Текст книги "Из пыли и праха"

Автор книги: Дж. М. Миро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 34 страниц)

Гость в доме мертвых. Часть II. 1883

10. Образ вещей, что мы оставим позади

Всю дорогу на юг Кэролайн Фик с волнением наблюдала за тем, как юношу беспокоит его рука.

Нет, не та рука со сломанными пальцами, кости которых уже постепенно начинали срастаться, хотя боль наверняка была адской. Другая – зараженная, с темными татуировками из пыли.

Не то чтобы он жаловался; он просто стискивал зубы и щурился, сжимая и разжимая кулак, как будто хотел сбросить кожу с татуировками словно перчатку.

С тех пор как их старый фургон покинул Эдинбург, с тех пор как Чарли пережил встречу с костяной ведьмой, прошло три дня, и они медленно ехали по Великому северному пути. Позади лежали снежные поля, которые Кэролайн так полюбила, позади остался ее брат Эдвард. Эдвард, с которым, как она повторяла себе, ничего не должно случиться, который справится, которому придется справиться. Эдвард, которого ни за что не переубедить, если он что-то вбил себе в голову, благослови его сердце. Он не покинул бы знакомый дом ни по какой причине, ни ради нее, ни даже ради собственной безопасности. Ну что ж, если костяная ведьма вышла на охоту, то, по крайней мере, охотится она не на Эдварда.

Но на всякий случай она оставила листок с адресом на видном месте.

Когда они миновали трактиры в Дареме и ехали под низким сланцево-серым небом, изнутри фургона донесся тихий плач. Тоненький и высокий, почти как песня. Старые лошади замедлили ход и закрутили головами, нервно поводя ушами.

Кэролайн ступила на землю и поплотнее закуталась в шаль. В последний раз она путешествовала подобным образом еще в молодости, а тело давно лишилось былых сил и ловкости. Обойдя фургон с маленькими колесами, она отодвинула засов и открыла заднюю дверь.

Внутри сидели или лежали скрючившись дети, все семеро. Брендан повернулся к ней лицом, Шеймус заморгал от дневного света. Вислава, Мэдди и Тоби держались за руки, застывшие словно изваяния, казавшиеся в полумраке какими-то злобными существами. Они молчали с самого Эдинбурга, безропотно и терпеливо, подобные деревьям, в которые превращались. Вокруг них громоздились ящики, наполненные алхимическими инструментами Кэролайн, ящики со стеклянными мензурками, упакованными в солому, коробки со старинными книгами, банки с порошками, железными опилками и редкими ингредиентами.

Поправив шаль, она ухватилась за перекладину, чтобы удержать равновесие.

– Все в порядке, – громко произнесла она, успокаивая скорее себя, чем детей. – Все в порядке. Волноваться не о чем.

Дейрдре тихо поскуливала, закутанная в одеяло, из-под которого выбивались бледные побеги, исчезавшие позади ящиков. Маленькое желтое оконце в передней стенке освещало ее призрачным светом. Лицо скрывали спутанные волосы.

Подошедший к Кэролайн Чарли разрушил чары:

– Что там, миссис Фик? Что такое, Дейрдре? В чем дело?

С этими словами он протиснулся внутрь мимо Кэролайн, ударившись головой о крышу, отчего повозка застонала и заскрипела под его весом. Рядом с глификами его татуировки зашевелились и начали заполняться тенями. Дети все как один перевели взгляд на его руку. Кэролайн поразилась тому, как легко Чарли сошелся с ее подопечными, да и те на удивление быстро прониклись к нему симпатией.

Но сейчас и другие стали подвывать странными, не совсем человеческими голосами, переходящими в низкий гул, подобный церковным песнопениям, глубоким и проникновенным.

Заметив побеги на полу фургона, Чарли схватился за ящик с колбами, потрогал побеги и проследил взглядом до их источника – до Дейрдре, на ключицах и на задней поверхности шеи которой проявилась новая грубая кора. Кора выросла и над ухом, закрыв половину лица. «Девочку будто замуровывали заживо», – мрачно подумала Кэролайн.

