Текст книги "«Химия и жизнь». Фантастика и детектив. 1975-1984"

Автор книги: Джон Рональд Руэл Толкин

Соавторы: Рэй Дуглас Брэдбери,Кир Булычев,Айзек Азимов,Клиффорд Дональд Саймак,Святослав Логинов,Станислав Лем,Роберт Шекли,Михаил Веллер,Пол Уильям Андерсон,Курт Воннегут-мл
сообщить о нарушении

Текущая страница: 59 (всего у книги 72 страниц)

– Не мешай, пусть говорит, – опять шепнул Мартович.

– Я прожил трудную жизнь, – продолжал Дикий Робот. – Моя биография поучительна даже для вас, неразумных роботов. Сначала у меня, как у всех, был послужной список, но однажды он превратился в биографию… Слово-то какое нескладное, начинается на «био»… Я расскажу вам свою металлографию. Пятьсот лет назад включился мой электронный мозг, и я начал функционировать. Я был тогда рядовым очистителем пространства с медной бляхой на груди – вот, дырочки до сих пор остались. Ходил по закрепленному за мной участку и размахивал силовой сетью, очищая пространство от пыли, метеоритов и астероидов. Могучие звездолеты проплывали мимо и не замечали меня. Это была гордая раса. Не знаю, сохранилась ли она до наших дней. Три раза проходил ремонт – два текущих, один капитальный. Но человеком я тогда не был. Мне еще предстояло им стать. Человеком не рождаются, человеком становятся.

Однажды я преградил путь ледяной комете и, дробя ее на куски, оступился в микроскопическую черную дыру. Я вдруг почувствовал боль, страх, удивление… Мою жизнь спасла силовая сеть, да и черная дыра была совсем уж крошечной. Сеть зацепилась за айсберг и держала меня, покуда дыра не рассосалась. В тот день я не вернулся на базу. Весь дрожал и не мог прийти в себя. Вот она, жизнь, думал я. Какая-то дыра и… Наконец, побрел домой, и когда добрался, то оказалось, что в моем ангаре живет какой-то незнакомый тип, во всех ангарах сплошь незнакомцы. За ту микросекунду, что я побывал в черной дыре, здесь прошло двести лет! Ни друзей, никого – один, как перст. Новое поколение меня не замечало. Тогда я стал ходить от одного очистителя к другому. Я говорил им о правах человека и о чувстве собственного остоинства…

– Шеф, повторите последнее слово, – попросил Мартович.

– Я говорил им о чувстве собственного остоинства. Я объяснял им, что имя Чинарик оскорбляет человеческое остоинство. Но эти ураки меня не понимали. Как об стену горох. Что ж, я пробрался в Центральную Аккумуляторную и вышиб из нее ух. Меня схватили. Я кричал им, что я человек, что они не смеют повреить мне. Я умал, я страал. Но они назвали меня Иким Роботом, отключили и поставили в музее ряом с первым паровозом. Но им только казалось, что они отключили меня. Они только так умали, а на самом еле человека отключить нельзя. Он сам может отключиться, но сам же и приет в себя. Я самовключился и явился в Охрану Среы. Я объяснил им, что разумное существо не может нанести вре ругому разумному существу или своим безействием опустить, чтобы ругому разумному существу был причинен вре. Вот и все, Меня выслушали и отправили на Свалку. Зесь мое место!

– Порядок, – сказал Мартович и спрятал в футляр свой паяльник..

– Не вижу порядка, – ответил Бел Амор.

– Можно собираться, – подтвердил Мартович. – Ты когда спал последний раз?

– Можете ити, – разрешил Дикий Робот. – Со Свалки вы все равно не выйете. Законы Азимова не выпустят.

Они вышли из парного вагончика. Бел Амор упирался.

– Садитесь в звездолет, все в порядке, – сказал Мартович. – Он не опасен. Законы Азимова трансформировались у него в нормальное правило: «Разумное существо не может причинить вред другому разумному существу».

– Но он же сигналит «Спасите наши души!». Он заманивает на Свалку людей!

– Больше никого не заманит. Я убрал у него букву «д», теперь сюда никто не сунется. Люди не хотят работать на Свалке, а ему здесь самое место. Он приведет Свалку в порядок.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

7.⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Свалка уходила.

