Текст книги "Молодая кровь"

Автор книги: Джон Килленс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 35 страниц)

Глаза отца растерянно забегали.

– Понимаю, – пробормотал он, идя дальше рядом с Ричардом. – Да ты не волнуйся, сын! – До самой Джорджия-авеню шагали молча, потом отец заговорил: – Все равно, Ричард, тебе рано думать о женщинах, у тебя еще вся жизнь впереди. А теперь надо запасаться знаниями, и пусть никакая сила тебе не мешает. Никакая решительно. А уж когда будут у тебя знания, никто их не отнимет. Профессия – это

главное… Профессия… Вот станешь адвокатом, тогда самое время будет интересоваться женщинами. Выберешь любую, себе подстать. Такую, какая способна подняться по общественной лестнице вместе с тобой. А пока, Ричард Вендел, ты должен быть осторожен. Держи себя все время в руках! Бывают такие обманщицы женщины!

Пот заливал глаза Ричарда, он шел, как слепой.

– Ты не прав, отец, когда так говоришь про Хэнк! Перестань! Ты сам не знаешь, что выдумываешь, и я не хочу слышать ни одного слова!

– Но послушай, Ричард…

– Отец, я не собираюсь тебя обижать. И сердиться на тебя не хочу, так что давай прекратим разговор о Хэнк!

– Ладно, ладно, Ричи. Только еще раз напоминаю: будь осторожен.

– Отец, ты женился на маме, когда вы оба были очень молоды. И что: ты жалеешь об этом? Скажи, жалеешь? Она тебя не обманывала. А ведь тоже не училась в колледже!

– Я тебе одно говорю, сын: раньше добейся своей цели. Закончи образование. Получи профессию, создай себе независимое положение, обеспечь постоянный заработок. Я не хотел тебе говорить, но у нас уже больше нет нашего киоска, пришлось закрыть его. Мы потеряли все, что у нас было. Думал не огорчать тебя, но я очутился на улице и приходится снова идти внаймы к белым. Помогать им наживаться.

Ричард боялся глянуть отцу в глаза. Он вспомнил, как его гордый отец бросил службу и открыл маленький кондитерский киоск за квартал от метро.

– С того дня, когда я еще юношей приехал сюда на Север, – продолжал Генри Майлз, – я все время боролся за то, чтобы добиться хоть мало-мальски обеспеченной жизни. И вот сейчас это так же далеко от меня, как тогда. Это… это просто несбыточная фантазия… А ведь я еще не старик, но я устал, сын, а мать больна. У нас обоих нет уже больше никаких сил.

Ричард посмотрел в затуманенные отцовские глаза, чувствуя, как его самого начинают душить слезы. Он украдкой отвернулся, вытер глаза, потом обнял отца и повел его в общежитие.

Осенью Ричард не вернулся в университет. Он поступил в Нью-Йоркский городской колледж. Отец заявил, что ему не по средствам содержать сына в другом городе, но Ричард понимал, что не это главная причина. Хотя Ричард не любил писать письма, но Хэнк он писал аккуратно, по крайней мере весь первый семестр. Однако когда он втянулся в многообразную жизнь колледжа, у него появилось столько всяких дел, что едва хватало времени на занятия, а уж о письмах и говорить нечего. Он поступил на работу в гостиницу, стал членом профсоюза. Отец возражал – ему казалось, что служба мешает занятиям сына. Но Ричард настоял на своем. По ночам в гостинице бывало столько дел, что, не успев отдохнуть, Ричард утром засыпал в аудитории. Но это не ослабило его воли. Теперь на длинные письма Хэнк он иногда отвечал открыткой; кончилось тем, что она тоже стала присылать ему открытки. Один раз Ричард съездил в Вашингтон и пробыл там субботу и воскресенье; он заметил, что Хэнк очень плохо выглядит – похудела, начала кашлять. Рэнди Уэйнрайт пожаловался ему, что Хэнк совсем себя не бережет, страшно много работает, оттого и хворает, и что она никого не признает, кроме Ричарда Майлза. Из-за этой поездки отец устроил Ричарду невероятный скандал.

После их встречи переписка ненадолго оживилась. Но Ричарда так увлекали в колледже все эти либералы и радикалы, негры и белые, что он не находил свободной минутки. Вечно его куда-нибудь выбирали: то членом одной комиссии, то председателем другой. Иногда его выбирали только потому, что надо было выбрать негра, но от такого избрания для видимости он отказывался.