Сняв с гвоздя флягу с водой, Чарли склонился и с безграничным терпением напоил каждого, одного за другим. Затем он закрыл бутылку пробкой и встретился глазами с Кэролайн. Мысленно она отметила, что порой он выглядит старше своих лет. Спрыгнув из фургона на землю, Чарли деловито протер шляпу-котелок.

Превосходная парочка – паренек с переломанной кистью одной руки и зараженной другой и она, старуха без руки. Но Чарли, похоже, это нисколько не беспокоило. Как миссис Фик уже убедилась, он умел признавать, что на свете бывают как вещи, с которыми приходится только смириться, так и те, которые невозможно объяснить. Он спокойно относился к тому, чего не знал. В своей жизни она встречала мало подобных людей, будь то таланты или нет. Даже больше: будучи зараженным пылью другра, он мог искренне беспокоиться о судьбе едва знакомой ему девочки.

– Разве ей совсем ничем нельзя помочь? – повторил он уже в третий раз. – Другие-то, похоже, не меняются. Может, это потому, что мы сдвинули ее с места? Из-за поездки?

Кэролайн покачала головой:

– Нет. Это началось еще раньше.

– Может, она знала, что ей придется уехать. – Он на мгновение замолчал. – А может, это как-то связано со мной. С этой… пылью. Может, это моя вина?

– Это не твоя вина, – твердо ответила Кэролайн. – Просто сейчас невозможно сказать, что для них естественно, а что нет. Они искаженные глифики. Мы просто должны делать то, что в наших силах.

– Она горячая на ощупь, миссис Фик. Может, вызвать врача?

– Ей не поможет ни один из живущих ныне врачей.

В ту ночь они разбили лагерь за живой изгородью, и сырость ее проникала в одежду. Чарли развел небольшой костер из сухих дров, которыми они запаслись в Эдинбурге. Но их оставалось немного, а остальные ветки, добытые им поблизости, были слишком маленькими или сырыми, чтобы хорошо гореть, и от костра шел густой дым.

Кэролайн куталась в шаль и слушала, как в наступающих сумерках трещат дрова. Здесь, на севере, они почти не видели других путников. Привязанные к дубу лошади трясли головой, и их глаза в свете костра загадочно блестели.

Достав копию старых рун агносцентов, Кэролайн вновь принялась изучать их. Чарли сел рядом, положив руки на колени и сдвинув котелок на лоб. Время от времени он оборачивался и поглядывал на фургон, в котором спали дети. В его движениях явно сквозило беспокойство. Он вовсе не считал их монстрами, но дети есть дети, а им предстоит нелегкий путь. Сняв шляпу, он тщательно вытер лицо носовым платком и проморгался.

– В Лондоне будет гораздо опаснее, – вдруг сказала Кэролайн. – Лучше бы нам приехать уже в темноте. Чтобы было меньше риска, что нас заметят. Уши есть даже у булыжников мостовой. Если повезет, то мы покинем Никель-стрит-Уэст до того, как о нашем приезде узнают Клакер Джек и его изгнанники.

– А если костяная ведьма доберется туда раньше нас?

– Вряд ли, – покачала головой миссис Фик. – Но если доберется и расскажет, то пожалеет. Я стара, но кое-что все еще могу. А ты окажешься для нее сюрпризом.

Чарли пошевелил палочкой в костре, и в воздух взлетели искры.

– А чем он так опасен, этот Клакер Джек? Об изгнанниках я слышал еще в Карндейле, но никто не называл этого имени. Я читал про некоего Р. Ф. из Лондона…

– Это, должно быть, Фэнг. Рэтклифф Фэнг.

– Рэтклифф Фэнг… – повторил юноша, словно пробуя имя на вкус.

– Но он скончался еще осенью, – продолжила Кэролайн. – Убит в дверях своего дома. В его обязанности входило следить за изгнанниками в Лондоне, но он имел дело только с… лучшими из них. Обездоленными, мелкими воришками, которых мог уберечь от тюрьмы. Но есть и другие изгои, гораздо хуже. Когда они теряют свой талант, у них пропадает желание жить. Наверное, ты и сам ощутил это. Я лично много лет ощущала какую-то вялость и злость на весь мир. На то, кем я раньше была.

