Текст книги "«Химия и жизнь». Фантастика и детектив. 1975-1984"

Автор книги: Джон Рональд Руэл Толкин

Соавторы: Рэй Дуглас Брэдбери,Кир Булычев,Айзек Азимов,Клиффорд Дональд Саймак,Святослав Логинов,Станислав Лем,Роберт Шекли,Михаил Веллер,Пол Уильям Андерсон,Курт Воннегут-мл
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 72 страниц)

Свеча, сброшенная на пол, погасла, только фитиль еще тлел красноватым огоньком. Усилив ночное зрение, я увидела лежащее под столом тело, и, хотя все мое существо требовало прыжка, я сначала втянула в себя воздух с запахом крови и стеарина. Это был чужой человек. – видимо, дело дошло до схватки и Арродес опередил меня. Как, когда и почему – эти вопросы меня не занимали: меня как громом поразило то, что с ним, живым, я осталась в этом пустом доме один на один, что нас теперь только двое. Я вся дрожала, суженая и убийца…

Вот сейчас бы уйти потихоньку в мир заснеженных гор, чтобы только не оказаться с ним лицом к лицу… Лицом? Я поняла, как непоправимо осуждена быть смешной и страшной – и это предчувствие насмешки и издевательства, все во мне подавив, толкнуло меня вперед, и я бросилась в проем вниз головой, как паук на добычу, и, уже не обращая внимания на скрежет брюшных пластин о подоконник, стремительной дугой перескочила через недвижимого врага, целясь в дверь.

Не помню, как я распахнула ее. Сразу за порогом начиналась крутая лестница, и на ней навзничь лежал Арродес, упираясь подвернутой головой в истертый камень нижней ступеньки. Наверное, они боролись здесь, на этой лестнице, – оттого я почти ничего и не услышала. И вот он лежал у моих ног в разорванной одежде, и его ребра вздымались, и я видела его наготу, о которой думала в первую ночь на королевском балу.

Он дышал хрипло. Видно было, как он силится разлепить веки, а я, откинувшись назад и поджав свое брюшко, всматривалась сверху в его запрокинутое лицо, не смея ни коснуться его, ни отступить, ибо, пока он был жив, я не была в себе уверена. Жизнь уходила из него с каждым вздохом, а я помнила, что королевское заклятье лежит на мне до его последнего дыхания, и не хотела рисковать, ибо он еще жил и я не знала, хочу ли его пробуждения. Что если бы он хоть на минуту открыл глаза и взглядом обнял бы меня всю, такую, какой я стояла перед ним в молитвенной позе, бессильно смертоносная, с чужим плодом в себе, – было бы это наше венчание или немилосердно предусмотренная пародия на него?

_{Гравюра Морица Корнелиса Эшера «Сон»}

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Но он не очнулся, и когда рассвет прошел между нами в клубах мелкого искрящегося снега, который задувала в окно горная метель, он, еще раз простонав, перестал дышать, и тогда, уже успокоенная, я легла рядом, прильнула к нему, сжала в объятиях и лежала так при свете дня и во мраке ночи все двое суток пурги, которая укрывала нас нетающим одеялом. А на третий день взошло солнце.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

_{Перевел с польского Игорь Левшин}

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Три слоя «Маски»

Неослабевающий интерес сегодняшнего читателя к фантастике в значительной степени вызывается ее способностью создавать художественные модели проблем, еще не доступных строгому научному исследованию. На этих своих моделях фантастика проигрывает множество ситуаций, невозможных в реальности (во всяком случае, пока), и получает – разумеется, лишь в первом приближении – ответы на заданные вопросы или иногда по крайней мере ставит эти вопросы.

Каждый роман и каждая повесть Станислава Лема удивляли неожиданностью фабулы, однако ни в одном ином произведении Лема, даже в «Солярисе», модель не представала перед читателем в столь мрачном обличье, как в «Маске», которую вы только что прочитали. Такого сюжета, как приключения средневекового убийцы-оборотня, да к тому же еще и робота, кажется, никто еще не использовал. Этот образ можно сравнить, пожалуй, разве что с образом рыбника из «Тиля Уленшпигеля». Но внешность героини и декорации «готической новеллы» – всего лишь наружный, поверхностный слой повести. За ними, как и подобает современной фантастике, одна из капитальных проблем завтрашней науки – на этот раз такая: уподобится ли человечество Пигмалиону, собственными руками создавшему разумное существо, и как поведет себя новоявленная кибернетическая Галатея.

