я по-прежнему питаюсь у себя в кухне – покупаю молодого барашка, козленка, поросенка, крольчатину, говядину, телятину, кур, изредка дичь. Это единственный способ заполучить в дом достаточно мяса, чтобы накормить моих зверей.
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
В последнее время еще один человек начал смотреть на меня с подозрением. К несчастью, это не кто иной, как Диего Хуан Гарсия, полицейский.
Гарсия коренаст, широколиц, осторожен, это примерный полицейский служака. Здесь, в Сокало, он слывет неподкупным – своего рода Катон из племени ацтеков, разве что не столь крутого нрава. Если верить торговке овощами, а она, кажется, в меня влюблена, Гарсия полагает, что я, по всей вероятности, немец, военный преступник, ускользнувший от суда.
Поразительный домысел, по существу это неверно, и однако чутье Гарсию не обманывает. А он убежден, что попал в самую точку. Он бы уже принял меры, если бы не заступничество моих соседей. Сапожник, мясник, мальчишка-чистильщик обуви и особенно торговка овощами – все за меня горой. Всем им присущ обывательский здравый смысл, и они верят, что я таков, каким они меня представляют. Они поддразнивают Гарсию:
– Да неужто ты не видишь, это иностранец тихий, добродушный, просто ученый чудак, никакого вреда от него нет.
Нелепость в том, что и это по существу неверно, однако чутье их не обманывает.
⠀⠀ ⠀⠀
Бесценные мои соседи величают меня доктором, а иногда и профессором. Столь почетными званиями меня наградили так, словно это само собой разумелось, как бы за мой внешний облик. Никаких таких титулов я не добивался, но и отвергать их не стал. «Сеньор доктор» – это тоже маска, которой можно прикрыться.
А почему бы им и не принимать меня за ученого? У меня непомерно высокий залысый лоб, а щетина волос на висках и на темени изрядно тронута сединой, и суровое квадратное лицо изрезано морщинами. Да еще по выговору сразу слышно, что я из Европы, и так старательно строю фразу по-испански… И очки у меня в золотой оправе! Кто же я, если не ученый, и откуда, если не из Германии? Такое звание обязывает к определенному роду занятий, и я выдаю себя за профессора университета. Мне, мол, предоставлен длительный отпуск, ибо я пишу книгу о толтеках – собираюсь доказать, что культура этого загадочного племени родственна культуре инков.
– Да, господа, полагаю, что книга моя вызовет переполох в Бонне и Гейдельберге. Поколеблены будут кое-какие признанные авторитеты. Кое-кто наверняка попытается объявить меня фантазером и маньяком. Видите ли, моя теория чревата переворотом в науке о доколумбовой Америке…
Вот такой личностью я задумал изобразить себя еще до того, как отправился в Мексику. Я читал Стивенса, Прескотта, Вайяна, Альфонсо Касо. Я даже не поленился переписать первую треть диссертации Дрейера о взаимопроникновении культур – он пытался доказать, что культуры майя и толтеков взаимосвязаны, оппоненты разнесли его в пух и прах. Итак, на стол мой легло около восьмидесяти рукописных страниц, я вполне мог их выдать за собственный труд. Эта незаконченная рукопись оправдывает мое пребывание в Мексике. Всякий может поглядеть на полные премудрости страницы, раскиданные по столу, и воочию убедиться, что я за человек.
Мне казалось, этого хватит; но я упустил из виду, что разыгрываемая мною роль не может не воздействовать на окружающих. Сеньор Ортега, бакалейщик, тоже интересуется доколумбовой историей и, на мою беду, обладает довольно широкими познаниями в этой области. Сеньор Андраде, парикмахер, как выяснилось, родом из Пуэбло всего в пяти милях от развалин Теотихуакана. А малыш Хорхе Сильверио, чистильщик обуви (его мать служит в закусочной), мечтает поступить в какой-нибудь знаменитый университет и смиренно спрашивает, не могу ли я замолвить за него словечко в Бонне…
Я – жертва надежд и ожиданий моих соседей. Я сделался профессором не на свой, а на их образец. По их милости я долгими часами торчу в Национальном музее антропологии, убиваю целые дни, осматривая Теотихуакан, Тулу, Ксохикалько. Соседи вынуждают меня без устали трудиться над научными изысканиями. И я в самом деле становлюсь тем, кем прикидывался, – ученым мужем, обладателем необъятных познаний и впридачу помешанным.
Я проникся этой ролью, она неотделима от меня, она меня преобразила; я уже и вправду верю, что между инками и толтеками могла существовать связь, у меня есть неопровержимые доказательства, я всерьез подумываю предать гласности свои находки и открытия…
⠀⠀ ⠀⠀
Все это довольно утомительно и совсем некстати.