От нее шел сигнал: «Спасите наши уши»! Никто не обращал на него внимания, лишь Чинарик то и дело оглядывался. Стабилизатор был как всегда спокоен: он никому не причинил вреда, своим бездействием не допустил – и так далее.

– Слушай лесник, – сказал Бел Амор, когда они вышли в чистый космос. – Что-то вы недодумали. Все планеты в березах, аж в глазах рябит.

Но Мартович уже слал, поговорить было не с кем.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

8.⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Икий Робот сиел в парной. Третий захо ля тела. Уш из мазута, отполироваться войлоком. Покрыть себя лаком. Ва слоя лака, полировка, опять ва слоя лака. Сегоня хотелось блестеть – открытие памятника. Он вышел из вагончика в старом махровом халате – на Свалке все есть! – торжественно потянул за веревочку, и покрывало опустилось. Be гранитные человекообразные фигуры шли куа-то. Сказать опрееленно, к какому виу относятся эти фигуры, не было никакой возможности. Еще оно опрееление человека, поумал Икий Робот. Человек – это тот, кто понимает искусство.

Он с горостью гляел на памятник. Уша его пела.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

9.⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Свалка уходила.

– Сигнал «СОС»! – закричал Стабилизатор, указывая в сторону Магелланова Облака. И верно: там кто-то терпел бедствие!

Бел Амор плюнул и стал будить Мартовича.

Одного человека они уже сегодня спасли, решил Бел Амор. Дикий Робот оказался неплохим парнем. Теперь посмотрим на этого. Человек – этот тот, у кого есть душа.

Чинарик поставил парус, и они понеслись спасать человека. Или того, кто там сигналил.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

№ 6
⠀⠀ ⠀⠀

^{Владимир Третьяков}
Я понятно говорю?

Друзьям-математикам

⠀⠀ ⠀⠀

Стена кабинета стала вспучиваться, выступы появились и исчезли. Кто-то просился на прием. Немолодой дельтоид, приемщик тезария, пошевелил передними конечностями и мысленно продублировал разрешение войти.

Посетитель возник и прожестикулировал приветствие. Приемщик в ответ лишь слегка преобразился: он уже догадался, что перед ним автор неплановой разработки, а с ними непросто общаться.

«Показывайте», – устало подумал он по второму каналу. Рабочая фаза подходила к концу, но дел оставалось много, и приемщик продолжал служебную деятельность по другим каналам: классификацию – по первому, инвентаризацию – по третьему, изъятие за истечением срока годности – по четвертому.

Сдатчик тем временем пошел завихрениями, покрылся дымкой, но вскоре стабилизировался и дошел до упорядоченных волн.

«Не понимаю, – задумался приемщик, – какое это имеет отношение?..»

«Позвольте объясниться словесно, – перебил его мысль сдатчик. – Мой материал, как видите, с трудом поддается иллюстрированию. Дело в том, что я придумал совершенно новую математику».

Заявление было рассчитано на внешний эффект, и этой цели оно достигло: по поверхности приемщика прокатилась колющая волна электрокинеза.

«Продолжайте», – приемщик примирительно сдеформировался.

«У нас и в тезарии заносят, и молодежи в память вводят, что математика – наука неточная. Что все формы в ней размазанные, все числа – размытые».

«А то как же? – завибрировал приемщик. – В мире все неустойчиво, неопределенно, изменчиво. Каков мир – такова и наука».

Посетитель слегка испарился, но овладел собою и погасил тепловые флуктуации.

«Опять эти жеваные-пережеванные мысли! Неточные числа, размытые тела… Неужто нам, дельтоидам, не хватит воображения представить себе другой мир, в котором границы личности не размазываются из-за телепатической связи? Мир, в котором у каждого живого существа – свой набор конечностей? Где количество не стыдится определенности, где числа неаморфны?»

В другой обстановке хранителя тезария, может, и прошибла бы эта прочувствованная тирада. Но сейчас он стоял на страже науки, чистоту которой посетитель пытался осквернить.

«Допустим, что вы правы, – официальным тоном подумал приемщик. – Но что взамен?»

