Текст книги "Из пыли и праха"

Автор книги: Дж. М. Миро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 34 страниц)

Чарли сел. Кровь его запульсировала. Он очень медленно сжал и разжал пальцы, постаравшись привлечь к себе пыль. Кожа на предплечьях заболела, как будто ее тыкали тысячами мелких иголок или водили по ней наждачной бумагой. Чарли поднял руки к лицу. Между ладонями, подобно пламени свечи, колыхалась тонкая ниточка пыли.

Настоящей. О боже.

И тут раздался стук в дверь. Пыль опала и рассеялась. Ощущая чувство вины, будто совершил нечто неподобающее, Чарли поднялся на ноги и взял блюдце со свечой.

К его удивлению, за дверью стояла Комако. Мрачная, в той же темной одежде, которую носила днем.

– Идем, – сказала она.

Чарли растерянно заморгал, затем нащупал ботинки и, по-прежнему в ночной рубахе, спустился за ней по лестнице в сад. Комако провела Чарли через восточный зал. Выходя из него, юноша оглянулся. Дальняя галерея ярко освещалась и отбрасывала квадраты света на террасу, спускавшиеся затем к гравийным дорожкам и кустам. По галерее расхаживали мисс Дэйвеншоу, Элис и миссис Фик. В окне Оскара горел свет. Но Комако даже не замедлила шаг и повела Чарли дальше, прочь от виллы, по освещенным лунным сиянием дорожкам к фонтану в центре сада.

Она села на краю фонтана. Чарли вдруг ощутил себя нелепо, стоя перед девушкой в длинной ночной рубашке.

– Я им ничего не сказала, – заговорила Комако. – Про то, что случилось тогда. Про пыль.

Чарли кивнул.

– Я думаю, что это твоя правда, тебе и рассказывать. Это повторилось?

– Нет, – солгал он.

Она, казалось, ощутила облегчение, но он был озадачен. Сев рядом, Чарли сжал коленями кисти и наклонился вперед. Волосы Ко пахли молоком и миндалем. Глаза сверкали в лунном свете. Над скамейкой зависло лимонное дерево, черное в своей неподвижности.

– И как ты найдешь его, когда окажешься внутри? – спросила Комако. – Ведь это большое место, да?

– Не знаю. Думаю, что да. Это же целый мир. Вроде бы. Но у меня такое чувство, словно он будет там, где должен находиться, когда я пройду туда.

– Чувство.

– Да.

– Слишком уж многое поставлено на карту, чтобы зависеть от какого-то чувства.

Полуобернувшись, Комако провела пальцами по водной глади фонтана, разбивая отражение в ней на сотни кусочков. Чарли постарался запечатлеть этот момент в памяти. Ему казалось, что он потеряет все это: мир, спокойствие, дружбу. Казалось, что, когда он вернется – если вообще вернется, – все изменится.

– Ты не думаешь, что Марлоу рассердится? – спросила Комако. – Он же вошел в орсин, чтобы закрыть его навсегда, чтобы не дать пройти через него духам мертвых. А теперь ты хочешь открыть другой, чтобы вернуть его.

В таком свете Чарли свою цель еще не представлял. Ему стало не по себе. Он никогда не видел, чтобы Марлоу сердился по-настоящему. По крайней мере, на него.

– Ты же слышала, что сказала миссис Фик. Мы воспользуемся сердцем глифика и снова запечатаем орсин, как только я вытащу оттуда Мара.

– А если она ошибается?

– Не думаю, что настолько. Ну а что мне еще делать, Ко? Это же Мар. Он до сих пор там.

– И другры тоже там, Чарли.

– Ну да.

Некоторое время они сидели молча. Ноги их соприкасались, и Чарли бедром ощущал тепло бедра Комако.

– Ко, зачем ты привела меня сюда? – набрался он храбрости.

– Мне… нужно поговорить, – неуверенно ответила она. – Наедине. Я не хотела, чтобы нас видели.

Чарли вдруг почувствовал, что в горле пересохло. Щеки его запылали, и он не осмелился посмотреть на нее.

– Ну, возможно, Рибс где-то рядом, – пробормотал он.

Комако не рассмеялась, и Чарли осмелился поднять голову. Лицо у нее было серьезным.

