Текст книги "Из пыли и праха"

Автор книги: Дж. М. Миро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 34 страниц)

– Да. Но лишь до той поры, пока я не накоплю достаточно сил. Потом я смогу… питать себя.

Джета закрыла глаза от яркого света. Солнце грело ее лицо, кости словно гудели.

– А что толку от меня, если я ослабну?

Однако до того как другр ответила, если ответила вообще, Джета уже уснула, поддавшись солнечным лучам.

Проснулась она ближе к вечеру, но темно еще не было. За это время небо успели затянуть дождевые облака, все больше собираясь на востоке. Другр, как всегда, стояла в нескольких шагах от нее и молчаливо наблюдала.

В трех милях от Сент-Омера начался дождь. Джета забежала в женский монастырь, открытый для паломниц, отважившихся на пеший поход в Рим, и населенный, по всей видимости, одними лишь престарелыми монахинями, которым явно не понравился ее вид. Мать-настоятельница говорила с Джетой отрывистыми фразами на французском, а миниатюрная пожилая сестра осторожно взяла ее за перчатку, как будто Джета была не совсем в своем уме. Похоже, они сомневались в том, католичка ли Джета вообще, и, когда ее подвели к кресту с распятием, она просто встала на колени, не зная, что еще делать. Похоже, большинство это успокоило.

Потом ее проводили в спартанскую спальню на втором этаже с видом на пустой зимний виноградник. Когда ее повели на ужин, уже темнело. Джета сидела за столом, не снимая сырых перчаток и стараясь не замечать взглядов сидевших по соседству с ней монахинь. Все ели в молчании, за исключением той самой пожилой монахини, которая раньше взяла Джету за руку. Она стояла за кафедрой и тонким монотонным голосом зачитывала на латыни строки из Священного Писания.

После ужина монахини одна за другой поднялись и молчаливо, со строгостью на лицах, покинули зал. И все же Джету охватило странное чувство спокойствия и удивления, что такой мир может существовать одновременно с миром подземного Лондона. Вернувшись в свою комнату, она увидела другра в дальнем углу. Сквозь ее темное платье с высоким воротником виднелась стена.

– Я нашла способ предупредить его. Марлоу. Теперь я… достаточно сильна.

Джета кивнула:

– Это опасно?

– Да.

– Тогда не стоит, – тут же сказала Джета. – Даже если ты найдешь его, ты не сможешь к нему пойти. Пока нет пыли.

– Пыль найдется в Париже.

Подойдя к маленькой тумбочке и поставив на нее свечу в блюдце, Джета сняла перчатки, вытягивая по одному пальцу за раз. Желтые костяные пальцы ныли от холода. Присев, она сняла башмаки, потом встала, повернулась, расстегнула пуговицы и сняла лоскутное платье, положив его на спинку единственного стула. Другр все это время не двигалась. Джета попыталась представить, каково это – не ведать, какие опасности могут грозить твоему ребенку, но не смогла.

– Ну ладно, – сказала она наконец. – Насколько это опасно? Что может произойти?

– Я войду в Сновидение. Мой… Марлоу будет там. Возможно. Не всегда известно заранее. Но в Сновидении можно найти все таланты. Оно объединяет всех нас. В том числе и других другров. Я буду слаба. Если они меня ищут, они… найдут меня. Найдут и уничтожат.

– Я не позволю, – сказала Джета.

Другр закрыла глаза. В мягких отблесках свечи края ее тела расплылись, и на мгновение она словно замерцала перед Джетой, как нить в колбе электрической лампы, которую девушка видела на уличной витрине много лет назад. Лицо призрака разгладилось; возникло ощущение, что Джета в спальне совершенно одна, хотя видение и оставалось. После этого ничего не происходило.

Джета некоторое время постояла, наблюдая за происходящим, а когда ей это надоело, подошла к окну и распахнула ставни настежь. Несмотря на непогоду, ночь не была совсем темной. Можно было различить очертания виноградника внизу, а на краю участка – деревянную ограду монастырского сада. В коридоре снаружи послышались шаги.

Спустя какое-то время Джета ощутила смутное покалывание у основания шеи и повернулась. Глаза другра были открыты.

– Ты нашла его? Нашла своего сына? – спросила Джета шепотом, боясь разбудить монахинь.

