Текст книги "«Химия и жизнь». Фантастика и детектив. 1975-1984"

Автор книги: Джон Рональд Руэл Толкин

Соавторы: Рэй Дуглас Брэдбери,Кир Булычев,Айзек Азимов,Клиффорд Дональд Саймак,Святослав Логинов,Станислав Лем,Роберт Шекли,Михаил Веллер,Пол Уильям Андерсон,Курт Воннегут-мл
сообщить о нарушении

Текущая страница: 52 (всего у книги 72 страниц)

№ 8
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

^{Герман Гессе}
Финал доктора Кнельге
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

_{Немецкий писатель Герман Гессе (1877–1962), проживший большую часть своей долгой жизни в Швейцарии, пользуется в нашей стране заслуженным признанием. Правда, для «Химии и жизни» это имя не совсем обычно. Можно ли назвать Гессе фантастом! Пожалуй, – хотя бы потому, что действие «Игры в бисер», главного произведения писателя, перенесено в далекое будущее. Новелла, которую мы публикуем, внешне более реалистична; ее герой – современник автора. А ее тема, как ни странно, оказывается даже актуальней, чем семьдесят лет назад, когда она была написана. Маленький рассказ Гессе посвящен тому самому увлечению неофициальными, если можно так выразиться, методами сохранения здоровья, которое в наши дни приняло чуть ли не эпидемический характер. Но, может быть, нынешний ажиотаж, нередко порождаемый желанием не отстать от века, был бы куда умеренней, если бы поклонники парамедицины знали, как все это старо!}

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Г-н доктор Кнельге, бывший преподаватель гимназии, рано вышел на пенсию, занимался на досуге филологией и, вероятно, никогда не имел бы ничего общего с вегетарианцами и вегетарианством, если бы не приступы астмы и ревматические боли, побудившие его как-то раз испробовать растительную диету. Успех был настолько очевиден, что с тех пор скромный ученый каждый год ездил на два-три месяца в какой-нибудь вегетарианский санаторий, по большей части на юг, и там, несмотря на свою неприязнь ко всему экстравагантному, сблизился с представителями кругов, которым в общем-то мало симпатизировал; во всяком случае, дома, в своем родном городе, он старался избегать их визитов.

Несколько лет подряд доктор Кнельге проводил весну и начало лета, а иногда и осень в одном из многочисленных уютных пансионов на южном берегу Франции либо уезжал на Лаго-Маджоре. Он познакомился с разной публикой и привык ко многому, к длинноволосым апостолам, проповедникам хождения босиком, к фанатикам голодания и овощным гурманам. Кое с кем он даже подружился и, мучимый недугом, который мало-помалу лишил его радостей трудноусвояемой мясной кухни, сам в конце концов превратился в глубокого знатока и ценителя овощных и фруктовых блюд. У него были серьезные возражения против салата из цикория, ни за что на свете он не предпочел бы калифорнийские апельсины итальянским; но что касается теории этого дела, он питал к ней глубокое равнодушие: вегетарианство оставалось для доктора Кнельге всего лишь средством лечения. Некоторое любопытство вызывала в нем разве только терминология; пышные неологизмы, которыми щеголяли адепты вегетарианства, казались ему как филологу забавными. Так, например, существовали просто вегетарианцы, вегетабилисты, сыроеды, фруктоягодисты и, наконец, блюдосмесители.

Сам доктор принадлежал, согласно этой классификации, к смесителям, поскольку употреблял смешанную диету – не только сырые овощи и плоды, но и вареные овощи и даже кушанья из молока и яиц. Он понимал, что в глазах истинных вегетарианцев, и прежде всего строгих сыроедов, неукоснительно блюдущих закон, он выглядит чудовищем. Однако он держался в стороне от яростных пререканий братьев по вере и свою приверженность секте смесителей подкреплял лишь практикой, тогда как у иных из его новых знакомцев конфессиональная принадлежность была означена даже на визитных карточках.

И все-таки, как уже сказано, он не мог близко сойтись с этими людьми. Самая внешность доктора Кнельге, его розовая благодушная физиономия и плотная фигура разительно отличали его от тощих, восторженных и странно одетых собратьев, энтузиастов чистого вегетарианизма: многие из них принципиально не стригли волосы, и каждый вел жизнь подвижника и страстотерпца во славу некоего строго обособленного идеала. Кнельге был трезвый ученый и патриот; разные бредни о человечестве, проекты всеобъемлющих реформ вызывали в нем такую же брезгливость, как и абсурдный образ жизни его коллег. Оттого и выглядел он так, что служащие обыкновенных, мирских отелей, издали нюхом чувствующие всякого «капустного апостола» (как они выражались), не колеблясь приглашали его в свои учреждения; каково же было их изумление, когда они видели, что господин столь пристойного вида вручает свой чемодан человеку из какой-нибудь «Талисии» или «Цереры» или подзывает погонщика осла, держащего путь на Гору Истины.