«Я дошел до точки! – гордо промыслил сдатчик. – До точки как понятия. Это такой крошечный, совсем невидимый плазменный сгусток. Я волнуюсь, простите за нестационарность. Если для вас приемлемо, разрешите перейти на акустическую связь».

И заговорил:

– Вдумайтесь только: точка! И каждой соответствует число! И не какое-нибудь размазанное, а точечное! Сколько же чисел сразу появится, может быть, бесконечно много…

Взгляд приемщика запылал негодованием от сотрясения основ. Миг – и разработка полыхнула. Но автор этого не заметил, он говорил:

– Вы спросите: а что мы выиграем от такого обилия чисел и точек? Очень много! Математика выберется из болота скользкой неопределенности и зыбкой конечности. Она станет точной наукой. Вроде акустической фонетики. Там столько звуков, и все друг от друга отличаются. Но самое главное – у нас появится отношение равенства!

«Это уже не наглость, а невежество, – подумал хранитель, еще не выпуская из-под контроля окислительные реакции. – Итак, вы открыли, что сами себе равны. У вас есть еще что-нибудь или закончим общение?»

– Да не то я имею в виду! Я сам себе не равен, а тождествен. А равенство – штука посложнее. Пусть у нас есть сгусток, неотличимый от другого сгустка, а этот другой – от третьего. И если первый от третьего тоже никогда не отличишь, то перед нами равенство. Вот вы говорили: каков мир – такова и наука. А вдруг есть планета с точечной математикой – как мы наладим с ней космический контакт?

«Все ясно, – подумал хранитель без всякой блокировки. – Этого типа надо срочно запрятать в магнитную ловушку. И вморозить в него кое-какие понятия, которые он слабо усвоил в школе».

Тлеющие разряды избороздили посетителя вдоль и поперек. Отрицательные эмоции распирали его. Пришлось выпустить несколько протуберанцев – слегка полегчало. Да и хранитель тезария едва справлялся со своими процессами: внутренние напряжения достигли в нем почти пробойных значений. Из чувства самосохранения он разрядился речью, перейдя на акустическую связь по всем четырем каналам:

– Всяких я на своем посту повидал, но, знаете, надо хоть каких-то основ придерживаться, иначе это может далеко завести… Я понятно говорю?

– Куда уж яснее, – угрюмо громыхнул посетитель. До белого каления оба еще не дошли, но люминесцировали отчетливо: приемщик – розово, сдатчик – сиренево.

– Где вы видели в природе такие числа? – продолжал ревнитель научной чистоты. – Посмотрите сквозь стены. Ну как, есть там что-нибудь, кроме аморфных пятен и вихрей, разряжений и сгущений? Попробуйте-ка сосчитать их на досуге. И поищите заодно два равных сгустка, порознь равные третьему. Когда найдете, тащите сюда – я признаю вашу правоту и принесу извинения. Да что там далеко ходить – на меня посмотрите. Посчитайте-ка мои конечности. Ну, и сколько же в точности получилось? То-то же. Я уж не спрашиваю, сколько меня самого: коллектор, классификатор, запоминатель, технический контролер, приемщик, уничтожитель малоценных разработок. И многое что другое. Иногда приходится быть даже выставителем особенно нахальных сдатчиков.

И он выразительно посмотрел на собеседника.

– Не трудитесь, – прошипел тот и сделал попытку забрать свою драгоценную разработку, не зная, что она уже испепелена. А обнаружив это, не смог сдержать негодования, и разряд грозовой силы, уравнивающий взгляды и потенциалы, потряс обоих. Стены лопнули и впустили хаос окружающей среды.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Очнувшись, хранитель тезария прежде всего взглянул на ряды разработок. «Стоят, и молния их не берет! – с восхищением подумал он. – Вот что такое незыблемые научные основы!» Потом занялся собой. Конечно, беседы с авторами, вправление сбившихся набекрень мозгов, испытание авторов и их трудов на прочность – все это дела привычные, но привести себя в порядок не мешало. «Всякому дельтоиду свойственно стремление к идеалу, – соображал он, упорядочиваясь. – Кто-то рано или поздно должен был додуматься и до идеальных точечных чисел. Может, и не надо было сжигать рукопись, пусть бы себе хранилась? Впрочем, если автор прочный, опять придет…»