Проблема взаимоотношения естественного и искусственного разума неоднократно разрабатывалась уже литературой этого жанра, в том числе и самим Лемом, например в его сценарии «Верный робот», отрывки из которого одиннадцать лет назад были опубликованы в нашем журнале (1965, № 5). Но разумный, самостоятельный робот прежде появлялся уже в готовом виде, а в «Маске» прослеживается процесс превращения запрограммированного хода мысли в незапрограммированный – и это одна из первых попыток такого рода.

Вероятно, даже ради одной этой попытки имело смысл строить научно-фантастическую модель, названную автором «Маской». Но есть у нее и еще более глубокий, еще более весомый третий слой. На своей модели Станислав Лем исследует проблему добра и зла – вечную, но для нашего современника куда более насущную, чем для всех прошедших на Земле поколений, ибо те поколения не располагали средствами, способными уничтожить всю жизнь на нашей планете.

Итак, проблема: что сильнее – добро или зло? Буржуазная психология и социология, объявив человека «изначально греховным», «изначально агрессивным», считает идеалы добра и гуманизма неосуществимыми. А мы мыслим иначе: чем выше общественное сознание, чем выше разум, тем сильнее нравственное «поле» гуманизма, сплачивающее миллиарды особей в единую семью человечества.

Вот как говорил об этом, например, видный советский биолог, академик Борис Львович Астауров:

«Мы живем в социальной фазе эволюции человечества, в эпоху, когда научно-технический и социальный прогресс сопровождается головокружительными преобразованиями окружающей человека природной и социальной среды и соответствующими изменениям бытия изменениями самого его сознания.

И мы полны оптимизма в том отношении, что в этой социальной фазе эволюции человека сохранится и приумножится тенденция прогрессивного нарастания черт разумности и гуманности…»

Станислав Лем не просто фантаст. Он – настоящий художник, с цепкой памятью, которая помогает ему насыщать воображаемые картины точными деталями из прожитой им жизни.

И когда в повести, издалека заметив блеск металлической головы «Маски», люди бросаются лицом к стене и, словно бы кто-то им скомандовал, сплетают на затылке руки, мы знаем – автор это не выдумал, он это видел. Знаем: нет ничего удивительного в том, что польский писатель, представитель одного из наиболее пострадавших от фашистского каннибализма народов, на земле которого чадили печи Освенцима и Майданека, задался целью найти дополнительный аргумент в пользу оптимистического взгляда на человека.

Найденный Лемом аргумент можно было бы выразить примерно так: даже машина, специально изготовленная для зла, при условии наделения ее достаточно развитым мыслительным устройством сама собой должна прийти к необходимости добра.

Или, совсем коротко, так: разум неизбежно рождает добро.

Академик И. В. Петрянов-Соколов

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

№ 9
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

^{Вит. Ручинский}
«Я зверек и ты зверек…»

– …Как же теперь быть с устройством вселенной, если в ней черные дыры? – в упор спросил Зубанков.

– Никак не быть, – вяло отозвался Груздев. Скамейка, на которой они сидели в скверике, постепенно выплыла из-под тени липы, и Груздев, не выспавшийся за ночь, быстро размяк на солнце. – Никак не быть. Пока все остается по-старому.

– Нет, а все-таки? Это же форменный переворот!

«А, черт, – подумал Груздев, – дались тебе эти черные дыры!.. И на кафедре с ними все с ума посходили. В Эйнштейны ломятся…»

Ответить Зубанкову он не успел. Бросив взгляд на обнесенную дощатой загородкой площадку с песком, он увидел там одного зубанковского Вовика. Его собственный Глеб уже резво бежал по дорожке за черным догом, которого вел на поводке мужчина в кожаной шляпе. Мужчина читал на ходу газету.

– Глеб! Назад! – крикнул Груздев. В горле у него скрипнуло, отчего слово «назад» вылетело дискантом.