– Жаль, что ты не поедешь с нами, – сказал он, немного помявшись. – Я был бы не против.

Но Комако просто пожала плечами.

– Я вот все думаю о том другре. Который где-то здесь, за стенами. Почему он убежал от нас? Вряд ли мы представляем для него такую уж опасность.

– Ну, вообще-то ты опаснее, чем тебе кажется, – попытался усмехнуться Чарли.

– Мы, Чарли. Мы оба. И в этом все дело. Мы не должны быть страшными для другра.

Комако почесала ногтями больные руки и замерла.

– И я никому не рассказывала еще кое о чем, – серьезно произнесла она. – О том, что показал мне испанский глифик.

Чарли поднял голову, ощутив, что сейчас услышит нечто плохое.

– Это связано с Маром?

– Ну… с ним тоже. Это про то дурацкое предсказание, которое когда-то давно в видении явилось испанскому глифику. Ты знаешь о нем? Я тоже видела его. Глифик заставил меня посмотреть, когда убивал мистера Бэйли. Я точно не поняла, что там происходило. Или, может, не хотела понимать. Мне показалось, что наступил конец света. Что небо горит, а вокруг лежат мертвые малыши.

Комако вздрогнула.

– Глифик показал мне все, в том числе и Темного Таланта.

– Темного Таланта… – Чарли не удержался от насмешки в голосе, – который положит конец всем талантам.

Она кивнула:

– По крайней мере, в это верил мистер Бэйли.

– А ты веришь? Это же всего лишь легенда.

– Иногда легенды сбываются по-своему, – тихо сказала Комако. – После того, что я увидела… я не могла… не могла придумать, как все это связать между собой. Как будто я что-то узнала, но не могу понять, что именно. Не могу объяснить. А потом я увидела, как ты притягиваешь пыль, – тогда, когда появился кейрасс. И видение будто явилось снова. И я расстроилась.

Комако вдруг схватила его за запястье и сверкнула глазами.

– Послушай, Чарли. Это видение… оно не реально. Или не обязательно должно быть реальностью. Это всего лишь возможное будущее. Глифик хотел, чтобы я так это понимала.

– Ну ладно. Значит, это видение скорее предупреждение?

– Наверное.

– Мар никогда не причинит нам вреда, Ко.

Она отвернулась и посмотрела на сад.

– В этом-то все и дело, – произнесла она дрогнувшим голосом. – Все думают, что предсказание связано с Марлоу. Как будто это он уничтожит все, потому что отличается от других, от остальных нас. Сияющий мальчик и все такое, правда? Вот только они ошибаются. Ошибаются, когда по-своему толкуют слова мистера Бэйли о живом мальчике в стране мертвых, о Темном Таланте. Испанский глифик видел вовсе не это. Просто за столетия все как-то перемешалось и запуталось.

Чарли почувствовал, как стынет кровь. Время словно замедлилось. Заныло запястье, в которое впилась ногтями Комако. Он посмотрел вниз и увидел, как под его кожей движется пыль, испуская слабый голубой свет.

– Как перемешалось и запуталось? – спросил он в страхе.

– Марлоу, конечно, живой мальчик, это правда. Но он никогда не был Темным Талантом, Чарли. Это два разных человека. Я сама видела лицо Темного Таланта там, в Мохакаре. Испанский глифик показал мне его. И он выглядел… ужасным. Устрашающим.

Комако подняла голову. Глаза ее были погружены в тень. Никогда еще Чарли не видел ее такой.

– Это был ты, Чарли, – прошептала она. – Вот почему другр убежал от нас. Я видела именно тебя.

32. Хранители

Их было трое, громадные и темные, они текли, словно жидкость, по сырой и гниющей дороге. В сумерках их очертания казались размытыми, но рогатые головы, покачивающиеся вверх-вниз и из стороны в сторону, нельзя было спутать ни с чем другим. Впереди шел приземистый широкоплечий другр, размахивающий четырьмя мощными, похожими на лопаты, руками со множеством пальцев на каждой. За ним направлялся другр поменьше, безликий, с разбросанными по всему туловищу и рукам медленно мигающими тусклыми глазами. Последним шел самый высокий, с пульсирующей в груди красной дырой, края которой то зарастали, то разъедали плоть, и сквозь это отверстие в туловище виднелась дорога. Он же нес под мышкой тряпичный узел.