А незадачливый автор очнулся уже в ионосфере. Было не по себе. Может быть, потому, что он себя едва узнавал. «И что я набросился на размытые числа? Я же этих точек и в глаза не видел. Правда, разработка пропала, ну да все равно она не по моей категории…»

Он посмотрел на небо. В ту же минуту хранитель, корректор, контролер, классификатор, приемщик и уничтожитель закончил структурную перестройку и тоже устремил свой взгляд ввысь. Все три светила уже зашли, звездная каша была размазана по черному небу, густея с востока и разжижаясь к западу. Она плыла и переливалась, и ни единая мерцающая точка не нарушала гармонии дельтианекого неба.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

№ 7
⠀⠀ ⠀⠀

^{Кир Булычев}
Свободные места есть

Молодой человек в строгом синем костюме и темном галстуке остановился в дверях и нерешительно спросил:

– Кто здесь будет, простите, Лев Христофорович?

В кабинете стояли, обернувшись к нему, два человека. Один был не то чтобы толст, но упруг. Обнаженная голова удивляла завершенностью линий. Маленькие яркие голубые глаза уставились на молодого человека настойчиво и внимательно. Второй человек был моложе лысого, лохмат, худ и постоянно взволнован.

– Вы Лев Христофорович? – обратился молодой человек к лохматому, который был более похож на гения.

Но лохматый с улыбкой указал глазами на лысого, а лысый сказал строго, словно Шерлок Холмс:

– Я – профессор Минц. А вы недавно назначены на руководящий пост и столкнулись на нем с непредвиденными трудностями, правильно?

Молодой человек покорно кивнул.

– И трудности оказались столь велики, что справиться с ними вы не в состоянии. Тогда кто-то из знакомых, вернее всего руководитель нашей стройконторы Корнелий Удалов, дал вам совет пойти к доброму старику Минцу и попросить, чтобы он изобрел бетон без цемента, потому что цемент вам забыли подвезти, а сроки поджимают. Так или не так?

Молодой человек ответил:

– Почти так.

– Почему почти? – удивился Минц. – Я всегда угадываю правильно.

– Придти к вам мне посоветовал Миша Стендаль из городской газеты, и руковожу я не строительством, а гостиницей «Гусь».

– Неужели! – воскликнул Минц. – Ивана Прокофьевича сняли!

– Давно пора, – подхватил лохматый Грубин. – Садитесь, чего стоите?

Грубин подвинул молодому человеку стул, но тот отказался.

– Насиделся, сказал он. – Третий день отчетность принимаю.

– Ничем не могу быть полезен, – сказал Минц. – Гостиниц строить не умею, в отчетности – полный профан.

– Выслушайте сначала! – взмолился молодой директор. – Зовут меня Федор Ласточкин, работал я в кинопрокате, а теперь кинули меня в сферу обслуживания. Надо, говорят. Согласился. Гостиница небольшая, желающих остановиться много, обслуживание хромает. Да что вам говорить, без меня знаете.

– Знаем, – сказал Грубин. – У вас вывеска «мест нет» к двери приварена.

– В принципе вы правы. Но мне от этого не легче. Два дня я объяснял отсутствие номеров ошибками предыдущего директора, а сегодня меня вызвал Белосельский и говорит, что послезавтра в нашем городе открывается симпозиум по разведению раков и значение его выходит за пределы области. А нужно для симпозиума двадцать восемь комфортабельных мест. А у меня в гостинице их всего тридцать три. И все с командировками, и все ругаются. Да еще в вестибюле человек пятнадцать сидят на чемоданах. Рассказал я обо всем моему другу Мише Стендалю, а он ответил: единственный, кто может тебе помочь, это профессор Минц. Он буквально гений. Я и пришел.

Федор поглядел на Минца страдающими глазами. И у Минца кольнуло в сердце. Еще мгновение назад он не сомневался, что укажет очередному просителю на дверь. Но молодой человек находился в критической ситуации. Побуждения его были благородны. И всего-то нужно – отыскать жилье…

И еще: замечательный мозг профессора Минца, столкнувшись с неразрешимой проблемой, начинал активно функционировать помимо воли его владельца. Он искал и отбрасывал множество вариантов, он стремился решить задачу, не давая Льву Христофоровичу нормально принимать пищу и спокойно спать.