Мальчик остановился. Потом нехотя повернул назад. Возвращаясь, он то и дело оглядывался на собаку. Дог удалялся, грациозно переставляя длинные тонкие лапы, похожие на срезанные вишневые ветки.

– То ли дело ваш Вовик, – с завистью произнес Груздев. – Лепит себе куличи и лепит. Сразу видно, спокойный мальчик. И кушает, наверное, хорошо?

– Вовик? Нормально. Что дадут, то и ест. В садике приучили.

– А у нас Глеба по книге кормят. Английская книга. Заставила меня специально перевод сделать… Все равно, без развлечений – ни в какую.

Груздев тоскливо умолк.

– Все-таки, если вернуться к этой проблеме, – осторожно кашлянув, нарушил молчание Зубанков, – к черным дырам… Я, знаете, теперь в Дом культуры хожу. Нерешенных проблем хоть отбавляй! На прошлой неделе лекция у нас была: об устройстве вселенной в свете последних открытий. Вышел просто потрясенный! Это что же получается? Все к черту, да?.. Через эти черные дыры в самом деле вытекает материя?

«Не забыть до часу позвонить Полине Самсоновне, – подумал Груздев, засыпая. – А вдруг, она в самом деле няньку нашла?..

– Раньше просто как гвозди в голову вколачивали – не может она исчезать! – донесся до него голос Зубанкова. – А теперь?

– Да не исчезает она! – Груздев снял шляпу и вытер вспотевший лоб. – Просто пока мы не знаем, что за ними, за черными дырами. Вот и все… Да, Глеб без развлечений ложки не проглотит. То покажи, это покажи. «Папа, покажи, как слоник ходит… Как белочка прыгает?» Приходится показывать.

Втянув голову в воротник «болоньи», Зубанков напряженно всматривался в сонное лицо Груздева.

– Как это «не знаем»? – медленно произнес он. – Я уже после сам в журнале читал. Все как дважды два.

– А вот так и не знаем!

– Постойте, постойте… – начал было Зубанков, но фразы не кончил. Судорожно порылся в карманах и извлек измятую пачку сигарет. Нашел среди изломанных целую и закурил.

– Нечего сказать – договорились. – прошептал он, делая частые затяжки.

– Да вы зря волнуетесь, – заметил Груздев, зевая. – В сущности сегодня черные дыры не более чем гипотеза. Надежных фактов маловато. Глеб! Немедленно отдай девочке мячик!

«Что ни говори, – подумал он, – а детей вовремя заводить следует. А то все эти кандидатские, докторские… Вообще-то теща виновата: успеете, успеете! Сама теперь в кусты. И тесть тоже хорош».

– Как же вы говорите – гипотеза, когда уже все абсолютно доказано? – прервал его размышления Зубанков.

– Ничего не доказано. Говорю вам!

«И ведь в его честь назвали. «Глебушка. Глебушка, милый внучек!» Приехал бы, нумизмат чокнутый, погулять с внучком: я бы в библиотеку. Третий месяц статью пишу. Курам на смех».

– Вы, может, скажете, и нейтронные звезды гипотеза? – Закатив глаза, Зубанков резко подался вперед.

– Нет, нейтронные звезды не гипотеза. Глеб! Ты зачем сел на песок? Простудиться хочешь? Любуюсь я вашим. Чудо, а не мальчик. И спит, наверное, хорошо? Ночью, спрашиваю, как он спит?

– Кто? – Зубанков ошалело посмотрел на Груздева. – Ах, Вовик! Дрыхнет будь здоров. Ну а что вы скажете насчет притяжения? Ведь у черных дыр оно страшенной силы! Попадешь – не вырвешься! Факт?

– Да уж не вырвешься… Только я вам уже объяснил, существуют они или нет, мнения пока расходятся.

«А может, уже не расходятся?» – промелькнула в голове Груздева тревожная мысль.