Призраки мертвых мелькали и исчезали совсем, стоило им приблизиться к дороге. Над головами другров кружили болотные птицы. Перед ними вырисовывались разрушающиеся ворота, каменные столбы которых поросли черным мхом. Идущая от ворот стена как будто тихонько шевелилась, подобно высокой траве на ветру. Это была стена из тел, скрепленных цепями, которые вплетались в их плоть и выходили из нее. Цепями, похожими на червей, живыми, из тел карикков с застланными темной дымкой глазами и погруженными в слои плоти головами. Стена уходила в туман.

А за воротами по мертвой территории шла изогнутая подъездная дорога и стояло вырисовывающееся на фоне неба поместье – поместье, где много столетий назад был заточён их хозяин, Первый Талант, величайший и мудрейший из них, Аластер Карндейл. Человек, которого предали. Человек, который должен сохранить их и им подобных. Человек, ради которого был создан весь этот мир.

Свет вокруг них мерцал, зернистый, будто развеянный пепел. Они шли, и вместо крови в их жилах текло молчание. Булыжники мощеной дороги проседали под их весом, настолько они были тяжелыми. Из заполненного водой рва торчала перевернутая тачка без колеса. Воздух, казалось, замер.

За воротами их ожидал четвертый другр. Неподвижный, за исключением извивающихся у него на спине щупалец – всего их было шесть, – переплетающихся и движущихся будто по собственной воле, скользких и влажных на вид. На месте его лица зияла кромешная тьма.

И вот он заговорил. Слова вылетали из черноты:

– Ребенок у вас?

Другие собрались в неровный круг. Самый высокий, с тлеющей дырой в груди, двумя руками поднял сверток, из которого безвольно свисали маленькие ножки в маленьких башмачках. А после положил его на влажную землю между ними.

– Он до сих пор жив?

Высокий другр кивнул.

Тысячеглазый другр сказал:

– Есть нарушители. Здесь, внутри орсина. Они мне снились.

Самый тяжелый сложил многочисленные руки.

– Тебе приснился этот глупец, Бергаст. Он снова прошел сквозь себя. Этот мир его пожрет. Но он несет в себе запах нашей сестры. Он каким-то образом забрал ее сущность.

– И что с ней стало? – спросил высокий другр. – Я чувствую ее запах на тебе.

– Она… удивила меня. Но она слаба, брат. Мне пришлось покинуть Бергаста, чтобы разобраться с ней. Она связалась с новым талантом, костяной ведьмой. Она не преобразилась. Ее не спасти. Я выслежу ее.

– Она сделала свой выбор и более не важна, – сказал первый другр, щупальца которого сомкнулись над ребенком в свертке. – И Генри Бергаст тоже. Нам нужно беспокоиться о мальчике. Он скоро познает себя.

– Мальчик Овид.

– Да. Тот, кого ищет лорд Карндейл.

Самый тяжелый другр мрачно шагнул вперед:

– Лорд Карндейл не свободен, сестра. Он не может никого искать. Нельзя даже с уверенностью утверждать, что он вообще проснулся.

– Он проснулся. И голоден.

Некоторое время другры хранили молчание, глядя на неподвижный сверток. Затем мощный другр с четырьмя руками нагнулся и поднял ребенка.

– Прости нас за все, что нужно сделать, – пробормотал первый другр.

– За все, что нужно сделать, – вторили ему другие.

Повернувшись, ступая по одному, они прошли через разбитые ворота. Пересекая порог, каждый ощущал резкий колючий жар, исходящий от стены карикков. Всякий раз воздух словно вибрировал, и другры снова принимали обличья тех, кем были когда-то, – всего одна женщина и три мужчины, разных, насколько это вообще возможно: женщина с темной кожей и длинными белыми волосами; высокий мужчина с всклокоченной светлой бородой; крепкий краснолицый мужчина, некогда обитатель острова в Северном море; и самый маленький из них, мужчина с телом мальчика, который шел, держа руку на плече женщины, ибо не имел глаз. На всех были черные длинные балахоны с разрезанными на ленты рукавами и длинные промасленные плащи, блестящие так, будто они были сделаны из черной кожи. Светловолосый мужчина нес в руках сверток с ребенком.