Со временем, однако, он вполне освоился в чужом окружении. Он умел бодро смотреть в лицо будущему, даже в каком-то смысле наслаждаться жизнью, и ему удалось отыскать среди посещавших эти обители иноземцев – правда, это были все больше французы – двух-трех терпимых, краснощеких единомышленников, в обществе которых он мог спокойно поглощать свой любимый весенний салат и лакомиться персиками, перемежая трапезу неторопливой беседой и не опасаясь, что какой-нибудь ревнитель закона осудит его меню, что какой-нибудь кормящийся сухим рисом буддист уличит его в пагубном равнодушии к священным заветам.

Так и текла его жизнь, когда в один прекрасный день доктор Кнельге прочел в газете, а затем услыхал от своих знакомых в плодоовощных кругах о том, что учреждено международное Общество вегетарианцев. Общество приобрело участок земли в Малой Азии, и всех сочувствующих, всех братьев во всем мире приглашают, по самой умеренной цене, посетить колонию, а при желании и поселиться там. Это было предприятие, затеянное кучкой энтузиастов – немцев, голландцев и австрийцев, это был поход пионеров, вдохновленных мечтой обрести обетованную землю – новую, собственную, самоуправляемую страну вегетарианства: там сыны завета, хранители истинной веры смогут, наконец, вести жизнь, созвучную природе. Призыв был обращен «ко всем борцам за вегетарианский и вегетабилистический идеал, за культуру нагого тела и преобразование жизни на растительной основе», и все это звучало так вдохновляюще, обещания были столь заманчивы, что г-н Кнель-ге не устоял; противиться голосу, зовущему в земной эдем, было невозможно. И он записался в число гостей на ближайшую осень.

Предполагалось возделывать на тучной земле в невиданном изобилии сочные овощи и плоды, руководство кухней в центральном общежитии взял на себя прославленный автор основополагающего труда «Путь к святости», особенно же соблазнительной представлялась перспектива жить спокойно вдали от жестокого мира с его насмешками и скептицизмом. Допускались все виды и оттенки вегетарианства и любые реформы в области одежды; запрет был наложен лишь на мясо и алкоголь.

И вот со всех концов света стали съезжаться на малоазийский брег диковинные паломники, одни для того, чтобы, наконец, зажить в покое, неге и довольстве жизнью, отвечающей их чаяниям, другие с более скромной целью подкормиться возле алчущих спасения. Приехали бродячие проповедники и последователи всевозможных сект; прибыли оккультисты, импровизированные индусы, учителя языков, массажисты-хиропрактики, кудесники, специалисты по заговариванию болезней и специалисты, исцеляющие магнитной водой. И нужно сказать, что вся эта разношерстная обслуга, весь этот маленький эксцентрический народ состоял не столько из явных мошенников и заведомо недобросовестных людей, сколько из безобидных охотников морочить голову себе и людям, ибо доход, говоря откровенно, предвиделся небогатый и большинство рассчитывало лишь на скромный подножный корм, каковой в теплых краях, как известно, относительно дешев.

Единственный порок, который привезли с собой эти выходцы из Европы и Америки, недостаток, свойственный, увы, столь многим из числа живущих растительной пищей, – была боязнь работы. Их не прельщали ни золото, ни земные блага, они не стремились к власти и не жаждали чувственных наслаждений. Просто они хотели жить тихо и мирно без трудов и забот. Кое-кто из них не однажды пересек пешком Европу, подвизаясь на поприще скромного чистильщика дверных ручек в домах состоятельных единоверцев, или странствующего пророка, или чудотворца-целителя. Так что Кнельге, прибыв на место, то и дело узнавал в толпе пилигримов какого-нибудь старого знакомца, некогда посещавшего в роли мирного попрошайки дом доктора в Лейпциге.