В прошлом месяце я изрядно перепугался. Сеньора Эльвира Масиас, у которой я снимаю квартиру, остановила меня на улице и потребовала, чтобы я выбросил свою собаку.
– Но у меня нет никакой собаки, сеньора!
– Прошу прощенья, сеньор, но у вас есть собака. Вчера вечером она скулила и скреблась в дверь, я сама слышала. А мой покойный муж собак в доме не терпел, такие у него были правила, и я их всегда соблюдаю.
– Дорогая сеньора, вы ошибаетесь. Уверяю вас…
И тут, откуда ни возьмись, Гарсия, неотвратимый, как сама смерть, в наглаженной форме хаки; подкатил, пыхтя, на велосипеде и прислушивается к нашему разговору.
– Что-то скреблось, сеньора? Наверно, термиты или тараканы.
Она покачала головой:
– Совсем не такой звук.
– Значит, крысы. К сожалению, должен вам сказать, в вашем доме полно крыс.
– Я прекрасно знаю, как скребутся крысы, – с глубокой, непобедимой убежденностью возразила сеньора Эльвира. – А это было совсем другое, так только собака скребется, и слышно было, что это у вас в комнатах. Я уж вам сказала, у меня правило строгое – никаких животных в доме держать не разрешается.
Гарсия не сводил с меня глаз, и во взгляде этом я видел отражение всех моих злодеяний в Дахау, Берген-Бельэене и Терезиенштадте. И очень хотелось сказать ему, что он ошибается, что я не палач, а жертва, и годы войны провел за колючей проволокой в концлагере на Яве.
Но я понимал: все это не в счет. Мои преступления против человечества отнюдь не выдумка, просто Гарсия учуял не те ужасы, что свершились год назад, а те, что свершатся через год.
Быть может, в ту минуту я бы во всем признался, не обернись сеньора Эльвира к Гарсии со словами:
– Ну, что будете делать? Он держит в квартире собаку, а может, и двух, бог знает, какую еще тварь он у себя держит. Что будете делать?
Гарсия молчал, его неподвижное лицо напоминало каменную маску Тлалока в Чолулском музее. А я вновь прибегнул к обычному способу прозрачной самозащиты, который до сих пор помогал мне хранить мои секреты. Скрипнул зубами, раздул ноздри, словом, постарался изобразить «свирепого испанца».
– Собаки? – заорал я. – Сейчас я вам покажу собак! Идите обыщите мои комнаты! Плачу по сотне песо за каждую собаку, которую вы у меня найдете! За каждого породистого пса – по двести! Идите и вы, Гарсия, зовите друзей и знакомых! Может, я у себя и лошадь держу, а? Может, еще и свинью? Зовите свидетелей, зовите газетчиков, репортеров, пускай в точности опишут мой зверинец!
– Зря вы кипятитесь, – равнодушно сказал Гарсия.
– Вот избавимся от собак, тогда не стану кипятиться! – горланил я. – Идемте, сеньора, войдите ко мне в комнаты, загляните под кровать, может, там сидит то, что вам примерещилось. А когда наглядитесь, будьте любезны вернуть мне, что остается от платы за месяц, и задаток тоже, и я перееду со своими невидимыми собаками на другую квартиру.
Гарсия как-то странно на меня посмотрел. Должно быть, на своем веку он видел немало крикунов. Говорят, вот так лезут на рожон преступники определенного склада.
– Что ж, пойдем поглядим, – сказал он сеньоре Эльвире.
И тут к моему изумлению – не ослышался ли я? – она заявила:
– Ну уж, нет! Благородному человеку я верю на слово.
Повернулась и пошла прочь.
Я хотел было для полноты картины заявить Гарсии – может, он еще сомневается, так пускай пойдет и сам осмотрит мою квартиру. По счастью, я вовремя прикусил язык. Гарсии нет дела до приличий. Он бы не побоялся остаться в дураках.
– Устал, – сказал я. – Пойду прилягу.
Тем и кончилось.
На этот раз я запер входную дверь. Оказалось, все висело на волоске. Пока мы препирались, несчастная зверюга перегрызла ремень, который удерживал ее на привязи, вылезла в кухню и здесь на полу издохла.
От трупа я избавился обычным способом – скормил остальным. И после этого удвоил предосторожности. Купил радиоприемник, чтобы заглушать голоса моих зверей, как ни мало от них было шуму. Подстелил под клетки толстые циновки. А запахи отбивал крепким табаком – ведь курить ладаном было бы слишком дерзко и пошло. А какая это странная насмешка – заподозрить, что я держу собак! Собаки – мои злейшие враги. Они-то знают, что у меня творится. Они издавна верные союзники людей. Они предатели животного мира, как я – предатель человечества. Умей собаки говорить, они немедля бросились бы в полицию и разоблачили меня.