– Эх, дети-дети! – произнес он вслух. – Значит, ваш, вы говорите, спит хорошо. Счастливец вы. Например, прошлой ночью Глеб просыпается: то ему сапожки надень, то в считалку сыграй. Моя как раз была смена. А я не знаю считалок! Одну только: «эне-бене-раба…» и так далее. Без сказки Глеб вообще не заснет. И все новые подавай. Память у него, как у ЭВМ. Сказок-то хороших сейчас – прямо днем с огнем. Достал недавно – Юго-Восточной Азии. Самому потом две ночи драконы снились. Теперь считалки понадобились. Вы, случайно, никаких считалок не знаете?

– Нет, – сухо ответил Зубанков, – считалок я не знаю.

– А я знаю! – крикнул с песочницы Вовик. Он уже оставил свои куличи и с интересом прислушивался к разговору на скамейке.

– Вот он знает, – подтвердил Зубанков. – Ну-ка, поди сюда. Скажи дяде считалку.

Вовик, переваливаясь из стороны в сторону в своем красном комбинезоне, подошел к скамейке. Ритмично ударяя по ней лопаткой, он продекламировал:

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

 
«Я зверек
И ты зверек,
Я мышонок,
Ты хорек.
Ты хитер,
А я умен.
Кто умен.
Тот вышел вон…».
 

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

– Какая же это считалка, когда это стихи писателя Маршака? – строго заметил Зубанков. – У тебя и книжка такая есть – «Сказка об умном мышонке».

– Нет, считалка, – прошептал Вовик, косясь на Груздева.

– Какая разница, все равно молодец!» – воскликнул Груздев и погладил мальчика по головке. – Как ты говоришь: «Я зверек, а ты хорек»?

– Нет, нет! «Я зверек и ты зверек…»

– Ах, да! – И Груздев на этот раз уже правильно повторил считалку.

Вовик вернулся к песочнице, а на скамейке наступило молчание.

– А почему их раньше не было? – неожиданно встрепенулся Зубанков. – Ведь обходились же как-то без них?

– Если они есть, то и раньше были. Глеб! Вот оцарапает тебя кошка, будешь тогда знать!

– Ну, пока, – Зубанков встал, подозвал Вовика и пошел с ним к выходу из сквера.

А Груздев остался. В соответствии с графиком, разработанным знакомым педиатром, кандидатом наук, прогуливать Глеба следовало еще целых сорок пять минут. Груздев сидел на скамейке и, зажмурив глаза от яркого майского солнца, повторял про себя считалку, которой его обучил Вовик.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

№ 10
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

^{Ричард Маккена}
Тайник

Сегодня утром сын спросил, чем я занимался во время воины. Ему уже пятнадцать, и я ума не приложу, почему он никогда раньше не спрашивал об этом. Понятия не имею, почему я даже не предвидел такого вопроса.

Он как раз уезжал в лагерь, и мне удалось отделаться фразой, что я выполнял задание правительства. В лагере он проведет две недели. Пока наставникам не наскучит понукать, он будет делать то же, что и сверстники, и не хуже их. Но едва его оставят в покое, он примется разглядывать муравейник или уткнется в какую-нибудь книжку. Последнее его увлечение астрономия. А когда он вернется домой, он тут же снова спросит меня, чем я занимался во время войны. Никуда не денешься – придется ответить.

Увы, я и сам не вполне понимаю, чем я занимался во время войны. Иногда кажется, что отряд, в котором я состоял, сражался не на жизнь, а на смерть с легендой местного значения и один лишь полковник Льюис отдавал себе в этом отчет. Победили мы ее или нет? Право, не знаю. Знаю другое: от иных людей война требовала риска более тяжкого, чем просто рискнуть головой в бою. От меня, например.

Все началось в 1931 году, когда в пустыне близ поселка Баркер, штат Орегон, нашли бездыханное тело мальчишки. При нем оказался мешочек с золотоносной рудой и солидный, размером с палец, кристалл двуокиси урана. Кристалл как странная диковина попал в пробирную палату в Солт-Лейк-Сити и осел там до 1942 года, когда вдруг приобрел невероятно важное значенне. Армейская разведка установила, что его добыли, по-видимому, в окрестностях Баркера, в районе площадью примерно сто квадратных миль. Доктора Льюиса призвали на службу как полковника запаса и приказали ему искать там жилу. Но вся округа со времен миоцена была перекрыта тысячефутовым слоем лавы, и искать здесь пегматитовые пласты было, с геологической точки зрения, нелепо. Доктор Льюис сразу же возразил, что кристалл мог появиться здесь лишь при посредстве человеческих рук.