Она внимательно посмотрела на Чарли.

– Такие изгнанники живут под землей, в месте под названием Водопад. Преисполненные злобы и яда. И горе любому таланту, в который они вцепятся. Сначала боль, а потом смерть. И все это под присмотром Клакера Джека. Говорят, он был самым первым изгнанником из Карндейла. Но не может же он быть настолько старым. Впрочем, он первым создал свою версию нашего института… свое сообщество, притом очень злобное.

– Мой отец был изгоем, – вставил Чарли.

Кэролайн помолчала, не зная, правильно ли его расслышала.

– Таланты не живут семьями и не передают свои способности по наследству, – осторожно начала она.

– А мои родители жили вместе.

Кэролайн раньше не слышала ничего подобного. Дары проявлялись случайно, и таланты могли родиться где угодно и у кого угодно. Нащупав стоявший на плоском камне у ее ног чайник, она аккуратно поставила его в костер.

– Я нашел его досье в кабинете доктора Бергаста в Карндейле, – продолжил юноша, теребя в руках шляпу. – Его звали Хоуэл Овидд, он приехал в Карндейл в двенадцать лет.

– Так он был валлийцем, – сказала миссис Фик.

Чарли кивнул, не совсем понимая, при чем тут это.

– А мама была темнокожей. Там было написано, что, когда его талант начал пропадать, его отправили в Лондон. Так что он мог быть одним из них, тех изгнанников. Может, даже знал Клакера Джека…

В его глазах читался вопрос.

– Возможно, знал про него, – сказала миссис Фик. – Но ты же сказал, что твой отец умер в Америке во время вашей поездки на Запад. Не похоже на одного из изгоев Клакера Джека. Наверное, твой отец был очень храбрым и мужественным – утратив талант, он не потерял себя.

– Жалко, что мы не знали друг друга, – шепотом сказал Чарли. – Было бы здорово, если бы он был сейчас жив.

– Но никто из нас не знает своих родителей.

– Я не знаю даже, как именно он умер, миссис Фик. Мама об этом никогда не рассказывала. Говорила только, что он заболел. Вот и все.

Рукой с крюком Кэролайн подняла чайник с огня. Между тем Чарли пошарил за пазухой и достал висящее на шнурке изящное кольцо, которое показывал в первый день их знакомства, кольцо с гербом Карндейла. Жутковатые черные металл и дерево поглощали свет, как бы излучая собственную темноту.

– Он подарил маме это кольцо, – сказал Чарли. – А когда ее не стало, оно перешло ко мне. Это единственное, что у меня осталось от нее. И от него. Такой же символ я увидел на бумагах мистера Коултона, когда они с Элис явились за мной, иначе бы я с ними не пошел. Так что, наверное, это кольцо спасло меня. Словно отец хотел, чтобы я знал о нем, знал о Карндейле, хотел, чтобы я нашел место, в котором буду в безопасности.

– Я нисколько не сомневаюсь, что так и есть, – сказала Кэролайн, но не стала развивать мысль о том, что когда-то именно из Карндейла отца Чарли отослали в ужасный Лондон и что тот постарался убежать как можно дальше.

– А доктор Бергаст рассказывал вам что-нибудь про… артефакты? – между тем спросил Чарли.

– Артефакты?

Юноша кивнул:

– Он думал, что именно это кольцо спасло меня в орсине. Сказал, что металл переделали, но все равно понятно, какой эта вещь была раньше. Он объяснил, что когда-то было три артефакта. И два были утрачены. Их сделали, чтобы иметь возможность попасть в мир мертвых.

– И зачем твоему отцу нужна была такая вещь?

– Не знаю, – задумчиво ответил Чарли, облизывая губы. – Я про него вообще ничего не знаю. А вы… вы, случайно, не были с ним знакомы?

– Нет, Чарли, – ответила она как можно более мягким тоном. – И мне очень жаль. За долгие годы в Карндейле побывало много талантов. А я уехала оттуда задолго до того, как там появился твой отец.