По мере приближения к усадьбе ощущение неестественности происходящего только усиливалось. Так было всегда. Над ними возвышался огромный каменный дом – старинное поместье Аластера Карндейла, точная копия резиденции Первого Таланта. Они прошли мимо каретного сарая, затем по скользким плитам во двор, где в воздухе витала гниль, и остановились у огромной деревянной двустворчатой двери.

В самом ее центре был выжжен древний символ – пересекающиеся молоты на фоне восходящего солнца. В середине изображения находилась окантованная золотом замочная скважина, из которой, точно сломанный палец, торчал ключ. Над каждым молотком находилась пустая замочная скважина с серебряной окантовкой – для давным-давно потерянных ключей-близнецов. Ключей, которые могли освободить их лорда и повелителя.

Без них они не могли двинуться дальше. Ибо ничто переступающее порог не могло выйти наружу. И где-то внутри, как они знали, в темных залах усадьбы просыпался, набирался сил и дожидался своего времени Первый Талант. Те, кто заточил его в темницу, полагали, что он будет спать вечно, но они ошибались.

Осторожно вытянув руку, женщина приоткрыла массивную створку.

И в тот же миг в ушах другров взревел ветер. Внутри ничего не было видно, и сплошная тьма казалась похожей на отражение беззвездного, затянутого тучами ночного неба. Светловолосый мужчина торопливо бросил во тьму ребенка, а женщина с грохотом захлопнула дверь.

Мертвый мир вокруг замер.

Они шагнули назад, не сводя глаз с дверей, и встали в ряд, убеждаясь в том, что ни одно окно не засветилось. Ничего не произошло: ребенок, конечно же, не открыл дверь. И Первый Талант не появился.

– Нашла ли ты, сестра, то, за чем тебя посылали? – спросил грузный мужчина.

Женщина шагнула вперед, прижимая ладонь к выжженному на двери символу и ощущая впадины двух замочных скважин над молотками. По ее телу пробежала старая боль – ужасная, обездвиживающая, – но, пересиливая ее, она не отдернула руки.

– Да, нашла, – ответила она тихо и повернулась к своим спутникам. – Под Агридженто. На вилле агносцентов.

– Нам знакомо это место, – сказал безглазый мужчина.

И тут, как будто издалека, они услышали слабые звуки, раздающиеся изнутри дома. Ребенок кричал.

В серых комнатах

33. Нечто в зеркале

Марлоу кричал.

Падая вперед, во мрак. Но темный туннель заглушал все звуки, а сам он не ощущал ни стен, ни пола, вообще ничего. Только падение, продолжающееся, казалось, целую вечность. Другр и его ужасный карикк исчезли за завесой тьмы. Исчезла Бринт, как и доктор Бергаст. Внутри Марлоу, как и снаружи, была сплошная тьма, и обе они были одним и тем же.

А потом он ощутил прикосновение к своей руке. Крепкое, твердое.

И тяжелое дыхание.

Темнота выровнялась, и, открыв глаза, он увидел пять тусклых призрачных голубых нитей, жутковатых, словно подплывающих к нему сквозь плотную воду. Это была его собственная сжатая в кулак рука с едва светящимися пальцами. Затем голубоватое сияние распространилось на всю ладонь, выхватив из тьмы очертания бритой головы старика, совсем рядом с его собственной. Старика с покрытой волдырями кожей на месте одного уха и отражающими голубоватое сияние глазами.

– Все в порядке, дитя, – произнес Бергаст шепотом, отозвавшимся эхом со всех сторон, и развернул тряпки на руке Марлоу. – Это всего лишь темнота. Соберись. Найди свет.

У Марлоу никогда не получалось контролировать свой дар. В Карндейле мисс Дэйвеншоу советовала ему набраться терпения, довериться себе, позволить силе проявиться. Тогда этого так и не произошло. Но вот сейчас, к своему изумлению, он сжал кулак – и почувствовал, как в него, в его кожу, слово тяжелый сироп, вливается тепло. Когда же он поднял кулак, тот засветился ярким голубым мерцанием; стали видны очертания небольших костей.