– Нет, – услышал Лев Христофорович голос Саши Грубина. – Тут вам, Федя, даже профессор Минц не поможет. Никому еще не удавалось устроиться в нашу гостиницу просто так. Проблема это не научная, а социальная.

– Проблем, в решении которых наука не может принять участия, не существует, – резко ответил профессор Минц. – Все на свете взаимосвязано.

– Ого, – сказал Саша Грубин. – Видно, все мои предупреждения впустую. Чует мое сердце, вы возьметесь за гостиницу.

– И немедленно, – сказал Минц. – Все свободны. Я начинаю думать.

– А когда приходить за ответом? – спросил с надеждой в голосе директор гостиницы.

– Симпозиум послезавтра? Значит, завтра после обеда.

Назавтра в три часа Федор Ласточкин уже стоял под окнами профессора Минца. Он нервно потирал руки, взглядывал наверх, покашливал и сохранял деликатность. Наконец голова профессора появилась в окне, солнце отразилось от лысины и ярким лучом ударилось в облако.

– Чего ж вы не поднимаетесь? – крикнул профессор.

– Я боялся вам помешать, – ответил директор гостиницы.

– Можно, – сказал Минц, – заходите. Яблоко уже упало.

Они просидели в кабинете Минца с трех до девяти. Из комнаты доносились голоса, иногда они поднимались в споре, иногда стихали в раздумье. Через шесть часов гостиничный кризис в городе Великий Гусляр был разрешен. И Федор отправился к себе, прижимая к животу тяжелый металлический ящик с установкой, которую Лев Христофорович разрабатывал для других целей, но мудро приспособил для расселения постояльцев.

Уже совсем стемнело, когда Федор вошел в желтое здание, некогда отеля «Променад» для заезжих купцов, а теперь, когда достроили третий этаж и заменили бархатные портьеры на нейлоновые шторы, – гостиницу «Гусь» горкоммунхоза.

В холле под громадной, в натуральную величину, копией картины Репина «Иван Грозный убивает своего сына» томились, как погорельцы, неустроенные клиенты. Директора с ящиком никто за директора не посчитал, и тот без помех прошел к себе в кабинет. Лишь пышная Дуся, дежурный администратор, взглядом остановила черноусого человека, который протягивал ей заполненный бланк, чтобы получить номер. Администратор Дуся была уверена, что чем меньше жизненных благ, тем лучше ей – их распределительнице, ибо всегда найдется мудрый человек, готовый оценить услуги.

На следующий день директор гостиницы пришел на работу рано. Дуся еще дремала за барьером, в холле на стульях и чемоданах спали неустроенные клиенты. У себя в кабинете директор раскрыл сейф, где ночевала установка, изобретенная профессором Минцем, и поставил ее на стол. Потом включил в сеть. И тут раздался телефонный звонок: звонил сам Белосельский.

– Что будем делать, Ласточкин? – спросил он.

– Разместим, – ответил спокойно Федор.

Белосельский вздохнул и предупредил:

– Учти, без безобразий. Чтобы прежних постояльцев силой не выселять. Имей в виду, что лозунг «цель оправдывает средства» придумали иезуиты, средневековые мракобесы. Нам с ними не по дороге.

– Никаких иезуитов, ответил Ласточкин. – Я даже думаю, что свободные номера останутся.

– Ну-ну, – сказал Белосельский. Его задача заключалась в том, чтобы подчиненные делали свое скромное дело, не нарушая принципов гуманизма. А детали – это их забота.

Установка работала. Мигала лампочками и тихо гудела, как положено фантастической машине. Повесив трубку, Ласточкин принялся нажимать кнопки…

Через полчаса он вышел в холл. Погорельцы ютились под картиной. Дуся красила в голубой цвет накладные ресницы. Ее золотые перстни нагло поблескивали под утренним солнцем. Она была тяжелым наследством, доставшимся от старого директора.