Пользы возражение не принесло: Льюису ответили, что рассуждать не входит в его обязанности. Высшее начальство все равно не удовлетворится до тех пор, пока на поиски не уйдет бездна денег и трудов. В помощь полковнику мобилизовали группу выпускников геологических колледжей, включая и меня. Во имя нашего блага, а, может, и от отчаяния доктор Льюнс решил устроить для нас нечто вроде образцовой полевой практики: мы без устали рисовали схемы и отмечали на них, сколько слоев базальта и какой толщины отделяет поверхность от довулканическнх миоценовых пород. По крайней мере, мы тем самым могли внести вклад в науку о строении Колумбийского плато. А попутно собрать веские доказательства, что урановой руды здесь нет и в помине. Выходит, мы ели хлеб не даром.

Унылое местечко этот Орегон! Скучная плоская равнина, повсюду обнажения черной лавы, а между ними – скудная серая почва с жиденькими кустиками полыни. Летом сушь и жара, зимой земля едва припорошена тощим снежком. А ветры дуют вдоль и поперек и зимой, и летом. Во всем Баркере от силы сотня деревянных домишек по пыльным улочкам, да еще несколько амбаров за околицей.

Но мне такая жизнь нравилась. Доктор Льюис обращался с нами как со студентами: читал лекции, проводил опрос, рекомендовал литературу. Он был хорошим учителем и незаурядным ученым, и мы его полюбили. Каждому он дал полное представленне обо всех этапах работы. Я начал с картографических съемок на поверхности, затем гнул хребет с бурильщиками, которые прогрызали базальт до коренных гранитов в тысячах футов под нами. Наконец, я занимался гравиметрическими и сейсмическими измерениями. Дух товарищества царил в нашей среде; мы понимали, что геофизическим экспедиционным навыкам, какие мы получаем изо дня в день, нет цены. Для себя я решил, что после войны буду готовить диссертацию по геофизике. Разумеется, под руководством доктора Льюиса.

К началу лета 1944 года полевые работы закончились. Бурильщики отбыли восвояси. Тонны керна, ящики гравиметрических таблиц и рулоны снятых с сейсмографов лент перекочевывали в лабораторию доктора Льюиса в Среднезападном университете. Там нам предстояли новые месяцы бесценной тренировки – полученные данные надо было превратить в геофизические карты. Собирались мы лихорадочно, только и разговоров было, что снова увидим девушек и организуем вечеринку. Но тут армейское начальство распорядилось, чтобы часть отряда продолжила полевые изыскания. Доктор Льюис формально подчинился распоряжению, но оставил только одного человека – меня.

Я почувствовал себя уязвленным в самое сердце. Словно меня ни за что, ни про что исключили из университета.

– Раз в день садитесь в машину и катайтесь по окрестностям со счетчиком Гейгера. – сказал Льюис. – А потом сидите себе в конторе и отвечайте на телефонные звонки…

– А если начальство позвонит в мое отсутствие? – мрачно осведомился я.

– Наймите секретаря, – ответил он. – Это вам разрешается.

И они уехали, оставив меня в звании начальника партии, но без подчиненных. Я пришел к выводу, что ненавижу полковника Льюиса лютой ненавистью и жажду случая, чтобы отомстить. Несколько дней спустя старый Дейв Джентри подсказал мне, как это сделать.

Дейв был худой, иссохший старик с седыми усами; столовался я теперь там же, где и жители Баркера, и мне досталось место рядом с ним. Каждая трапеза оборачивалась пыткой. Я поневоле слышал ехидные реплики, что иные молодые люди прячутся за чужие спины, не желают воевать и зря переводят деньги налогоплательщиков. Однажды за ужином я не выдержал, швырнул вилку в недоеденные бобы и встал.

– Армия прислала меня сюда, и армия не выпускает отсюда, – бросил я старикам и старухам, сидящим вокруг стола. – Мне тоже хотелось бы отправиться за моря и резать самураям глотки, защищая вас и отечество. Честное слово, хотелось бы! Чем брюзжать, лучше взяли бы и написали петицию своему конгрессмену…

Чеканя шаг, я вышел на веранду. В душе клокотало негодование. Старый Дейв вышел следом.