Поставив на камень две потрескавшиеся чашки, Кэролайн разлила остывающий чай. От огня ее лицо раскраснелось. Она передала одну чашку Чарли и на мгновение застыла, внимательно разглядывая его руку, на которой жутким образом переплетались замысловатые узоры.

Ее внимание не укрылось от его глаз. Наклонившись, он поставил чашку на камень, осторожно снял пальто и заживающими пальцами расстегнул и закатал рукав зараженной руки до самого локтя. Под кожей пульсировали тонкие и вытянутые, как артерии, щупальца пыли.

– Не знаю, стал ли я теперь частью другра. Интересно, что сказал бы насчет этого отец. Или мама.

– Они бы любили тебя таким, какой ты есть, – уверенно ответила миссис Фик. – Внутри ты не изменился.

Чарли поднес чашку к губам, но пить не стал.

– Наша кожа – это история нашей жизни, – продолжила она.

Отстегнув искусственную руку, Кэролайн держала ее словно экспонат и поглаживала кончиками пальцев другой руки. Нежно-розовую кожу, покрытую шрамами, похожими на складки старой ткани.

– После этого я считала себя уродиной. Мистер Фик уверил меня в том, что это не так. Он сказал, что шрам – это просто память нашего тела о мире. Он говорил, что это история нашего становления. Он был мудрым и добрым. Ты не должен стыдиться того, что случилось с тобой, Чарли. Это вина всего мира. И ты еще здесь.

Чарли слегка улыбнулся:

– Вы скучаете по нему?

– Каждый день, – ответила она, а затем подула на чашку и отхлебнула из нее. – Но он ушел так давно. И прожил хорошую, долгую жизнь. В Карндейле я была клинком, одной из сильнейших. Иногда таланты угасают медленно. Но не в моем случае. Мне было восемнадцать. Я поднимала бочку – даже не помню зачем, кажется, мы чистили кладовку, – и тут из меня просто разом вытекли все силы. Бочка сильно ударила меня по руке. Раздробила ее. Мне повезло, что я выжила. Генри Бергаст разрешил мне остаться в лазарете, пока я не окрепну настолько, что смогу уехать.

В свете костра Чарли внимательно прислушивался к ее словам.

– Там, в лазарете, меня часто посещал мистер Фик. Я пребывала в ужасном состоянии, но он был добр и терпелив со мной. Необычный гость Карндейла. Он не принадлежал к миру талантов, но его все равно приняли. У Генри Бергаста была для него работа. Он был анатомом, ученым и иллюстратором, получившим образование в Неаполе. Позже стал членом Королевской академии, благодаря своим акварелям. И я влюбилась в него. Влюбилась раньше, чем он в меня. Ему было гораздо труднее смириться с разницей в возрасте. Мы познакомились, когда ему было сорок три, а умер он в шестьдесят восемь. Я прожила с ним двадцать пять лет. И с тех пор никогда в жизни не любила другого мужчину.

Она выплеснула остатки чая в огонь.

– Странно сейчас вспоминать все это. Тогда же в Карндейле жил капеллан, заклинатель по имени мистер Вули. Он тоже давно умер. Но он обвенчал нас за день до моего отъезда. Я уехала из института невестой. Уверена, что это был единственный подобный случай.

От воспоминаний ее глаза потемнели. Чарли подумал, что, несмотря на прожитую жизнь, душой она еще молода. Некоторое время они сидели молча.

А потом, к собственному удивлению, Чарли, сбиваясь, заговорил о Марлоу. До этого он мало что рассказывал о сияющем мальчике. Может, потому, что после рассказа миссис Фик о муже эта история тоже потребовала своего выхода. Так или иначе, но при слабом свете костра на опушке тихого леса он начал описывать их расставание на краю орсина, когда тьма его затопила монастырь на озере Лох-Фэй. Он рассказывал о мужестве друга в те моменты, когда вокруг них стонали и кричали духи мертвых, о своей печали и о том, какой маленькой казалась рука мальчика в его руке. Глаза Чарли наполнились влагой и заблестели в свете костра, но он не сделал ни единого движения, чтобы вытереть их. Миссис Фик не знала, насколько юным был Марлоу, и удивилась его возрасту. Чарли потянулся к огню и разгреб угли. Лицо его наполовину скрывал мрак, и иногда он делал паузу, чтобы подобрать верное слово, желая передать свою историю как можно правильнее.