Переписка с Хэнк опять пошла на убыль, а потом и вовсе прекратилась.

Ричард пел соло баритоном в хоровом кружке. Отец заставил его также вступить в дискуссионный клуб, и он делал там замечательные успехи, превратился в заправского оратора, говорил грудным голосом, как его учили. И Ричарда наперебой приглашали выступать в разных местах. Он стал членом многих организаций.

В это время все интересовались негритянским вопросом.

Как-то под воскресенье, уже совершенно отчаявшись, Хэнк подавила свою гордость и поехала к Ричарду в Нью-Йорк. Для этого ей пришлось занять у кого-то деньги. Но Ричарда она не застала; он был в Корнеле на студенческой конференции. После этого Хэнк ни разу не написала Ричарду, а отец скрыл от него, что она была в Нью-Йорке и звонила по телефону с Пенсильванского вокзала. Больше они никогда не виделись.

И вот теперь Ричард Майлз оставил далеко позади отчий дом. С новеньким кожаным чемоданом в руке он спускается по ступенькам платформы и шагает через отгороженную часть вокзала, где написано: «Для негров». Со всех сторон на него устремлены любопытные взгляды: новое лицо и важная персона, сразу видно, что северянин. Ричард слышит громкий шепот: «Хочешь, поспорим, что это новый учитель из Нью-Йорка!» Что ж, по крайней мере его здесь ждут!

Ричард выходит на привокзальную площадь и беспокойно оглядывает Кроссроудз. От страха – спазмы в желудке, глаза нервно щурятся в свете ослепительного сентябрьского солнца. Ричард замечает огромную доску возле станции. На ней слова:

«Кроссроудз—перекресток всех путей в Соединенных Штатах».

А ниже подпись:

Джордж Кросс-сын.

До Ричарда доносится шипение паровоза и медленный перестук колес. Это отходит от станции, направляясь дальше на юг, поезд, который доставил его сюда. Отец предлагал ему купить сразу обратный билет, но он отказался. Сейчас он за сотни, сотни миль от родного дома. И он снова задает себе вопрос: «Что я буду делать в этой дыре?»

ГЛАВА ВТОРАЯ

Лето миновало. Начинался учебный год. Прощай, запретное купание на пруду крэкера Рейбарна, прощай, бейсбол, рэтбол, прогулки по лесам! Когда уж теперь ходить собирать дикую смородину и лесной виноград и носить их в город на продажу белым или день-деньской болтаться с Жирным Гасом возле его дома в Рокингем-куотерсе! Ох, какая это страшная окраина—хуже нет места во всем Кроссроудзе: жалкие, низенькие, убогие хибарки, по большей части не-перегороженные, лишь в редких случаях разделенные на комнату и кухню. И стоят они или впритык, или вдали одна от другой, зарывшись по окна в грязную землю. На днях Робби был там; они с Гасом сидели во дворе, позади уборной, и украдкой курили сухие древесные листья. Гас покрутил головой и сказал:

– Чтоб мне сдохнуть, если этот Рокингем не самая проклятая яма на свете!

Робби уже успел выкурить две цигарки. Он чувствовал себя взрослым – этаким важным, настоящим мужчиной, и он одурел от курева и запаха уборной. Наверное, потому-то он и сказал с внезапной яростью:

– Чего же твоя семья торчит в такой проклятой яме? Переехали бы В Плезант-гроув! – Заметив обиду в глазах Гаса, он тут же пожалел, зачем это сказал.

– Интересно, – тихо и язвительно спросил Гас, – почему это ваша семейка торчит в Плезант-гроуве? Небось тоже не от хорошей жизни? Переехали бы лучше жить на Кроссбрэнч-Хайтс, рядышком с белыми богачами!

Потом они пошли в уборную, и Гас взгромоздился на стульчак.

– Вот парень, – сказал он, приплясывая над сиденьем, – научись ходить такой походочкой, если хочешь нравиться женскому полу, как я, например, нравлюсь! – Гас был толст, точно боров, но прыгал легче кузнечика. Вдруг он оступился и попал ногой в отверстие. Он так заорал, что наверняка было слышно в суде мистера Кросса. Сразу примчалась миссис Лулабелл. Она помогла Гасу выбраться из ямы и потащила мыть; в самом деле, вид у него был неприглядный – с него текло, и он орал благим матом. Мать раздела его догола, посадила в корыто и принялась тереть стиральным мылом и бельевой содой. Робби смеялся до слез, у него даже живот заболел от хохота. Да, теперь все это побоку – начинается учебный год!