– Не горячись, сынок, – сказал он. – Они сердятся на правительство, а вовсе не на тебя. Но до правительства как до звезд, а до тебя рукой подать…

– Добро бы рукой, а то плеткой, – отозвался я с горечью.

– На то есть причины, заметил Дейв. – Уж если искать исчезнувшие сокровища, то не так, как за это принялись вы. Ну, и кроме того, «Рудник полоумного малыша» вообще не про вас, это наша собственность. Наша, жителей Баркера.

Ему перевалило за семьдесят, он присматривал за лошадьми на постоялом дворе. Носил он потертый жилет нараспашку, выцветшие подтяжки и серую фланелевую рубаху, и никому бы в голову не пришло заподозрить в нем мудреца. Но он был мудрец.

– Края тут необъятные, пустынные, – продолжал он, – людям тут нелегко. Вот в каждом поселке и рассказывают об исчезнувшем руднике или о тайнике с золотом. Ищут их одни несмышленные дети. Для взрослых, для большинства, достаточно знать, что сокровища где-то рядом. Это помогает выжить в наших местах…

– Понимаю, – откликнулся я. Что-то незваное шевельнулось в глубине сознания.

А в Баркере своего исчезнувшего рудника не было, – произнес Дейв. – Завелся каких-то тринадцать лет назад. И, понятно, людям не по вкусу, что вы хотите отобрать его грубой силой, да еще так скоро…

– Прекрасно известно, что никакого рудника нет, – сказал я. – Мы докажем, что его нет, вот и все.

Если бы вы могли это доказать, – ответил Дейв, – было бы еще хуже. Да только ничего вы не можете. Мы собственными глазами видели руду, держали ее в руках. Это был кварц, насквозь проросший чешуйками и жилками золота. И мальчишка добрался до него из дому пешком. Залежь где-то здесь, совсем близко!..

Он взметнул руку в ту сторону, где мы вели поиски. Над равниной нависли прозрачные сумерки, и я, к собственному изумлению, вдруг понял, что во мне просыпается интерес к его словам. Полковник Льюис непрестанно втолковывал, чтобы мы не верили в эти россказни. И если кто-нибудь из наших вспоминал про них, я первым принимался его высмеивать. Обычно мы хором предлагали бедолаге обойти район с магическим ивовым прутиком. Мы по-настоящему верили, что никакой жилы здесь нет и никогда не было. Но теперь я остался один и к тому же сам себе начальник…

Дейв и я, не сговариваясь, оперлись одной ногой на нижнюю перекладину перил; не сговариваясь, опустили руки и положили их на колени. Дейв выплюнул табачную жвачку и поведал мне историю Оуэна Прайса.

– Он всегда был тронутый. – говорил Дейв. – Сдается мне, перечитал все книжки, какие нашлись в поселке. Натура у него, у малыша, была неугомонная…

Я не фольклорист, но и я без труда видел, что к рассказу уже примешаны крупицы вымысла. Например, Дейв уверял, будто рубаха на мальчишке была порвана в клочья, а спина исполосована кровавыми бороздами.

– Словно зверь его когтями полоснул, – говорил Дейв. – Но мы шли по следам малыша, пока не сбились, – он так петлял, что вконец нас запутал, – и ни одного отпечатка звериной лапы не видали…

Можно было, конечно, выкинуть всю эту чепуху из головы, но история уже захватила меня. Может, виной тому была неспешная, уверенная манера рассказчика, может, обманчивые сумерки, а может – уязвленное самолюбие. Мне подумалось, что в огромных лавовых полях подчас встречаются разрывы и на поверхность выдавливаются глыбы исконных пород. А что если такая глыба есть поблизости? Выброс, вероятно, невелик, футов двести – триста в поперечнике, и буровики пропустили его, а там полным-полно урана. Обнаружь я его – и полковник Льюис станет всеобщим посмешищем. Здравый смысл восставал против нелепых выдумок, но какая-то бестия, прячущаяся в глубинах сознания, уже принялась сочинять злорадное письмо полковнику Льюису, и это занятие мне понравилось.