– Я никогда никого не просил куда-то меня принимать, – сказал он наконец под слабый треск костра. – Я не желал быть талантом. Я ненавидел свой дар. А когда утратил его, мне захотелось, чтобы он не пропадал. Иногда мне кажется, что жизнь – это когда ты соглашаешься с тем, от чего не можешь отказаться, когда все равно приходится идти дальше, хочется тебе или нет. Понимаете?

– Понимаю, – прошептала миссис Фик.

– После смерти матери я остался совсем один. И прожил один большую часть детства, миссис Фик. Когда Элис и мистер Коултон забрали меня из Натчеза, я не имел ни малейшего представления о том, что такое семья. Я совершал ужасные поступки. Мне приходилось идти на все ради выживания. Но Марлоу с первых дней, как мы оказались в доме миссис Харрогейт, словно разглядел во мне что-то хорошее, и потом, когда он это сделал, разглядел и я. Не знаю, как это выразить. Раньше я не понимал, насколько это важно. Ну, чтобы тебя как следует разглядели.

Чарли медленно провел рукой по глазам.

– Меня мучит сама мысль о том, где он сейчас находится и что переживает. Я мало что помню, но это было страшное место, я это знаю. И я позволил ему пройти через орсин одному. Я потерял его. И сейчас мне больнее, чем от настоящих ран и переломов. Боль вот здесь, – он постучал по своему сердцу. – И ее не излечить, пока я все не исправлю.

– Исправишь, – кивнула миссис Фик. – Ты все исправишь.

Ночь сгущалась. Чарли уже почти заснул у костра, но, с трудом приподняв веки, сказал:

– Миссис Фик. Вы не похожи на других взрослых. Таких я еще не видел, даже Элис не такая.

– Что ты хочешь этим сказать?

Он зевнул, закутываясь в одеяло.

– Не знаю. Я видел, как вы повели себя, когда ваш брат купил этот фургон. Повозка вам не понравилась, но вы притворились, что понравилась.

Миссис Фик немного помолчала.

– Открою тебе один секрет, Чарли, – заговорила она наконец. – Взрослых не бывает. В том смысле, в каком ты представляешь. Есть только дети, которые слишком далеко отошли от своего детства. Конечно, их тела выросли, но внутри сохраняется примерно то же самое.

Однако юноша уже спал, тихонько похрапывая; и она не знала, услышал ли он ее последние слова. Кэролайн поднялась на лавку для кучера и расстелила на ней свое одеяло. Внутри фургона жалобно попискивали дети. Она постаралась выбросить из головы все страхи, воспоминания, историю про ужасную костяную ведьму, надпись агносцентов, чтобы сохранить в себе остатки человечности и не дать темной ночи заполнить освободившиеся уголки ее души.

Но она не могла позабыть кое о чем испугавшем ее.

Когда Чарли закатал рукав, она увидела, как пыль под его кожей расползается вверх темным пятном.

Пыль распространялась.

11. Лондонский Водопад

Их, зловещего вида детей, скрывавшихся в темном переулке Уоппинга, было трое: один мальчик и две девочки.

Все облачены в поношенные бурые плащи, глаза их всех мутны, как патока. Старшему, мальчику Майке, не более двенадцати. Обе его сестры ловко размахивали дубинками, которые держали в покрытых сажей и копотью грязных руках. Ястребиные носы, покатые плечи, белые и тонкие, как паутина, волосы. Каждый ростом не выше груди взрослого мужчины, но каждого боялись на любой улице, где знали. Отцы у них были разными, но мать одна – порочная женщина, покончившая с собой, и все они как капли воды походили на нее, словно мужчины здесь были ни при чем, словно в них текла та же кровь. Но по-настоящему их объединяла кровь, которую они смывали со своих рук каждое утро в жестяном ведре в гулких туннелях под Лондоном.

С их шляп стекали струйки дождя.