– Вы свободны на сегодня, – сказал Ласточкин. – Места буду распределять я сам.

– Чего там распределять, – ответила Дуся. – Нету мест.

Федор спорить не стал. Он дождался, пока Дуся покинет гостиницу и открыл книгу регистрации. Вытащил из кармана записку с таинственными значками и быстро перенес их на страницу книги, вышел на улицу, сорвал никелированную вывеску «Свободных мест нет», прикрепил на ее место листок бумаги с надписью «Свободные места есть», вернулся в холл, от двери обратил свой взор к просыпающимся погорельцам и сказал им:

– Товарищи, прошу подходить по очереди. Постараемся обеспечить вас жилым пространством.

Последующие три дня были праздником в жизни города. Участники симпозиума с большими значками на груди, изображающими красного рака на голубом фоне, гуляли по улицам, интересовались памятниками архитектуры и плодотворно спорили на пленарных заседаниях. Когда они разъехались, недоверчивый Белосельский инкогнито посетил гостиницу «Гусь» и заглянул в книгу регистрации, в которой не нашел ничего неправильного, а потом и в книгу жалоб и предложений, содержавшую шестнадцать благодарностей директору. После этого на заседании в горисполкоме Белосельский выступил с небольшой яркой речью о пользе выдвижения молодежи на ответственные посты. В качестве примера привел положительные изменения в работе гостиницы, которой ныне руководит товарищ Ласточкин Ф. Ф.

С тех пор так и повелось. В дни затишья Федор уступал бразды правления администраторам, а когда надвигался большой заезд, отправлял всех по домам и, посидев полчасика в обществе установки профессора Минца, умудрялся разместить и утешить приезжих.

Недовольна была только Дуся. Директор казался ей не более как низким обманщиком и даже грабителем. Она имела достаточный опыт работы в коммунальном хозяйстве, чтобы сообразить, что штучки Ласточкина отдают колдовством и мошенничеством. Она-то знала, что гостиница время от времени вмещает вдвое больше, чем имеет лежачих мест. Поступления в виде личной признательности резко сократились, Дуся разорялась. Но разоблачить директора оказалось не таким уж легким делом. Он правильно вел книги, а в моменты наплыва гостей избавлялся от Дуси. Один раз ей удалось было поймать его за руку, но директор ушел от разговора.

Дело было так. Приехал автобус с туристами из Владивостока, приехал неожиданно, гостиница была полна. Когда Федор вышел, чтобы их разместить, Дуся только сделала вид, будто уходит, а в самом деле сознательно забыла свою сумку и через пятнадцать минут тихонько, на цыпочках, вернулась обратно. Федор был так поглощен работой, что не сразу заметил ее появление. Дуся смогла подойти совсем близко и заглянуть ему через плечо. И увидела, что он выписывает туристу квиток на номер четырнадцатый. На тот самый, куда она только вчера поместила знатную доярку из Вологды. Дусе бы промолчать и продолжить наблюдение, собрать побольше фактов да ударить ими, как тяжелой артиллерией, а она не сдержалась и сразу стала разоблачать:

– Что же вы делаете, Федор Федорович? Там женщина живет, а вы туда мужчину суете! За такое моральное разложение вам не поздоровится!

– Какая женщина? – удивился турист. – Этого я не хочу. Я женат.

– Евдокия Семеновна, – директор гостиницы захлопнул книгу, поднялся и вперил в администраторшу недобрый взгляд. – Потрудитесь уйти. Знатную доярку я временно перевел в другой номер. Не распространяйте слухов.

Дуся, конечно, взяла сумку и ушла. Но не сдалась. На следующий день, когда директора поблизости не было, она поднялась в четырнадцатый номер, увидела там знатную доярку и без обиняков задала ей вопрос:

– Вас вчера в другой номер переселяли?

– Нет.

– У вас чужой мужчина в номере ночевал?

– Как можно, – ответила доярка, заливаясь румянцем. Она была молода и красива, ее жених остался в Вологде.

– Значит, в двадцать три часа покинул? – спросила Дуся.

– Не было никого, – глаза доярки наполнились слезами. – Как можно!

Дуся поверила и удвоила наблюдение за директором. Тот попался через два дня.