– Кое-кто у нас уверен, – говорил Дейв, – что сестренка малыша могла бы рассказать, где он нашел клад, если бы захотела. Она частенько бегала в пустыню вместе с ним. Когда это приключилось, она словно ополоумела, а потом и вовсе онемела, но теперь, я слышал, выздоровела.

– А где она живет? – осведомился я.

– С мамашей в Сейлеме, – ответил Дейв. – Окончила курсы, нанялась секретаршей к какому-то тамошнему юристу…

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Миссис Прайс оказалась женщиной пожилой и суровой, а ее влияние на дочь почти не знало границ. Она разрешила Элен стать моей секретаршей, едва я упомянул сумму жалованья. Допуск на Элен мне прислали по первому телефонному звонку: она уже проходила проверку, когда расследовали происхождение того злополучного кристалла. Оберегая репутацию дочери, миссис Прайс позаботилась о том, чтобы Элен жила в Баркере у знакомых. Впрочем, репутация была вне опасности. Я не остановился бы перед тем, чтобы сделать Элен любовницей и таким путем вытянуть из нее секрет – если б он только существовал. Но я знал, что лишь разыгрываю представление под названием «Месть Дьюарда Кемпбелла», знал, что никакого урана мы не найдем.

Элен была худенькой девочкой, этакой перепуганной льдинкой. Она носила туфли на низких каблуках, нитяные чулки и простенькие платьица с беленькими воротничками и манжетами. Единственное, что было в ней примечательным – это безупречно гладкая кожа. Выгнутые темные брови, голубые с поволокой глаза и эта кожа по временам придавали ей совершенно неземной вид. Сидит она, бывало, опрятненькая, самопогруженная, коленки вместе, локотки прижаты, очи долу, голосок еле слышен – замкнутая, как улитка в раковине. Стол ее располагался напротив моего, и она сидела так целыми днями, выполняла все, что я поручал, но расшевелить ее не удавалось никакими силами.

Я пытался шутить, дарить ей всякие пустячки и оказывать знаки внимания, пытался напускать на себя печаль и делать вид, что остро нуждаюсь в жалости. Она выслушивала и продолжала работать – оставалась далека, как звезда. Только через две недели, и то по чистой случайности, я сумел подобрать к ней ключик.

В тот день я решил бить на симпатию. Я изрек, что все бы ничего, можно жить и в ссылке, вдали от дома и друзей, но чего я действительно не способен вынести – так это унылого однообразия района поисков, где нет ни одного живописного уголка. Что-то затеплилось в ней, она взглянула на меня так, словно проснулась.

– Да тут полно удивительных мест, – тихо сказала она.

– Садитесь в джип и покажите мне хоть одно, – бросил я с вызовом.

Она упиралась, но я пристал с ножом к горлу. Джип трясся и кренился, объезжая лавовые проплешины. Составленная нами карта врезалась в память во всех деталях, и я знал, где едет машина, знал каждую минуту – но только по координатной сетке. Хоть мы и разбросали по пустыне дополнительные ориентиры: буровые скважины, воронки от сейсмических взрывов, деревянные вешки, консервные банки, бутылки и бумажки, пляшущие на нескончаемом ветру. – все равно пустыня осталась до отчаяния однообразной.

– Скажите, когда доберемся до какого-нибудь из ваших удивительных мест, я остановлюсь, – объявил и.

– Да тут кругом такие места, – отвечала она. – Прямо здесь, например.

Я остановил машину и посмотрел на Элен в изумлении. Голос ее стал грудным и сильным, глаза широко раскрылись. Она улыбалась – этого я еще не видел.

– А что здесь особенного?

Она не ответила, вышла из машины и отошла на десяток шагов. Самая ее осанка изменилась – она чуть ли не танцевала. Я приблизился и тронул ее за плечо.

– Ну что здесь особенного? – повторил я.

Она обернулась, но глаза ее смотрели вдаль.

– Здесь водятся псы, – сказала она.

– Псы?!..

Я оглядел чахлую полынь на убогих клочках земли, затерянных среди уродливых черных скал, и вновь посмотрел на Элен. Что-то было неладно.