Когда ребята первый раз после каникул вошли в класс, навстречу им поднялся новый учитель из Нью-Йорка, он шагнул вперед, держа руки в карманах и нервно вглядываясь в детские лица. Вид у него был напряженный, испуганный, словно он попал к диким тиграм.

Но Робби почему-то сразу почувствовал к нему расположение. Ему захотелось подойти к учителю и шепнуть: «Не бойтесь! Мы вас не укусим. Вам не придется от нас убегать. Ведь там, где вы жили, небось ребята такие же, как и мы!» Молодой учитель смущенно моргал глазами. Робби ждал, что он скажет. Мальчик посмотрел на парту, а когда снова взглянул на учителя, то увидел у него на лице широкую, приветливую улыбку. «Ну, значит, все пойдет хорошо!» – подумал он.

Новый учитель сильно волновался. Он потер подбородок, потом сунул руку обратно в карман и наконец заговорил. У него оказался необычайно красивый голос: звучный, приятный, внушительный, какой и должен быть у северянина.

– Ребята, я хочу сделать вам одно признание. Говорят, правдивые признания полезны для души. Ну так вот, открою вам свою тайну: я первый раз в жизни пришел в класс как учитель. Но мне кажется, это для всех нас очень интересно. И я питаю надежду, что все здесь чему-то научатся, в том числе и ваш учитель.

Ребята заерзали на своих местах, послышался смех.

Робби краем глаза следил за товарищами и заметил презрительную гримасу на лице Бифа Робертса. «Ладно, пускай кривляется! Этот учитель еще покажет ему! Готов спорить, что покажет!»

– Если вам будет непонятно что-нибудь, прошу вас, пожалуйста, сразу же поднимайте руку. Я также хочу предупредить вас, что вы имеете право высказывать свое мнение по любому вопросу.

Ричард Майлз обвел учеников тревожным взглядом. Не показались ли им его слова чересчур напыщенными? Еще, чего доброго, подумают, что он дурак! Ему хотелось поскорее завоевать их любовь. Между тем он уже замечал то ли враждебность, то ли недоверие к себе со стороны некоторых ребят.

Вдруг отворилась дверь, и, еще не видя, кто вошел, Ричард почувствовал, как всполошились ученики. На пороге класса бочком стоял директор школы – негр мистер Блэйк, с сияющей физиономией пропуская вперед двух белых. Первый был высокий мужчина, похожий на состоятельного коммерсанта. Второй – низенький толстяк с багровым лицом, неряшливо одетый, чем-то похожий на измятую перину. Высокий шагнул к учителю.

– Я мистер Джонсон, заведующий отделом народного образования округа Кросс. А это мистер Джеффрис, один из моих помощников, ведающий негритянскими школами. С ним вам придется частенько встречаться, Майлз, имейте в виду!

Оба белых улыбались с притворным дружелюбием. Ричард Майлз посмотрел на них в упор, стараясь угадать, чего от него ждут. Как ему поступить сейчас – протянуть ли им руку и сказать: «Очень приятно»? Но ведь белые не подают руки неграм, а уж в этих-то местах наверняка! Ричард хотел начать знакомство по всем правилам: ответить улыбкой на их приветствие, но лицо отказывалось повиноваться. В классе стояла тишина – ребята, затаив дыхание, ждали.

Важный мистер Джонсон откашлялся и сказал:

– Ну вот. Мы зашли сюда между прочим, поглядеть, как вы тут входите в роль. И поприветствовать вас, так сказать, в наших рядах.

Его помощник громко фыркнул.

– Понравится вам у нас, как вы думаете? – продолжал мистер Джонсон. – Здесь ведь все совсем не так, как у вас на Севере.

– Я думаю, понравится. – Что бы такое сказать этим важным джентльменам? – Майлз обернулся и поглядел на учеников. – Наш класс выйдет на первое место в Кроссроудзе. – И дернул его черт за язык! Надо же было ляпнуть такую чепуху! Лицо мистера Джонсона побагровело.

– Прекрасно! – сказал он, стараясь скрыть раздражение. – Ну да, я всегда говорю: негры и белые могут между собой ладить почти во всех случаях. Нужно только понимать, как себя вести.