На другой стороне улицы медленно остановился экипаж, с него соскочил кучер в черном плаще, выдвинул ступеньки, открыл дверцу, и из экипажа, взяв у кучера зонтик, вышел джентльмен в шелковой шляпе и белых перчатках. По виду словно только что приехавший из театрального квартала, если не считать того, что под мышкой он сжимал докторскую сумку. Джентльмен степенно пересек грязную дорогу.

Не успел он выйти из круга, отбрасываемого фонарем экипажа, как младшая из детей, Тимна, проскользнула вперед.

– Итак, наконец-то все готово? – Джентльмен наклонил зонтик, с которого скатились серебристые капельки воды. – А то я уже почти оставил надежду. Где твой хозяин?

Тимна сплюнула:

– Он нам не хозяин. И ты не говорил, что их будет трое. Указанная цель была не одна.

– И все же ты здесь, девчонка, насколько я погляжу. Я доставил плату твоему хозяину. – Джентльмен протянул докторскую сумку. – Полагаю, на этом наше дело закончено.

– За троих плата больше, – прошептала Тимна. – И я же сказала, что он нам не хозяин.

Джентльмен положил сумку на мостовую и повернулся, чтобы уйти. Кучер по ту сторону улицы уже забрался на козлы и сидел на мокром сиденье, выставив перед собой хлыст как удочку. Вдруг протянувшаяся внезапно из мрака грязная рука дернула джентльмена за рукав. Тот резко обернулся, отбрасывая в сторону руку второй сестры.

– Господи, да сколько же вас здесь? – пробормотал он с отвращением.

В этот момент из тьмы высунулась еще одна рука, неторопливо потянулась вверх и провела лезвием по горлу джентльмена. На лице его отразилось изумление. Затем, будто из открытого крана, на его пальто хлынула струя крови. Зонтик упал. Мужчина рухнул на колени.

Кучер на другой стороне улицы обернулся на шум и вгляделся в темноту.

– Мистер Брэктуэйт? – позвал он. – Сэр? Все в порядке?

Младшая сестра, Тимна, смахнула с лица капли дождя.

– Ну? – тихо промычал Майка.

Кучер уже спустился и отцеплял один из боковых фонарей, поднимая его повыше, чтобы рассмотреть переулок. Тимна не спеша подняла голову и кивнула. Мальчик присел рядом с мертвецом. Взявшись за его подбородок, он повернул его голову на сторону и быстро отрезал ножом ухо, не заботясь об аккуратности.

А потом трое скрылись в переулке, оставив изуродованное тело джентльмена мокнуть под дождем.

Майка был лондонским агентом Аббатисы. Он должен был выполнять ее поручения и защищать ее интересы в грязных подземных трущобах Клакера Джека.

Сестры же его отличались еще большей кровожадностью. Если у кого-то из них и была фамилия, то никто ею давно не пользовался, а фамилия матери упокоилась вместе с ней в могиле. Они были кровными родственниками, но объединяла их не любовь, а ненависть – ненависть ко всему тлеющему в адском тумане этого мира. Несмотря на юный возраст, единственной работой, доставлявшей им удовольствие, было убийство.

Средняя сестра, Пруденс, обладала особым спокойствием и потому была страшнее. Она никогда не разговаривала. Худая, как черенок от лопаты, с вогнутым лбом, с черными, как будто специально выкрашенными ногтями на тонких руках. Двигалась она с нарочитой медлительностью. Порой Майка считал ее простодушной и недалекой, иногда же она казалась ему самой хитрой и коварной. Временами он ловил на себе ее взгляд со смесью страха и ненависти, которым она окидывала его из-под сальных волос, но ему было наплевать.

Младшая же, Тимна, не боялась никого – ни его, ни кого-то другого. В ее щербатой ухмылке было лишь два целых зуба, а всю спину пересекал шрам. Родилась она в подворотне под аркой, и Майка сам присутствовал при этом ужасе. В раннем детстве Тимна развлекалась тем, что отрезала лапки у живых крыс и бросала их в Темзу. Однажды она отдала уличному мальчишке все монеты, которые были у нее в кармане, чтобы тот изо всех сил пнул по лицу его спящего пьяницу-отца. Она не чувствовала ни голода, ни холода, ни жалости, ни отчаяния, что делало ее полезной для Аббатисы. Но в какой-то момент жестокий мир все же подействовал на нее, ранил глубоко в сердце, и именно эта рана сделала ее еще более жестокой.