Но, конечно, главным событием дня, так сказать, гвоздем программы была встреча со звездами всех основных направлений вегетарианства. Коричневые от загара мужи с ухватками ветхозаветных пророков, с густыми нечесанными волосами и бородами, выступали в белых бурнусах и сандалиях, другие щеголяли в домотканых, полуспортивного вида одеяниях из светлого льна. Некоторые почтенные личности шествовали нагишом, довольствуясь не бросавшимися в глаза набедренными повязками из мочала собственной выделки. Вскоре образовались группы и объединились союзы; в одном месте собирались сыроеды, в другом – аскеты-голодари, там теософы, здесь солнцепоклонники. Почитатели американского пророка Дэвиса воздвигли храм, в коем один притвор был отведен для радений в честь Сведенборга.

Первые дни доктор Кнельге чувствовал себя в этом бедламе очень неловко. Он посещал лекции некоего педагога из Бадена, по имени Клаубер, который просвещал народы Земли относительно судеб острова Атлантида. С изумлением смотрел доктор на великого йога Вишинанду, настоящее имя которого было Беппо Чинари и который усовершенствовался в результате многолетней тренировки настолько, что мог по своему желанию уменьшить число сердечных сокращений на одну треть.

В Европе, в мире промышленности и политики, колония вегетарианцев производила бы, вероятно, впечатление гротескного театрального представления, если не сумасшедшего дома. Здесь, в Малой Азии, все выглядело иначе – и даже не казалось бессмыслицей. Порой можно было видеть, как новоприбывшие, в восторге от того, что сбылись их самые заветные грезы, с сияющими лицами, со слезами счастья на глазах, держа в руках охапки цветов, братским лобызанием приветствовали каждого встречного.

Но, пожалуй, самое захватывающее зрелище являло собой содружество сыроедов. Эти не интересовались ни храмами, ни проблемой жилья, к любым формам организации относились пренебрежительно. Все их помыслы были сосредоточены на том, чтобы жить естественной жизнью, по их выражению, «быть ближе к земле». Они обитали под открытым небом и не ели ничего, что не росло на кустах и деревьях. Они презирали всех остальных вегетарианцев, а один из них прямо заявил доктору Кнельге, что употреблять рис и хлеб в сущности такое же свинство, как и есть мясо, и лично он не видит разницы между так называемым вегетарианцем, попивающим молоко, и самым последним пьяницей и забулдыгой.

Особо выдающимся сыроедом слыл почтенный брат Ионас, наиболее маститый и самый последовательный представитель этой школы. Набедренная повязка на нем почти не отличалась от бурого волосатого тела, и жил он в роще неподалеку; видно было, как он там прыгает с необычайным проворством среди ветвей. Пальцы его рук и ног чудесным образом приспособились к нуждам естественного существования, и весь его облик демонстрировал самое полное и несомненное возвращение к природе, какое только можно было вообразить. Находились, правда, шутники, называвшие его за глаза орангутаном, однако у остальных – практически у всей колонии – Ионас неизменно вызывал почтительное удивление и восхищение.

К привычке пользоваться членораздельной речью великий сыроядец питал презрение. Когда братья и сестры прогуливались, беседуя, вдоль опушки его рощи, он сидел на суку и, поглядывая на них сверху вниз, гримасничал или саркастически усмехался, жестами показывая, что его способ общения есть истинный язык природы и со временем станет всемирным языком всех вегетарианцев и борцов за естественный образ жизни. Те, кто удостоился его дружбы, постоянно находились при нем, учились искусству разгрызать и пережевывать орехи и с благоговением созерцали непрерывное шествие Ионаса к высотам совершенства; одно лишь удручало их – близкое расставание: говорили, что Ионас намеревается удалиться в милые его сердцу горы, дабы там, среди девственной природы, окончательно воссоединиться с ней.

Некоторые почитатели предлагали воздавать этому дивному существу, завершившему круг и вернувшемуся к благодатным истокам, откуда некогда вышло человечество, божественные почести. Однажды утром, на восходе солнца, они собрались на поляне перед рощей и, коленопреклоненные, запели благодарственный гимн. Однако объект любви, выбравшись из чащи, вскочил на свой любимый сук и, потрясая в воздухе сорванной с чресел повязкой, забросал поклонников твердыми, как камни, сосновыми шишками.