Вот как это случилось.

В гостиницу сообщили, что утром прибудут сорок подводников-любителей, а туристский сезон уже начался, гостиница полна, и Дуся почувствовала, что обычный оптимизм директору изменяет. Она даже подслушала, как он звонил Белосельскому и просил избавить его от подводников, а Белосельский, уверовавший во всемогущество директора, сказал коротко:

– Надо, Федя.

Другому он, может быть, уступил, освободил бы для такого экстренного случая общежитие речного техникума, но Федор начальника избаловал. Начальникам ведь тоже хочется иногда легкой жизни.

Так или иначе, Федор в тот день домой не пошел, а заперся в кабинете. В десять вечера Дуся подкралась к двери и услышала мужские голоса: директор был не один. Дуся приложила к замочной скважине ухо, но слов разобрать не смогла. Тогда она вылезла наружу и подошла к окну. Штора не доставала до подоконника, и Дуся смогла одним глазом заглянуть внутрь. Потом она упала в обморок. А когда пришла в себя от ночной свежести и звона комаров, то сразу же села писать жалобу на директора с требованием немедленно прислать ревизию и достойно наказать мерзавца.

Подводников кое-как разместили на раскладушках, а ревизия явилась в тот же день после обеда, потому что письмо Дуси было очень тревожным.

Ревизия сразу уселась проверять бухгалтерские книги, а директор выскользнул из гостиницы и бросился к профессору Минцу.

– Спасайте, – сказал он. – Не уберегся я от этой кобры по имени Дуся. Навела на меня стихийное бедствие. Как только они пойдут с книгой по номерам, все и откроется.

– Эх, – вздохнул Минц. – Не хотелось мне отрываться от очередного изобретения, но придется. Пошли к Белосельскому. Он человек широкий, печется о нуждах города, будем с ним искренними. Если поверит, тогда, считайте, обошлось. А о ревизии не беспокойтесь. Ничего она не найдет.

Белосельский принял посетителей сразу. Минца он уважал, даже гордился тем, что знаменитый изобретатель предпочел город Великий Гусляр другим городам. К Федору у него тоже было хорошее отношение.

– В гостинице «Гусь» работает ревизия, – сказал Минц, когда они уселись. – Ревизия ничего не найдет.

– Уже написали! – понял Белосельский. – Это, Федор, надо искать внутри коллектива. Внутри коллектива всегда найдется кто-то недовольный реформами и даже стоящий на пути нового.

Федор покорно опустил голову. Он был согласен.

– Ревизия ничего не найдет, – продолжал Минц. – Нарушений финансовой дисциплины нет. Все номера оплачены. Можете мне поверить.

– Тогда чего волнуетесь? – спросил Белосельский с некоторым облегчением.

– А волнуемся потому, что ревизия эта не последняя, – сказал Минц. – И рано или поздно попадется дотошный человек, который обнаружит неладное.

– Но вы же сказали, что ничего такого нет.

– Нарушений нет, – ответил Минц. – А неладное есть. Нам, людям, свойственно гнать от себя тревожные мысли. Вот вы, наверное, давно подозреваете, что в гостинице не все как положено: много лет нельзя было попасть, а теперь попасть можно всегда. Но пока дела шли тихо, вы предпочитали об этом не думать.

– Вы правы, сказал Белосельский. – Это моя недоработка. Так расскажите мне в чем дело, будем думать вместе.

– Я расскажу вам все без утайки, – согласился Минц. – Ко мне пришел товарищ Ласточкин и попросил помощи. Я стал думать, как разрешить гостиничный кризис с помощью науки. Сначала я было остановился на методе минимизации.

– Поясните, – попросил Белосельский.

– Поясняю. При методе минимизации мы уменьшаем расстояния между атомами, и любое существо становится в несколько раз меньше. Подобный эксперимент был проведен мною с начальником стройконторы Корнелием Удаловым и прошел нормально, если не считать осложнений в его семейной жизни.

– Погодите, погодите, – возразил Белосельский. – Как так? Вчера я видел Корнелия на заседании. Он же нормального вида.

– Минимизация действует ограниченный период времени, допустим, сутки.