– Большие глупые псы. – сказала она. – Они пасутся стадами и едят траву. – Она продолжала озираться и всматриваться. – Огромные кошки нападают на псов и пожирают их. А псы плачут, плачут. Разве – вы не слышите?..

– Но это безумие! – воскликнул я. – Что с вами?

Мои слова подействовали на нее, как удар: она тут же снова замкнулась, и я едва расслышал ответ:

– Простите меня. Мы с братом играли здесь. Тут была у нас как бы сказочная страна, – На глаза Элен навернулись слезы. – Я не приходила сюда с тех самых пор… Я забылась… Простите меня.

Пришлось поклясться, что необходимо диктовать «полевые заметки», чтобы снова вытащить Элен в пустыню. Она сидела в джипе с блокнотом и карандашом, будто одеревенев, а я лицедействовал со счетчиком Гейгера и бормотал тарабарщину на геологическом жаргоне. Плотно сжав побледневшие губы, она отчаянно боролась со слышным ей одной зовом пустыни, и я видел, что в этом противоборстве ей приходится все трудней и трудней.

В конце концов она опять впала в то же странное состояние, и я постарался не нарушить его. Диковинным был тот день – я узнал много нового. А потом каждое утро я заставлял ее выезжать и вести «полевые заметки», и с каждым разом было все легче сломить ее. Однако едва мы возвращались в контору, она цепенела. Оставалось только диву даваться, как в одном теле уживаются два столь разных человека. Про себя я называл их «Элен из конторы» и «Элен из пустыни».

«Элен из пустыни» была само очарование, когда, беспомощная, сама того не желая, выдавала свои тайны. Голос ее обретал звучность, дыхание становилось порывистым, лицо оживало, с хохотом носилась она меж черных камней и тусклой полыни, в мгновение ока наделяя их красотой. Случалось, мы убегали от джипа на добрую милю. Обращалась она со мной, как со слепцом или малым ребенком.

– Нет, нет, Дьюард, не ходи туда, там обрыв! – восклицала она и отталкивала меня от «опасного места», или показывала камни, по которым можно переправиться через «ручей».

Мы прокрадывались в заколдованные замки и прятались от великана, который разыскивал нас, бормоча проклятья, а потом удирали, рука в руке, из-под самого его носа.

Я подыгрывал Элен, но не упускал из виду и собственных интересов. По вечерам я наносил на карту все, что узнавал за день о топографии волшебной страны.

Во время игры я не раз намекал на сокровище великана. Элен не отрицала, что такое сокровище существует. Она подносила палец к губам и смотрела на меня серьезными глазами.

– Брать можно только то, что никому не нужно, – втолковывала она. – Если хоть пальцем тронуть золото или драгоценный камень, на наши головы обрушатся ужасные беды…

– А я знаю заклинание, которое отводит беду, – возразил я однажды, – и тебя научу ему. Это самое сильное, самое волшебное заклинание в мире…

– Нет, нет. Сокровище обратится в прах. Монеты станут гнилыми бобами, ожерелья – мертвыми змеями, – отвечала она упрямо. – Оуэн предупреждал меня. Таков закон волшебной страны.

– Разве Оуэн никогда ничего не берет? – спросил я.

К тому времени я уже усвоил, что об Оуэне следует спрашивать, как будто он жив.

– Иногда приходится, – отвечала она. – Однажды злая колдунья превратила меня в безобразную жабу. Оуэн положил мне на голову цветок, и я снова стала Элен.

– Цветок? Самый настоящий цветок? И ты принесла его домой?

– Большой цветок, красный с желтым. Такой большой, что не умещался в ладонях. Я хотела взять его домой, но лепестки осыпались…

– А Оуэн ничего не берет домой?

– Только камушки, и то не часто. Мы сделали для них в сарае тайник вроде гнездышка. А вдруг это вовсе не камушки, а волшебные яйца…

Я встал.

– Пойдем, покажи мне их.

– Не хочу домой, – заявила она. – Ни за что!

– Ну, пожалуйста, Элен, ну ради меня, – стал упрашивать я. – Заедем хоть на минуточку…