Этот Ионас Совершенный возбуждал в деликатной душе г-на Кнельге чувство непреодолимого отвращения. Все, что доктор долгие годы молча копил в своем сердце, раздражение крайностями растительной философии, дикостью и нетерпимостью ее адептов, все теперь сосредоточилось на этой образине. «Натуральная» диета стала казаться смешной. Прежде столь терпимый ко всевозможным чудачествам, он теперь чувствовал себя так, словно в его лице было нанесено оскорбление всему человечеству, – и не мог пройти мимо рощи, где обретался Совершенный, не испытывая омерзения и гнева. В свою очередь орангутан, с одинаковым равнодушием взиравший и на почитателей, и на критиков, питал звериную ненависть к этому человеку, чьи чувства он инстинктивно угадывал. И в то время как доктор бросал на обиталище Совершенного недобрые взгляды, Ионас отвечал ему не предвещавшим ничего хорошего зубовным скрежетом и рыком.

Кнельге уже принял решение покинуть колонию с ближайшим пароходом и вернуться домой, когда однажды вечером, гуляя, он ненароком очутился на поляне. Светила полная луна. С волнением и тоской припомнил он те далекие счастливые времена, когда он был молод и здоров и ел мясо, как все люди; и, охваченный воспоминаниями, он принялся насвистывать старинную студенческую песню.

И тут затрещал кустарник, и на поляну выбрался лесной человек – свист разбудил и разозлил его. С дубиной в косматой руке, он грозно уставился на Кнельге. Ошеломленный и раздосадованный доктор ощутил внезапно такой гнев, что вместо того, чтобы бежать, решил рассчитаться наконец со своим недругом. Язвительно улыбаясь, он поклонился и со всей оскорбительностью, со всем презрением, на какие он был способен, произнес:

– Позвольте представиться. Доктор Кнельге.

И тогда, прохрипев боевой клич, орангутан отшвырнул прочь свою дубину, бросился на человека и в мгновение ока задушил его. Тело г-на Кнельге было найдено утром; многие догадывались о случившемся, но никто не осмеливался назвать Ионаса, который спокойно грыз орехи в кустах. Немногочисленные друзья доктора, которых он приобрел за время пребывания в земном раю, погребли его невдалеке и водрузили над могилой простую табличку с надписью:

«Д-р Кнельге, вегетарианец-смеситель из Германии».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

_{Перевел с немецкого Г. Шингарёв}

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

№ 11
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

^{Михаил Веллер}
Кнопка

Кнопкой его прозвали еще в школе. Пришел такой маленький, аккуратненький, в очках, и нос кнопкой. Посадили его за первую парту, перед учительским столом, да так мы все десять лет и видели впереди на уроках его стриженый затылок и дужки очков за ушами. Левое ухо у него было выше правого, очки сидели косовато, он их поправлял.

Учился он неплохо, списать давал всегда. И не ябедничал, даже когда (был такой случай) шалопай Юрка Малинин закинул его портфель в проезжающий грузовик.

На физкультуре он стоял самый последний, в пятом классе не мог перепрыгнуть через козла; и позже не удавалось. А уж если играли в футбол, Кнопка шел в качестве нагрузки, друг другу его спихивали. Но обычно мы его ставили судить, это и его, и нас вполне устраивало. Судить Кнопке нравилось, добросовестный был судья. А после игры он всем с ответственным видом раздавал полученные на хранение часы и авторучки. Или, например, пойдем купаться, побросаем барахло, а Кнопка лежит рядом и переворачивается на солнце через научно обоснованные промежутки времени, сигареты нам достает сухими руками и время говорит.

Если собирают деньги – складчину или на учебники, – сдавай Кнопке. Это была его общественная нагрузка – казначей, и он относился к ней со всей серьезностью, специальный кошелек завел с тремя отделениями: одно для мелочи, другое для бумажек, а в третьем держал список – кто, когда и сколько сдал. Как в сберкассе.

Однажды Толя Кравцов подобрал на улице щенка и принес домой. Мамаша, конечно, на дыбы. И Толька со щенком отправился к Кнопке.

– Выручай, – говорит, – Кнопка, друг, пока я ее уломаю.

Щенок месяц жил у Кнопки. В конце концов Кравцов выиграл домашнюю войну благодаря серии удачных маневров: исправил двойку по алгебре, записался в кружок друзей природы и натравил классную руководительницу прийти к нему домой и провести беседу о воспитательном значении животных в семье. Щенок вернулся к хозяину, и с тех пор каждое лето, уезжая в пионерский лагерь или с родителями, Кравцов со спокойной душой оставлял его Кнопке.