Майлзу вдруг показалось, что воротник стал ему тесен. Вероятно, и по лицу сейчас можно угадать мои чувства, подумал он. Он смерил мистера Джонсона ледяным взглядом, и тот поспешно воззрился на потолок, мигая бесцветными глазами.

– Это все должны понимать, – заметил Майлз.

Джеффрис засмеялся, как бы подзадоривая Ричарда: «Ну, учитель, засмейся и ты, покажи нам свои зубы! Чего ж ты не смеешься, что это у тебя такой постный вид?»

Мистер Джонсон заговорил театральным шепотом, с тем расчетом, чтобы его слышали ученики:

– Вы должны быть все время начеку, Майлз. По временам эти молодцы совсем отбиваются от рук, становятся как бешеные!

Ричард Майлз с недоумением посмотрел на белого. Он чувствовал, что притихшие ребята напряженно ждут его ответа. Не лучше ли притвориться, будто он не расслышал слов мистера Джонсона? Вашингтон далеко, до Нью-Йорка тоже не миллион миль! А здесь ведь Юг! И все же, дерзко подняв брови, Ричард с вызовом уставился на белого.

– Неужели они хуже остальных ребят в вашем городе?

Директор школы мистер Блэйк беспокойно засуетился, покашливая и вежливо улыбаясь.

– Нашему новому преподавателю предстоит еще процесс акклиматизации! – сказал он.

Мистер Джонсон искоса посмотрел на него, потом снова на Майлза. Он был сейчас красный как рак.

– Советую вам, Блэйк, побеседовать с ним. Просветить его насчет местных порядков!

– Непременно, сэр. Он будет молодцом. Ему надо только пообвыкнуть – вот и все.

Они ушли. Ушли, а Ричард стоял перед классом, стараясь побороть гнев и овладеть собой. Да, видимо, глупая это была затея – приехать сюда учительствовать. Он не сумеет молчать, никак не сумеет. Надо было послушаться отца. Все бы ничего, если бы не приходилось иметь дело с белыми. Однако нельзя быть таким вспыльчивым, необходимо умерить свою горячность. Ричард сунул руки в карманы, оглядел учеников и заставил себя улыбнуться. Почти весь класс улыбнулся ему в ответ.

Занятия кончились, ребята пошли по домам, а солнце затеяло игру в прятки с темно-серыми тучами.

– Вот это я понимаю, учитель с характером! – сказал Жирный Гас. – Видали, как он разговаривал с этими крэкерами? Не дал им к…ть себе на голову! – Он бросил лукавый взгляд на девочек. – Прошу прощения, Айда Мэй! Ей-богу, я тебя не заметил. И тебя, Уилабелл, тоже.

– Ух, ненавижу твои штучки! – воскликнула Уилабелл.

Робби покосился на Айду Мэй, шагавшую рядом с ними по пыльной дороге, потом посмотрел на Гаса.

– Еще бы! – сказал он. – Мистер Майлз здорово обрезал этих крэкеров, неслыханное дело! Негр ведь, а как смотрел на белых!

– И наш класс будет самым лучшим во всем ихнем проклятом округе, – сказал Гас. – Мы должны помочь мистеру Майлзу этого добиться. Слышите? Я – за него!

– Много ты ему поможешь! – заметил Биф. – Не умеешь слово «есть» написать без ошибки!

– Ишь ты какой умник нашелся! – вскипел Гас. – Балда, дармоед! Ведь пришлось нарочно устроить пожар в школе, чтобы вытурить твою толстую задницу из первой группы! Прошу прощения, Айда Мэй!

– Я могу сказать одно, – вмешалась Айда Мэй. – Учитель просто прелесть! У него чудный голос – глубокий, звучный, романтичный. И сразу видно, что он очень умный человек.

– Вот именно, прелесть! – передразнил ее Робби, презрительно кривя губы. – Прелесть! Хм!

– Ну, мистер Майлз не единственный. Могу тебе признаться, я знаю еще одного такого человека, – сказала Уилабелл, поглядывая на Робби и улыбаясь ему своей особенной улыбкой.

Биф Роберте подбросил камень ногой в новеньком башмаке, подняв столб красной пыли.

– Барахло! Не понимаю, чем он вам так понравился? Надо бы, чтобы кто-нибудь вправил ему мозги!

– То есть как это? – удивился Робби.