Хмыкнув, Бергаст выпрямился. Под его ногами захрустели камни. Марлоу повернул кулак в ту сторону, откуда они пришли, но не увидел ни малейших признаков Бринт. Лишь каменные стены с выбитыми на них каменными лозами.

– Ее здесь не будет, – сказал Бергаст. – Никто не последует за нами.

В голосе старика, помимо уверенности, ощущалось нечто еще. Страх.

– Почему, доктор Бергаст? Что это за место?

Бергаст высоко поднял руку Марлоу, освещая изогнутую арку каменного прохода, который выглядел древним и сырым, с черным мхом на стенах. Местами камни расшатались и осыпались на пол. От внимания Марлоу не укрылось, что несколько пластин на черной перчатке Бергаста раскололись во время схватки с друграми и исчезли, но старик как будто и не заметил этого.

– Мы находимся в одной из древнейших частей этого мира, – сказал он. – Точнее, в одном из его воспоминаний. В серых комнатах.

– Не думаю, что нам стоит идти дальше, – очень тихо сказал Марлоу и добавил: – Мне здесь не нравится.

Ему казалось, что сам воздух этого места прижимается к нему, исследует, лижет его.

– Мы должны идти туда, куда направляет это место, – отозвался Бергаст. – Другого пути у нас нет.

Туннель неуклонно вел вниз, все время изгибаясь влево. Временами пол под их ногами мягко хрустел, словно ковер из раздробленных костей; иногда туннель расширялся или резко обрывался разбитой лестницей, и они спускались по ней с осторожностью. Однажды Марлоу поднес руку к черному грибку на стенах и понял, что это вовсе не грибок, а пыль – густая, похожая на сажу, – и увидел, что она повсюду.

В остальном ничего больше не было – только они одни, идущие по бесконечному туннелю. После долгого пребывания в мире духов Марлоу казалось странным не видеть призрачные колонны и дышать воздухом, не пропитанным гнилью. Серые комнаты были на удивление неподвижными, но вовсе не пустыми – нечто следовало за ними, невидимое.

Бергаст не обращал на него внимания. Или же вообще не ощущал преследователя.

Постепенно повороты становились все уже, а своды туннеля все ровнее, и вот они вышли к еще более плотной, кромешной тьме. В каменных стенах были высечены две статуи, отполированные временем и покрытые вездесущей черной пылью. Бергаст остановился перед первой статуей и провел рукавом по ее лицу, затем жестом предложил Марлоу подойти поближе, чтобы посветить.

Это было лицо маленького мальчика, совершенно как живое.

Марлоу посмотрел на Бергаста широко распахнутыми от удивления глазами, но старик без промедления уже перешел к другой статуе и также протер ее лицо, оказавшееся лицом маленькой девочки, не имеющей с мальчиком ни малейшего сходства.

– Кто это? – спросил Марлоу, не в силах сдержаться. – Почему они здесь, доктор Бергаст?

Однако старик ничего не ответил, только сжал рукой древний нож у себя на поясе и шагнул вперед, погрузившись в разлившуюся перед ними кромешную тьму.

Марлоу последовал за ним, боясь остаться позади, и тогда пол и стены вокруг них начали бледно светиться. Это светилась покрывавшая все вокруг пыль, будто отвечая на их присутствие. И что удивительно, она разгоралась перед ними и потухала, едва они проходили мимо. В голове Марлоу проскользнула внезапная, будто чужая, мысль, словно предупреждение: «Возвращайся. Ты не должен находиться здесь…»

Но Бергаст, похоже, нисколько не разделял его опасений и неловкости. Скривив рот, он уверенно шагал вперед.

И вот они вошли в огромное подземное помещение с теряющимся во тьме потолком, на фоне которого, точно светлячки, кружили крошечные голубые огоньки. Это в воздухе плавала пыль. Вдоль изгибающихся стен виднелись каменные рельефные изображения детей, некоторые из них казались достаточно взрослыми, и все они заметно отличались друг от друга. Но внимание Марлоу привлек пол пещеры. Перед ним простирался целый скульптурный город, с домами не выше его лодыжек, но выполненными настолько детально, что у него буквально захватывало дух. Город, пульсировавший тем же голубоватым сиянием, пересекала река, над которой вились струйки пыли. Река двигалась и смещалась точно так же, как на странной карте в кабинете доктора Бергаста. Сам же Бергаст тем временем вынул нож из ножен и молча склонился над одной из статуй.