Еще Кнопка умел хранить тайны. Могила! Ему доверялись, не рассчитывая на собственную выдержку; знали: Кнопка не выдаст. Да что там тайны, мы ему стали и выученные параграфы сдавать. Вызубришь – и сдашь, а то, пока урок наступит, все вылетит из головы. Леня Маркин, был у нас такой отличник, даже приспособился вообще все Кнопке сдавать: на перемене полистает книжку, побормочет под нос, прикрыв страницу, – и Кнопке. Выйдет к доске – пятерка. Все учителя Маркина в пример ставили.

Когда Юрку Малинина, вторую нашу знаменитость, повлекли на педсовет за электрический стул (вмонтировал в сиденье учительского стула батарею БАС-80 и вывел полюса на шляпки гвоздей), он, посоображав, оставил у Кнопки на всякий случай задиристость и грубость.

– И карты пока у себя держи.

Мы замерли. Заговор созрел.

– Кнопка, – сказал кто-то вполголоса, – ты бы их выкинул куда-нибудь подальше, а? И тебе безопаснее…

Кнопка подумал, поправил очки. И ответил:

– Во-первых, сами понимаете, что Юрка может тогда натворить. Во-вторых, добудет взамен что-нибудь еще похуже. А в-третьих, – он вздохнул, – не могу, взял – значит надо отдать. Иначе представляете, до чего может дойти?..

От него отступились, разочарованные и со смутным уважением.

Насели на Малинина, чтобы он выбросил карты. Юрка артачился, набивал цену. Его соблазнили авторучкой-самописцем – знаете, которая заправляется водой.

– Ладно, – снизошел. – Но ненадолго, посмотрим пока…

Смотрели два дня. На третий Юрка пришел с фингалом и потребовал все обратно: драчливость, грубость и прочее.

– Пацаны в микрорайоне уважать перестали, – процедил он нехотя, в ответ на тактичные расспросы. – Ничего, сегодня у них будет вторая серия. Курская дуга, – и сплюнул.

…И был май, и листва за открытыми окнами, когда после уроков (уже в девятом классе) некая Нина Санеева, знаменитая красавица Нина Санеева, подошла к Кнопке и взглянула ему в глаза.

– Кнопка, – говорит, – мне надо с тобой поговорить.

Кнопка кивнул, стараясь держаться уверенней. Он пришел на свидание раньше времени, в выходных брюках. Нинке полагалось опоздать, и она опоздала.

Они уселись на скамейке в скверике, и Нина взяла его за руку, и его сердце пропустило удар.

– Кнопка, – спросила она, – ты мне друг?

– Угу, – сказал Кнопка, избегая смотреть на руку.

– Ты должен мне очень помочь, – сказала она, и Кнопка полетел с небес на землю.

Она продолжала, понизив голос:

– Тебе можно доверить самое главное?

– Что? – спросил Кнопка, хотя уже все знал…

– Нет, ты скажи!

– Можно, – сказал он. – Но зачем?

– Понимаешь… есть один человек… Но он не любит меня. И… и я боюсь наделать глупостей…

Кнопка считал астры на клумбе.

– Может быть, – проговорил он, – вовсе не надо его… может, он не стоит этого?

– Нет, – сказала она. – А вдруг он меня когда-нибудь полюбит? Или мне понравится другой, хороший человек. Выйду замуж и буду его любить, понимаешь? А сейчас я не желаю больше мучиться. И… не хочу потратить свою любовь так бездарно.

– Эх, – сказал Кнопка. Подумал, что надо бы вынуть руку из ее руки, но не стал: все равно сейчас расходиться.

– А ты сумеешь сохранить?

– Сумею, – сказал Кнопка. – У нас как в сберкассе.

Уже поступив в институты, мы забрали у Кнопки свои волнения. Жаль, но что поделаешь – нас-то сколько, а он один. Тут, знаете, и верблюд не выдержит. Кнопка переехал в новый район, на окраину, без телефона, и если его тревожили, то уже не по пустякам. И каждый год собирались у него отмечать годовщину окончания: двухкомнатная квартира, а родители уезжали к знакомым за город.

Прошлый раз мы на этой встрече несколько перебрали и, неловко даже признаться, чуть все не перепутали в кнопкиной камере хранения. Насилу разобрались. Хотя не исключено, что кое-кто был в этом заинтересован.

Между письменным столом и батареей центрального отопления стоит мой вкус к жизни. Я отвез его Кнопке через месяц после поступления в аспирантуру. Иначе серьезно работать невозможно. На отпуск только беру. Там же лежит желание выпить. Жена заставила: «Или рюмка, или я». И все равно мы развелись.