– А так. Мой папа видел его в первый день, когда он приехал сюда. Папа взял у него интервью для негритянской страницы. (Отец Бифа был редактором негритянской страницы местной газеты.) Папа сказал мне, а сегодня даже еще раз повторил: «Этот негр чересчур широко шагает, как бы штаны не разорвал!» Вот вам, зря я не болтаю!

Гас посмотрел на Бифа.

– Только этим и занимаешься, рыжий ты сукин сын!

Биф надулся, провел рукой по своей густой рыжей шевелюре и сжал кулак.

– Нет, я дело говорю. Ты меня слышал, небось не глухой! Разве вы сами не видите, что этот учитель разыгрывает из себя белого! Лучше бы о деле думал! Все они такие, эти негры там на Севере. Я же вам рассказывал…

– Он прав, – вмешался кто-то из ребят. – Северные негры считают себя лучше нас.

Все остановились посреди пыльной дороги. Солнце выглянуло На минутку и снова скрылось. Гас влип босой ножищей в свежую кучу лошадиных яблок – золотистую, дымящуюся, пахнущую конюшней. Аида Мэй Реглин поспешно отвернулась. Робби чуть не стошнило, хоть он и старался скрыть свое отвращение, – ведь знает же Гас, что он этого не выносит!

А Гас ногой подбросил навоз в сторону Бифа, одетого в новенький костюм, и сказал:

– Ну и ну! Уж если кто воображает себя белым, так это ты, желтомордый сукин сын! Я помню, сколько ты пробыл в Нью-Йорке, даже подметок там не успел замочить! А домой вернулся и стал нос задирать до небес, а уж говорил до того мудрено, что никто ни слова не мог понять!

– Не смей кидаться навозом, ты! – Биф запрыгал, как боксер.

Ребята сразу расступились в стороны, расчищая место для драки. Послышался смех.

Загребая ногами кучи навоза, Гас двинулся к Бифу.

– Не смей, слышишь! – Биф повернулся и пустился наутек, издали крича Гасу: – Я тебе покажу, проклятый! Я тебе устрою хорошую жизнь, чего бы мне это ни стоило!

– Ничего ты мне не устроишь! – орал ему вслед Гас. – Господь бог сам обо мне позаботился, когда я родился. Уж лучшей жизни быть не может!

Ребята смеялись.

– Не связывайся с ним, Гас!

Робби Янгблад сидит в классе, а мысли его далеко. Да, правда, мистер Майлз преподает по-новому. В Кроссроудзе так никто еще не обучал ребят! Слыханное ли дело, чтобы учитель позволял ученикам задавать вопросы, да еще и возражать ему. Другие учителя ни пикнуть тебе не дадут, ни пошевелиться: то не смей, это не смей… А мистер Майлз, наоборот, каждому внушает: у тебя, мол, самого котелок варит, и твои мыслишки тоже чего-то стоят, хоть ты еще школьник! И потом, он учит тому, чему никто до сих пор не учил ребят в этом городе, например негритянской истории. Боже милостивый, каких только подвигов не совершали негры! Это, право, интереснее даже, чем кино. Начинаешь чувствовать, что твой народ еще в далекие времена представлял собой какую-то силу. Пусть Биф и еще кое-кто говорят, что молодой учитель дурак, ничего не знает и выдумал из своей головы про Гарриэт Табмэн[14]14
  Известная деятельница негритянского освободительного движения.


[Закрыть] и про разных других негров, – для Робби мистер Ричард Майлз – самый передовой, самый умный и самый лучший учитель на свете. «Даже лучше, чем мисс Джозефин!» – виновато думает Робби, чувствуя себя изменником по отношению к ней.

– А теперь давайте вернемся к нашей вчерашней беседе – к истории негритянского народа. – Мистер Майлз говорит, почти не раскрывая рта. Слова будто соскальзывают с его губ, однако звучат ясно, как воскресный колокол. Робби рад, что Айда Мэй стала внимательнее на уроках мистера Майлза, чем бывала прежде на уроках других учителей. Теперь она не так часто поглядывает на Робби, и он даже чуточку ревнует: ведь как-никак Айда Мэй считается его зазнобой. Ладно уж, пускай!

На уроках Айда Мэй глаз не сводит с мистера Майлза, вертится за партой, теребит свои кудри, которые с некоторых пор перестала заплетать в косички. Когда же молодой учитель, окинув взглядом класс, останавливается на ней, девочка испуганно потупляет глаза.