Марлоу обернулся. Он почти не сомневался, что миниатюрный каменный город изображал Лондон – но не тот, через который он проезжал несколько месяцев назад. Вот собор Святого Павла с величественным куполом, а вот здание, похожее на то, в котором жила миссис Харрогейт. Но здания парламента не было, как не было и Вестминстерского моста с примыкающей к нему набережной.

– Это город, каким он был более сотни лет назад, – тихо сказал Бергаст, подходя к нему. – Думаю, году в 1775-м или около того. Любопытно, зачем он тут?

Марлоу даже не подозревал, каким может быть ответ, а лишь с недоумением поглядывал на доктора Бергаста.

– Нас привели сюда не без причин, – в голосе мужчины слышались стальные нотки. – Идем. Только не ступай в скопления пыли. Лучше обойди.

И они пошли, держась ближе к стенам, от которых отражалось эхо их шагов. Марлоу постепенно начал уставать, ноги его ныли. Из ниш в стене то и дело выглядывали статуи детей с озабоченными, встревоженными лицами. Когда они миновали окраины Лондона, ландшафт изменился и появился совсем другой город, такой же миниатюрный и подробный, с тысячами зданий. А после второго города – третий.

– Что это за место? – спросил Марлоу. – То есть для чего оно?

– Это свершения. Главная загадка этого мира.

– И что это значит?

Бергаст ответил не сразу:

– Этого в записях нет. Кто может утверждать наверняка? Возможно, именно здесь агносценты проводили свои ритуалы или же здесь рождались другры. Быть может, оно скрывает и другие тайны, а предназначения у него были разными.

– Оно когда-нибудь закончится? – устало спросил мальчик.

– Все рано или поздно заканчивается, дитя…

Марлоу замедлил ход. Его вновь охватило тревожное предчувствие.

– Доктор Бергаст, вы сказали, что этот мир… привел нас сюда, как будто хотел показать это.

– Похоже, что да.

– Но как мир мертвых может чего-то хотеть? Это же не человек, доктор Бергаст.

– Мир мертвых… – пробормотал Бергаст. – В нем ли мы? Возможно…

Голос его замер, старик остановился перед одной из статуй и внимательно вгляделся в ее лицо. Марлоу тихо ждал.

– Я… знаю этого мальчика, – сказал Бергаст.

Выпрямившись, он резко обернулся, а затем встал на колени и посмотрел на статую вблизи.

– Да. Его звали… Элиас. Он был клинком. Ему было тринадцать лет, когда он пропал. Мы с мистером Бэйли решили…

Бергаст замолчал, а затем встал и, нахмурившись, подошел к краю миниатюрного города. А после взмахнул рукой, словно обводя всю пещеру. Насколько было видно, и дальше в стенах были вырезаны статуи.

– Мы с мистером Бэйли пришли к мнению, что его забрал другр, – продолжил доктор Бергаст. – Девяносто лет назад он сбежал к себе домой в Корнуолл, и больше о нем не слышали. Конечно, это было еще до того, как мистер Бэйли поступил на службу. И еще та девочка, Тереза, из Кале. Нашлись ее останки – то, что уцелело после трапезы другра. Так вот, Марлоу, никакие это не статуи. Это… мемориалы. Лица тех, кого на протяжении всех этих лет забирали другры.

Марлоу застыл на месте.

– Но их так много… – Голос мальчика затух во тьме.

– Да, – сказал Бергаст. – Другры ведут охоту дольше, чем нам известно.

Марлоу осмотрелся. Это место пугало его, хоть он и не мог объяснить почему.

Видимо, нечто в его лице заставило Бергаста задуматься. Он тяжело сел, прислонившись спиной к одной из статуй, отстегнул побитый артефакт и стянул его с запястья. Пальцы его оказались черными.