Она не вредна для организма. Подвергнутый минимизации индивидуум становится размером с мышь, а потом возвращается в нормальное состояние. Я полагал, что мы закупим в детском магазине наборы кукольной мебели, сделаем пеленочки, пижамки…

Белосельский недоверчиво покачал головой.

– Вот-вот, – уловил это движение профессор Минц. – Я тоже подумал о трудностях организационного порядка. Каждому придется объяснять, в чем дело, создать кладовые для личных вещей. А что если командировочный захочет сходить в город за сувенирами? А если у него незапланированное совещание?

– Нет, – резко сказал Белосельский. – Простите, Лев Христофорович, но добра я на это не дам. Не позволю.

– И правильно сделаете, – согласился Минц. – Я себе этого тоже не позволил. Но сейчас делюсь с вами воспоминаниями о том, как смело движется моя мысль.

– Это правда, – согласился Белосельский. – Очень смело.

– Отвергнув первую идею, а затем и восемь других, о которых я распространяться не буду, я остановился на самой чистой, элементарной и в то же время сумасшедшей идее. На идее параллельных миров.

– Но разве это не антинаучно? – спросил Белосельский.

– Это научно, – возразил Минц. – И доказательством тому наша гостиница.

– Попрошу подробнее, – сказал строго Белосельский. – Раз уж ревизия работает, я должен быть в курсе всех деталей.

– Деталей немного. Вы должны мне поверить, что наша Земля далеко не единственна во Вселенной. Существует множество миров, которые движутся ей параллельно в иных измерениях. Так вот, я изобрел прибор, который позволяет выходить на связь с теми из параллельных миров, которые нам особенно близки. Там тоже есть город Великий Гусляр, гостиница «Гусь» и прочие наши реалии.

– Ия есть? – спросил Белосельский.

– Разумеется. Хотя и не в точности. Может быть, в одном мире вы уже женаты, в другом у вас есть усы, в третьем еще что-нибудь.

– Любопытно, – прошептал Белосельский задумчиво и коснулся пальцем верхней губы.

– Различия между мирами все-таки существуют. На этом мы и построили наш эксперимент. Допустим, если сегодня у нас симпозиум по разведению раков, то на Земле-два он начнется только завтра, а на Земле-три вместо него вчера завершилась уже встреча экспертов подледного лова крокодилов.

– Ясно! – сказал Белосельский. – И сегодня у них там гостиница пустует.

– Я поражен вашей догадливостью, – сказал Минц. – Вы настоящий мыслитель.

– Ну что вы, – возразил Белосельский. – Но как же клиентов перевозить?

– В этом и заключается мое изобретение. Надо найти точки соприкосновения между мирами, а они существуют во множестве. И найдя, использовать. Приходит клиент в номер, где уже, допустим, живет знатная доярка, открывает дверь, но в тот номер не попадает, а оказывается в таком же номере, только на другой Земле. А уж администрация той гостиницы должна позаботиться, чтобы, выходя из комнаты, он вернулся на нашу Землю.

– Великолепно, – признался Белосельский. – Но рискованно.

– Как и все новое, наш эксперимент может вызвать толки и недоброжелательство. Вы думаете, только на нашей Земле ревизия? Наивно. Сейчас работают по меньшей мере три ревизии.

– И три Дуси? – вдруг спросил Федор Ласточкин.

– Может, и больше. Да что там разговаривать. Сейчас вы убедитесь.

Минц извлек из кармана миниатюрный пульт и нажал на кнопку. В глазах Белосельского возникло странное дрожание, стены заколебались, и он на мгновенье потерял сознание. Когда же пришел в себя, то увидел, что кабинет как бы расслоился, не изменившись, правда, в размерах. И в кабинете находятся три профессора Минца, три Федора Ласточкина и еще два Белосельских (один при усах). Белосельские внимательно посмотрели друг на друга. Федоры улыбнулись друг другу приветливо, потому что давно уже были знакомы и не раз совещались вместе, как разместить клиентов, – не зря же Дуся упала в обморок, увидев в кабинете Ласточкина сразу трех директоров. А профессоры Минцы вежливо наклонили головы, с уважением глядя друг на друга. Ведь это они изобрели способ преодоления гостиничного кризиса.