– Белые не хотят, – продолжает между тем мистер Майлз, – чтобы мы знали историю своего народа. Понимаете, ребята, им важно убедить нас, что наш народ, проживший в Америке триста лет, не имеет ровно никаких заслуг. И если мы им поверим, то откуда возьмется у нас надежда проявить себя чем-нибудь в будущем? Вы сами знаете, как они о нас отзываются. – Его глубокий грудной голос вдруг стал визгливым, как у этих красномордых хамов южан, которые вечно плюются табачной жвачкой. – Негр – ничтожество, всегда был ничтожеством и всегда ничтожеством останется!

Ученики невесело засмеялись, понимая, что мистер Майлз хочет не только посмешить их, но и возбудить в них гнев. Биф Робертс вытащил из кармана тоненькую круглую резинку, нацепил на нее скрепку для бумаг и, соорудив что-то вроде рогатки, натянул ее на угол парты. Потом с хитрым выражением на круглой веснушчатой физиономии Биф приподнялся и быстро уселся обратно на скамейку. Поглядывая на ребят и стараясь привлечь к себе внимание, он зажал нос пальцами и показал на паренька, сидящего рядом. Кое-кто захихикал.

Мистер Майлз сделал паузу и оглядел учеников. Вдруг мимо него пулей пролетела скрепка и, едва не угодив ему в лоб, стукнулась о доску. Учитель, как будто ничего не замечая, продолжал:

– Америка создана кровью и потом наших отцов и дедов…

– А матерей вы не считаете? – подал реплику Гас Маккей.

Кто-то свистнул, кто-то засмеялся.

Мистер Майлз рассказывал про Гарриэт Табмэн, Фредерика Дугласа, Ната Тернера и других знаменитых негров, а Робби, прежде и представления не имевший об этих людях, прищурив узкие глаза и раскрыв рот, жадно слушал учителя, и теплое чувство поднималось в его душе. Он ясно видел перед собой маленькую чернокожую женщину Гарриэт Табмэн, которая смело боролась со злыми рабовладельцами – огромными, отвратительными чудовищами, уродливыми жестокими злодеями – и всегда умудрялась перехитрить их, совершая одну за другой поездки на Юг и уводя за собой сотни негров на Север, на свободу. За ее голову была объявлена награда. Вот это женщина! Робби так и видел ее перед собой, только лицо у нее почему-то мамино. Он также рисовал себе эту «тайную дорогу» – длинный, сверкающий, чудесный черный поезд, и на нем Гарриэт Табмэн и Лори Ли Янгблад. Впрочем, Робби понимал, что это была совсем иная «дорога».

Внезапно поднимает руку Биф Робертс.

– А мой папа говорит, что почти все негры растяпы и бездельники. Папа говорит: их бы всех перестрелять, да патронов жалко, – заявляет Биф.

Лицо учителя сразу меняется. Он слышит сдержанный смех во всех углах класса, видит циничную ухмылку на лице Бифа.

– А ты сам как думаешь? – спрашивает он. – Неужели все негры, которых ты знаешь, такие уж лентяи и дураки?

– Не знаю, сэр, но так говорит папа, а я не собираюсь с ним спорить.

Робби поднимает руку, он болезненно ощущает, как бешено колотится его сердце, от волнения пот выступает на лбу и на шее.

– Мой папа очень много работает, и мама тоже. Она вечно трудится… Моя мама – точь-в-точь как Гарриэт Табмэн. Уж она никакому крэкеру на свете не позволит оскорбить себя! – Величайшая гордость за мать нарастает в душе Робби, даже во рту становится как-то приятно.

Вечером Робби спрашивает мать;

– Мама, ты что-нибудь знаешь про Гарриэт Табмэн и про «тайную дорогу»?

– Да, кое-что знаю, но очень мало, ведь об этом почти ничего не написано. Гарриэт была замечательная женщина. А про «тайную дорогу» мне рассказывала бабушка, упокой господи ее душу!

– Мистер Майлз все-все знает про «тайную дорогу» и про Гарриэт Табмэн, – возбужденно говорит Робби. Но почему это мистер Майлз знает больше, чем мама? Ведь мама тоже умница. Робби готов доказать всякому, что его мама умница.

Лори Ли смеется.