– Я же говорил, что Первого Таланта заключили здесь, в этом мире. Его не могли удержать цепи, и покорить его удалось, лишь погрузив в сон, навеянный агносцентами и их глификами. Неестественный сон. И его оставили здесь на веки вечные. Я говорил, что другры некогда были талантами, добровольцами, которые вызвались остаться здесь и охранять его. Их изменили, чтобы они прошли через орсин и выжили. Жестокая у них была судьба – вернуться домой они уже не могли. Таков был их выбор; и мы, конечно, благодарны им за охрану Первого Таланта. Но орсин был создан из Сновидения, из бесконечного сна Первого Таланта. Он должен был стать живой тюрьмой, подпитывающей его сны. Его стремления хотели использовать против него самого. И долгое время это работало. Но постепенно стали поступать странные сообщения. Говорили, что тюрьма растет и перерастает самое себя. И она продолжала расти. Пока не превратилась в мир.

– Этот мир? Целый мир? Я думал, это страна мертвых, сама по себе…

Бергаст покачал головой:

– Ах, дитя. Тебе предстоит познать еще немало тайн. Нет, орсин создали агносценты, используя доступный им материал, то есть нас. Талантов. А источник талантов – это наши собственные умирающие клетки. Должно быть, им показалось естественным расположить тюрьму на краю бездны, в заливе за гранью жизни.

Бергаст холодно улыбнулся:

– Бездна – вот настоящая смерть. Представь мыльный пузырь, прилипший к краю еще большего мыльного пузыря. Вот где мы находимся, вот что такое этот мир по отношению к бездне. Орсин не должен был заманивать в ловушку пролетающих мимо духов, проходящих мертвецов. Не должен он был притягивать и карикков или расти, как он растет.

– А что такое карикки? – с замиранием сердца спросил Марлоу. – Если они не мертвецы и не духи, то они… живые?

– Не что, а кто, – поправил его Бергаст.

Марлоу медленно обвел взором тысячи статуй в пещере. И до него постепенно дошло.

– Так они… были детьми?

Бергаст ничего не ответил.

На глазах у Марлоу выступили слезы. Он вспомнил о другре, который называл себя его матерью и искал его через Джейкоба Марбера. Подумал о Чарли, едва не погибшем несколько месяцев назад. Подумал обо всех юных талантах, с которыми когда-либо заговаривала Элис, и о тех, кого Элис с Коултоном так и не нашли. И его охватило отвращение.

– Другры уже давно питаются талантами, дитя, – сказал Бергаст. – И не только твоя мать. Мы просто не понимали, что они делают. Некоторых они поглощали сами. Но большинство, как я сейчас полагаю, они пронесли к Первому Таланту в его тюрьму. Благодаря им он и получал силы. Он впитывал в себя энергию малышей, пока от них не оставалось ничего, кроме карикков.

У Марлоу скрутило живот. Он вспомнил о карикке с желтой лентой, с ухмыляющимся лицом и человеческими глазами. Глазами ребенка, запертого в ловушке своей боли.

– Нет, – прошептал он. – Ох…

Бергаст молчал.

– А зачем они здесь? Зачем здесь так точно переданы их лица?

– Этого я не знаю, – ответил старик дрогнувшим голосом. – Орсин сохранил их подобие. Может, потому, что они снятся Первому Таланту? Или же орсин скорбит сам по себе?

Он положил ладонь на мерцающий голубой камень под собой.

– Все это часть темницы, самого орсина. Этот мир создан из пыли, которая находится в тебе, вокруг нас, в другре… И она же придала форму этим комнатам. Создала очертания зданий, рек, мостов и всего остального. Но это не сам мир, равно как талант – это еще не весь ты.

– Но… А Бринт-то реальна? – беспокойно заерзал Марлоу.

Доктор Бергаст долго смотрел на него, а затем отвернулся.

Марлоу вспомнил пустые глаза Бринт, ее общий потерянный вид. Она была как бы сама не своя. Ему захотелось заплакать, но он больно ущипнул себя за руку, чтобы ощутить что-то помимо душевной боли.

– А зачем орсин хочет показать нам все это, доктор Бергаст? И почему нам?

Бергаст мрачно покачал головой:

– На то у него есть свои причины, я уверен. А может, мы просто первые, кто забрался настолько далеко.

Марлоу поморгал, раздумывая над его словами.