Майка знал, что, если когда-нибудь его сестрам придется выбирать, они выберут друг друга, а его безо всякого сомнения оставят на растерзание. Но кроме них на всем белом свете у него не было никого, разве что Аббатиса, а это не так уж и много.

Сам он был сломлен изнутри, раздроблен на миллион мелких кусочков, которые уже не собрать в единое целое. Он понимал это, но ему было наплевать. Из множества инструментов в его сумке самым любимым был штопор с перламутровой ручкой, который он однажды ночью, в возрасте восьми лет, подобрал в водосточных трубах Мэрилебона. Этим штопором он мог проделывать такие удивительные фокусы, которые многие не сочли бы возможными, – например, вырезать глаз человека так, чтобы тот продолжал при этом видеть и страдать, – и ему нравилось это. Наблюдать за страданиями. Когда-то давно, в Карндейле, он считался клинком – сильным, умеющим уплотнять свое тело в нечто неприступное и мощное. Его забрала у младших сестер та ведьма, Харрогейт, и отправила как скот на север. Когда талант пропал, ему не было еще и восьми. На вокзале Кингс-Кросс его встретила Аббатиса – женщина шести с половиной футов ростом, с широкими плечами, кажущаяся совсем огромной на каблуках и в неохватной шляпе с перьями. При виде нее у любого мужчины начинала кружиться голова. Ее сопровождали две другие женщины в красном, молчаливые как пролитая кровь. Она отвезла Майку в роскошный гостиничный номер, и там он увидел своих маленьких сестренок, освобожденных из работного дома и набивающих рты пирожными. Он никого не боялся даже тогда, но понял, что Аббатису бояться нужно. У нее были серебристые, как острие ножа, глаза и горячие на ощупь руки. Позже он слышал страшные истории о том, что на предводительницу загадочного приюта в укромном уголке Парижа не действуют никакие таланты, что она невосприимчива к их силе. Некоторые говорили, что она прожила сотни лет и все это время преследовала и убивала талантов без угрызений совести, как другр. Некоторые утверждали, что она сама отчасти другр.

Он не был настолько глуп, чтобы верить всем слухам. Но даже он, семилетний мальчик, только что потерявший свои силы, уже не клинок, заново учившийся остерегаться тростей проходивших по улицам джентльменов, даже он твердо понял, что отказать Аббатисе невозможно. Ей были нужны глаза и уши в преступном лондонском мире, особенно в логове изгнанников под названием Водопад. Она предложила ему работу. Майка согласился.

Вскоре он обнаружил, что обладает иными дарами, особенно полезными в грязных и темных переулках. Ужасными дарами.

Весть о том, что Карндейл сожжен дотла, он воспринял с радостью. Через несколько недель после этого в Лондон начали стекаться некоторые выжившие таланты, отчаявшиеся, искалеченные, испытывающие страдания. С благословения Аббатисы Майка, Пруденс и Тимна прочесывали улицы, выслеживая их.

Да, неплохой выдался сезон.

Они проскользнули через залитый водой двор, спустились по вымощенной булыжником лестнице и нырнули под арку в дверной проем. Первым шел Майка, за ним Тимна с докторской сумкой, набитой банкнотами и монетами, последней же двигалась молчаливая Пруденс. По гулкому каменному туннелю, от стен которого отражался всплеск воды, они дошли до второго поворота, освещенного отблеском прикрепленного к стене далекого факела.

Наконец послышался глухой рокот воды. Из ниши в стене высунулся бородатый великан в потрепанной шляпе и с дубиной в руке.

– Он ждет вас, – прорычал верзила.

Дети не удостоили его даже взглядом.

Свернув за угол, они спустились по узкой скользкой деревянной лестнице и вышли к окутанному дымкой ревущему потоку.