– Ох, и редкостная же старуха была твоя прабабушка! Сколько она рассказывала о временах рабства. Бывало так: соберутся рабы у кого-нибудь в хижине на моление и заодно чтоб обсудить, как бороться с плантатором. А белый надсмотрщик залезет под дом и подслушивает, что говорят рабы. Как-то вечером один из них забрался под дом, а бабушка приготовила горшок кипятку, села на пол и, пока негры распевали «Спустись, желанная колесница», вылила весь кипяток в щель над тем местом, где растянулся этот негодяй. Тот заорал благим матом и так завертелся под полом, что чуть всю хижину не своротил. Потом вылез и бросился со всех ног через поле, как дикий кролик.

Мама рассказывала и сама смеялась до слез. Робби и Дженни Ли тоже от души хохотали.

– После этого надсмотрщик исчез на целую неделю, а когда он снова появился, бабушка его спрашивает: «Что это вас не было видно последнее время, мистер Джош?» Крэкер краснел и бледнел от злости, потом ушел и всю дорогу ругался себе под нос.

Нахохотавшись досыта, Робби сказал:

– А мистер Майлз все знает про Гарриэт Табмэн.

Мама улыбнулась:

– Я вижу, у твоего учителя в самом деле умная голова!

В эту ночь, когда дневная духота сменилась прохладой, Робби видел во сне «тайную дорогу». Местами поезд выходил на поверхность, забирал негров: и снова исчезал под землей. Он мчался под горами и долинами, под лесами и реками и на всем своем пути подбирал пассажиров. Лори Ли Янгблад была кондуктором, а Роберт Янгблад – машинистом. Это был длинный красивый черный поезд, похожий на курьерский «Мэри Джейн», только еще длиннее, чернее и гораздо красивее. На каждой остановке в него садилось все больше и больше негров, потому что каждый стремился к этой самой Свободе.

И Свобода казалась чем-то большим, черным и прекрасным, большим, черным и необыкновенно прекрасным. Но все-таки где она, Свобода? Какая она, Свобода? Как она выглядит? У Свободы черное лицо, и у Свободы белое лицо. Свобода – это жар и холод в груди, мужество во взоре. Ласковое прохладное утро ранней весной, когда медленно, незаметно восходит солнце и вдруг, совершенно внезапно ослепительный взрыв света, распускаются деревья, вся земля покрывается ярчайшей первой зеленью и начинает громко петь: поют птицы, кузнечики, сверчки, даже червяки и те поют, и разом оживает весь божий мир. Свобода – это доктор, адвокат, человек, который чистит курятник, и Робби Янгблад – машинист то на «Мэри Джейн», то на южном курьерском «Ракета», и Робби Янгблад – продавец в Большой бакалее (а рядом с ним Жирный Гас). Свобода – это рабочий, это труженик, такой, как отец, с широкими плечами, с высоко поднятой головой. Свобода – это мать и мистер Майлз. Свобода – это ты сам, и Свобода наказывает подлых крэкеров, и Свобода – это Свобода…

На следующий день после занятий Робби выждал, пока разошлись все ребята, и лишь тогда подошел к учителю и спросил:

– Где бы мне раздобыть что-нибудь по истории негритянского народа? В книжном магазине Бардена таких книг не бывает. Они даже никогда не слыхали, что у негров есть история.

Молодой учитель улыбнулся.

– Ну, откуда им слышать! Я тебе завтра принесу одну книжку, если только ты мне пообещаешь аккуратно с ней обращаться.

Учитель принес Робби книгу, которую написал негр—Картер Дж. Вудсон.[15]15
  Известный негритянский историк, основатель Ассоциации по изучению жизни и истории негритянского народа.


[Закрыть] Негр—и написал книгу! Робби читал ее дома, как только выпадала свободная минута. А, когда вечером он ложился спать, мама, думая, что он заснул, брала эту книгу и долго читала, пока ее в конце концов не одолевал сон. И хотя мама всегда клала книгу на то место, где ее оставлял Робби, мальчик знал, что мама читает ее, потому что иногда он не спал, а только притворялся спящим.

– Эй, Лори Ли, как поживаешь?

– Ничего, Кари Белл. Похвастаться, правда, нечем, но и жаловаться не приходится.

– Правильно говоришь, роднуша, золотые слова!