Всю эту неделю я засиживался в лаборатории допоздна, в субботу шел дождь, ко всему еще я простудился, взял бутылку белого – а пить не хочется. Подумал и поехал на Загребский бульвар, дом 5, корпус 38. Метро с двумя пересадками, потом автобус.

Кнопка открывает, в байковой курточке, лицо усталое. В волосах седина. Вообще он как-то быстро стареет.

– Заходи, – радуется.

– Понимаешь, – говорю я, – как-то мне последнее время не по себе. Давай, Кнопка, выпьем, что ли.

– А, – понимает. – Пошли в мою комнату, сейчас.

Он быстро накрыл на стол. Мамаша винегрет принесла, помидоры соленые.

Себе Кнопка налил томатный сок. Не хочет пить.

– Вот всегда так, – вздохнула мать. – Не пьет, не ест. Говорит, для здоровья полезно. А что полезного, вон на кого похож.

– Слушай, – сказал я, – может давай, а?.. Моего желания и на двоих хватит.

– Не в том дело.

Сколько я ни просил – ни в какую. Посидели, поговорили. Он инженер в каком-то институтишке. Я спросил: сколько он получает?

– Сто тридцать с прогрессом.

– Слушай, Кнопка… У тебя здесь столько всего лежит. Неужели самому не захотелось когда-нибудь воспользоваться? Ты бы такие дела мог творить…

Он улыбнулся и покачал головой.

– Как ты не понимаешь, – объяснил он. – Это как ключи от французских замков – к каждому только свой подходит. Да и непорядочно как-то…

– Попробовать? Что ж тут непорядочного?

Кнопка вздохнул.

– Помнишь Светку Горячеву? Она ко мне в прошлом году мужа привела. Такой способный молодой ученый, но уж очень застенчивый, все его затирают. Нельзя ли, мол, напористости ему, ну, что ли, нахальства… Очень просила. Я и дал ему – на неделю.

– И что же?

– Его выгнали с работы. Этого надо было ожидать. Человек-то тот же самый, и вдруг появляется новая черта характера. Людям это не нравится.

Я слегка захмелел. Сижу, гляжу на него, бедолагу, кассира при чужих деньгах.

– Зря так смотришь, – говорит он… – Жизнь моя – хорошая.

– Жениться не думаешь?

– Да нет пока.

– А Нина как живет? – спросил я и тут же пожалел, что заикнулся об этом.

– Да так, – говорит. – Недавно опять любовь свою взяла. У нее ненадолго.

Я представил себе Нинку с ее неснашиваемой любовью, и зло взяло.

– Хотя надо признать, – заметил Кнопка, – что кое-что при хранении портится. Я, конечно, слежу как могу… Мне недавно Леня Маркин одну идею сдал; не время, говорит, сейчас. А отдать другому не хочет, жалко. Идея скоропортящаяся. Мать уже жалуется на запах, хотя я ее на балконе держу.

При этих словах она вошла с чайником – может быть, подслушивала наш разговор – и стала жаловаться на бессовестных друзей своего сына.

– Ведь что ж такое, – бормотала она, расставляя чашки, – вся квартира завалена. Ровно склад какой. Ступить некуда.

Мы принялись молча пить чай.

– Знаешь, – сказал Кнопка, – я тут как-то заходил к Юре Малинину. У него дочка родилась. Думали, как назвать.

Это было для меня новостью – и то, что Юрка сделался отцом семейства, и то, что Кнопка бывает у него.

– Я там себя как дома чувствую, – признался Кнопка.

Мне вдруг стало совсем неловко и скверно. Я понял, как мы все к нему относились. Пренебрежение – вот как это называется. И пожалуй, даже неприязнь: оттого ли, что он не такой, как все, или оттого, что каждый был ему чем-то обязан, а отблагодарить его – как-то руки не доходили. Все знали: Кнопка сделает, Кнопка не откажет… Вот так-то.

– Мы еще знаешь о чем с ним думали? – заговорил он. – Летом утонул Володя Алтунин, ты, наверное, слышал… У меня от него полкладовки осталось: там и горячность, и наивность, и принципиальность. Он ведь до тридцати лет нигде не уживался, только после этого в гору пошел… Хотел бы я знать: что мне со всем этим делать?

– Дьявол! – сказал я. – Неужели нельзя как-то приспособить это для дела?

– Да я уж думал… не выходит. Да и не нужно это…

– Как сказать. Может, кому-нибудь и понадобится.

Мы просидели с ним до двух ночи, строя планы один, фантастичнее другого.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