На самом деле было два Лондона. О втором мало кто знал. Первый был тесным, освещенным газовыми фонарями переплетением туманных улиц, на которых даже ночью толпились люди, слышался грохот колес по мостовой и раздавались голоса. Это был город многочисленных заводов и предприятий, город пристаней и паромов над мерцающей Темзой, у которых теснились пришвартованные баржи и пассажирские суда. Это было яркое и живое средоточие людской суеты, пусть и с изрядной долей грязи, – Лондон, который знал весь мир. Столица Британии, жемчужина современного мира, сердце империи и власти.

Но внутри этого города скрывался второй, Лондон всех оттенков серого.

Изнанка, как называли это место его обитатели. Город изгнанников из Карндейла или тех, кто не жил в нем, но так или иначе утратил свой талант… Город, расположенный в конце кривых переулков, в обшарпанных дворах, на деревянных ступенях в двух прыжках от Темзы, где ходили только мертвецы, за сырыми стенами подвалов и под разрушающимися сводами туннелей. Город головорезов, карманников, алкоголиков и отбросов. После того как несколько месяцев назад убили Рэтклиффа Фэнга – того самого Фэнга, присматривающего за изгнанниками на верхних улицах, слишком слабыми, жалкими или морально не готовыми, чтобы спуститься к Водопаду, – число местных обитателей возросло. Теперь это был целый преступный мир со своими лоточниками, продавцами пирожков и нищими. И всем этим заправлял изгнанник-затворник, повелитель бедняков, человек, который шестнадцать лет почти не ступал на верхнюю землю. Клакер Джек – так его называли. И средоточием его империи была огромная подземная пещера с бурлящей водой, веревочными мостами и освещенными фонарями нишами, которую шепотом называли Водопадом.

Вот и сейчас Майка подошел к краю обрыва, устремляя свой взор на ревущий поток воды. Водопад здесь соорудили в конце 1860-х, еще до его рождения, для обслуживания многочисленных механизмов и разветвленной сети строящихся тогда каналов. Но планы изменились, у насосной станции построили фабрику Эбби-Миллс, и каналы пришлось перекладывать заново. От былого проекта осталась только эта огромная куполообразная подземная полость из кирпича и камня, похожая на собор Святого Павла, с теряющимся во тьме потолком. Высоко под куполом встречались три потока, вытекавшие из каналов с поднимающимися и опускающимися воротами, и сточные воды устремлялись вниз, на содрогающийся выступ, переливаясь из которого падали в бездну провала. Говорили, что если бросить туда монетку, то она выплывет в Темзе.

Провал окружали платформы, сооруженные на опасно покосившихся опорах, соединенных лестницами и деревянными переходами. В самом центре провала, над водопадом, как сердце этого подземного мира, висела гигантская платформа с рядами трибун для зрителей, окружавших металлическую клетку. Закрытый решетками проход вел от нее к отдельным камерам в стене. На трибунах постепенно собирались люди.

Тимна уже начала перебираться через пропасть по шаткому мостику, и Майка поспешил за ней. Высоко вдоль стен тянулись деревянные подиумы и веревочные лестницы, ведущие в туннели с железными дверями. На кронштейнах, насколько хватало глаз, висели факелы, похожие на маленькие огненные звезды. И повсюду во все стороны расходились веревки. На них висели платформы и грузы, ими были перевязаны балки, через них в виде палаток были перекинуты куски брезента, под которыми изгнанники занимались своими нечистыми делами, продавая эль или краденые вещи.

Конечно, не все, кто скрывался в полутьме Водопада, когда-то были талантами. Настоящих бывших талантов здесь было не так уж и много. Майка подозревал, что большинство здешних обитателей – это бедняки; одних привлекали опасность и необычность этого места, другие попали сюда в результате разных обстоятельств и застряли здесь, словно мухи в патоке.

Его это мало заботило.

– Глупое мужичье, – пробормотала Тимна.

Начинался первый бой за ночь. Через маленькую железную дверь в клетку вошел бородатый боец без рубашки, весь покрытый татуировками. Даже с такого расстояния обращали на себя внимание его огромные кулачищи. Зрители в нетерпении кричали. В дальнюю сторону от клетки шел еще один проход с дверью, контролируемой сложной системой канатов и шкивов. Судя по всему, ради того, что скрывалось за этой дверью, и собралась беспокойная публика.