Лори остановилась на пыльном тротуаре, поджидая, когда Кари Белл Уатсон спустится с крыльца. Она посмотрела на небо, похожее на темно-серое одеяло, местами расцвеченное голубыми пятнами. Прямо над головой, как тяжелая драпировка, повисла большая черная туча с разорванными краями.

– Ну и погодка! – сказала Лори Ли. – Не знаешь прямо, чего и ждать. Хоть бы это бюро погоды что-нибудь решило.

Соседка навалилась на деревянную изгородь палисадника. Это была рослая, грузная женщина, и Лори всегда боялась, что в один прекрасный день Кари Белл повалит свою загородку.

– Да, погодка никудышная, но бюро погоды в этом не виновато, не оно ее делает. Тут уж сам господь бог распоряжается.

Лори рассмеялась.

– Скажи мне, детка, – продолжала Кари Белл, – что ты думаешь об этом новом учителе из Нью-Йорка?

Лори поглядела на круглое одутловатое лицо великанши.

– А вы знаете, Робби как раз у него в классе…

– Да уж я об этом слышала. Нечего сказать! Минутная пауза, настороженное молчание. Лори видела: соседке не терпится услышать, что она скажет.

– Робби он очень нравится. Мальчик прямо без ума от него. Раньше мне казалось, что Робби любит Джозефин Роллинс, но теперь я вижу, он совсем помешался на новом учителе.

– А говорят, что в нем нет ничего особенного. Такой же задавака, как все эти северные негры. Воображает, что он лучше нас.

– Вот уж не знаю. Я все никак не соберусь зайти к нему. Знаете, он сказал детям, что приглашает всех родителей приходить в школу, и в любое время. Пускай, говорит, посидят в классе, посмотрят, послушают. Я буду очень рад. Может быть, они мне дадут какой-нибудь хороший совет. Он даже прислал нам записку с приглашением. Чем же это плохо?

– А я слыхала, он очень красивый, потому и задается.

Лори рассмеялась.

– И про это тоже не могу сказать. Я знаю одно: что он хороший, как Джон Браун.[16]16
  Американский фермер, пламенный аболиционист, казненный в Виргинии за организацию негритянского восстания. Воспет неграми в сказаниях и песнях.


[Закрыть] И очень интересно преподает. Дети у него узнают то, о чем прежде понятия не имели. Все ребята полюбили его. Третьего дня Робби что-то у меня выпрашивал и даже пригрозил, что убежит из дому и будет жить у мистера Майлза. Он просто влюблен в него, только о нем и говорит. Я иногда даже начинаю немножко ревновать, ей-богу!

Кари Белл была явно разочарована, но она была не из тех, кто легко отступает. Она выпрямилась и подбоченилась (бока у нее были вдвое шире, чем у Лори Ли), освободившись от такого груза, изгородь словно облегченно вздохнула.

– Что ты, дитя мое! – воскликнула Кари Белл. – Я, наоборот, слыхала, что это какой-то пустомеля! Всему городу известно, что он просил учеников высказывать обо всем свое мнение. И сам им признался, что ничего не смыслит в преподавании. Несчастные дети останутся недоучками. Ты слыхала что-нибудь подобное?

– Вот что я вам скажу, Кари Белл: нельзя верить всему, что болтают. Вы ведь знаете, как люди любят трепать языком, особенно в наших местах. Об Иисусе Христе тоже болтали, и распяли его, и гвоздями приколотили, а ведь, что и говорить, он был самый хороший человек на земле!

– Не греши, Лори Ли!

Лори подняла свою черную кошелку из поддельной кожи.

– Ну, Кари Белл, мне надо идти.

– Ладно, милуша. Передай привет твоему Джо. Будь здорова.

– Спасибо, Кари Белл. И вашему супругу от меня привет.

Лори, не оглядываясь, зашагала по пыльной улице, хотя знала, что соседка стоит и смотрит ей вслед и будет смотреть, пока она не завернет за угол. В душе Лори вовсе не ощущала той уверенности, какую высказала в беседе. Ее мучила тревога: не попал бы новый учитель в беду; кому-то следовало бы сходить к нему и объяснить, как надо вести себя на Юге, рассказать, каким образом негры здесь уживаются с белыми. Но, господи, не ей же учить этого умного, образованного негра! Куда там, если она не знает даже, как наставлять собственных детей! Лори нервничала и злилась, чувствуя свое полное бессилие. Неужели и другие негры в городе так же дурно отзываются о мистере Майлзе? – думала она.