– Но не это тревожит меня, – продолжил Бергаст, глаза которого потемнели. – Оглядись. Все, что находится здесь, все, мимо чего мы проходим, – все это порождение сна Первого Таланта. Это сон за пределами его самого, целый мир. Но если его разбудить и освободить, то… что станется с этим местом? С созданным им сном?

Тени, казалось, сгустились вокруг них.

– Он исчезнет? – шепотом предположил Марлоу.

– Или станет реальным, – сурово сказал Бергаст.

Они продолжили путь.

Бергаст то и дело спотыкался и потирал торчавшие из перчатки-артефакта почерневшие пальцы. Он выглядел слабее, и потому Марлоу с тревогой поглядывал на него. Пещера утратила всякое очарование, которое в ней когда-то было, и сейчас казалась лишь зловещей и мрачной. Теперь он знал, что именно внушало ему опасения. Это была сама тьма. Орсин.

Каменные мертвецы смотрели на него один за другим. Каждого из них в свое время кто-то любил, у каждого были мать, отец, друзья. Марлоу старался не думать об этом, но ничего не мог с собой поделать, а потому повернулся в другую сторону, где по полу пещеры тянулись крошечные города, каждый необычнее предыдущего. Какое-то время Бергаст кивал, глядя на них, и произносил названия:

– Прага. Персеполис. Бенин. Александрия. Пекин. Некогда великие города талантов. У каждого было свое время под солнцем.

Марлоу вдруг осознал, что голубоватое сияние постепенно тускнеет, и испытал ужас. Казалось, что огромная пещера погружается во тьму и что свет, благодаря которому они ориентировались, гаснет. Но вот в черноте перед ними показалась слабая рябь, оформившаяся в два тусклых силуэта, а потом Марлоу понял, что это их отражения. Перед ними выросла полированная базальтовая стена, похожая на огромное черное зеркало. Дальше пути не было.

Перед стеной лежал огромный камень, расколотый пополам. В центре его было выдолблено углубление в форме человеческого младенца.

Сердце в груди Марлоу забилось сильнее. Кожа засияла ярче. И к собственному удивлению, он ощутил в глазах слезы.

– Что это, доктор Бергаст?

Но тот и сам не знал. Присев на корточки рядом с камнем, он провел по нему кончиками пальцев и покачал головой.

– Это всего лишь камень, – сказал он. – Я никогда не видел такого.

Марлоу вздрогнул.

– Дитя, с тобой все в порядке? – подошел доктор Бергаст к нему.

Марлоу не знал, что сказать, и шагнул к стене, пытаясь очистить мысли и успокоить кровь. Отражение его было бледным и призрачным.

Но что-то в этом отражении настораживало Марлоу, он сразу же это почувствовал. Казалось, что это был он и одновременно не он – его глаза, волосы, острая линия рта, тускло светящийся кулак. Когда он поднял руку, чтобы коснуться стеклянной поверхности, отражение тоже ее подняло. И все же что-то в нем ощущалось чужим.

Марлоу испуганно отступил.

– Доктор Бергаст? – тихо заговорил он.

Тот прижал ладонь к зеркалу, и, к ужасу Марлоу, рука его плавно вошла внутрь, а отражение зарябило вокруг нее, будто вязкая темная жидкость. Бергаст ввел руку до самого запястья, а затем вытащил ее и с изумлением посмотрел на Марлоу. Рука дымилась густой сажей – пылью, которая совсем не блестела.

– Предполагается, что мы должны пройти внутрь, – сказал Бергаст, потирая пальцы. – Это выход. Я пойду первым.

– Мне так не кажется, доктор Бергаст, – покачал головой Марлоу. – Я думаю, это путь в глубину.

Его странное отражение в темном зеркале тоже покачало головой.

– Доктор Бергаст?

Но тот уже замотал голову и лицо тряпками, поправил их, затем обмотал руки, натянул на ладонь артефакт, пошевелил пальцами и спокойно посмотрел на Марлоу, словно говоря: «Я иду первым, а ты следуй за мной». И шагнул вперед. Черное зеркало подернулось дымом, пошло волнами, отражение Бергаста расплылось, и он вдруг исчез, а зеркальная гладь успокоилась.