Но тут во взгляде другра отразился ужас. Она завертелась на месте, словно в замешательстве, а потом вдруг протянула руку и схватила Джету за запястье. Та лишь в третий раз в жизни ощутила прикосновение призрака – и отшатнулась. Хватка была мягкой, маслянистой на ощупь, но в то же время слишком воздушной.

– Нужно идти! Прямо сейчас, Джета! Поторопись! – в страхе зашептала другр.

– Почему? Что ты увидела?

– Нет времени! Они нашли нас!

Вдруг тишину нарушил скрип на крыше, как будто там двигалось что-то тяжелое и большое. Джету охватил испуг, и она замерла, затаив дыхание. Последняя догорающая свеча слабо обрисовывала край кровати. Черепица на крыше звякнула, а после еще раз и еще. Джета следила за перемещением неизвестно чего, не сводя глаз с потолка.

Со стороны двери донеслось шипение другра.

И тут Джета очнулась. Она не знала, что там, наверху, и не хотела знать. Она бросила в одну кучу лоскутное платье, плащ, мокрые перчатки и грязные башмаки и, подхватив ее, босиком, в покрытой пятнами желтой ночной сорочке выбежала в коридор. Затем спустилась по лестнице, пересекла прихожую и побежала к выходу. Впереди как тень двигался призрак, ведя ее за собой. Джета в панике откинула засов на древней массивной двери, но, помедлив, посмотрела на другра и только потом распахнула дверь.

Снаружи шел дождь. За пределами едва освещенного фонарем круга ночь казалась еще холоднее и чернее. Двор превратился в сплошную грязь. Ничего нельзя было разглядеть – никакого существа или чудовища.

Но было видно, что другр испытывает настоящий страх. Нервно сглотнув, Джета в последний раз оглянулась на мрачный монастырь с уходящими во тьму стенами, босиком выскочила под дождь и, едва не спотыкаясь, побежала к утыканному кольями винограднику.

Далеко они не убежали. Другр вдруг остановилась и, скрючившись под мертвыми лозами, с которых падали капли, вгляделась в темноту монастыря. Джета опустилась рядом с ней на колени, отвела упавшие на лицо мокрые волосы и увидела нечто ужасное.

По крыше взад-вперед медленно ползало огромное темное пятно, размером, пожалуй, с ломовую лошадь. Под дождем было трудно разобрать очертания этой твари. Но вот она подползла к краю над окном комнаты – той самой, где они находились всего пару минут назад, – и, спустившись по стене, отодвинула ставни и скрылась из виду. У твари было слишком много рук, ее движения были похожи на движения паука, а из приплюснутого черепа торчали рога.

Прошла секунда, другая. Существо больше не появлялось. У Джеты в ушах шумела кровь, и этот гул смешивался со звуком дождя. Она вдруг испугалась, что чудовище может услышать ее, и уставилась в окно, освещенное слабым мерцанием свечи. И тут свеча погасла.

– Как оно нашло нас? – прошептала Джета.

Но прежде чем другр успела ответить, она увидела, как из окна высунулись две огромные когтистые руки, потом еще две, а затем вывалилась под дождь и вся ужасающая громада. Тварь вцепилась в стены многочисленными крючковатыми пальцами и принялась вращать головой, принюхиваясь. Затем перебралась повыше, на черепицу крыши, и там присела, расставив четыре локтя подобно крыльям и высоко подняв колени. Рогатый череп продолжал поворачиваться из стороны в сторону.

– Он меня учуял, – сказал призрак женщины. – Он теперь не остановится.

«Значит, это он, а не просто тварь», – подумала Джета сквозь страх.

Дождь продолжал идти. Спутница Джеты осторожно приподнялась, прорезав своими бесплотными очертаниями остатки виноградной лозы, и медленно пролетела сквозь колья. Ужасное существо на крыше монастыря сидело сгорбившись, как огромная гаргулья, вцепившись четырьмя чудовищными руками в черепицу и не обращая никакого внимания на стекавшие с него серебристые струйки.

– Идем же, – прошептала спутница Джеты. – Нам нельзя здесь оставаться.

И Джета пошла за призраком – в одной сорочке, под дождем, согнувшись и осторожно ступая босыми ногами по грязи виноградника.

В ста шестидесяти пяти милях к югу одетый в лохмотья мальчишка без пальто, в не по размеру больших ботинках бесшумно прошел через мост Пон-Неф в сверкающий Шестой округ Парижа. Его сердце тоже сжималось, но не только от горя. Еще и от жажды убийства. Мести за его сестер. Бедных сестричек.

Сейчас, в свои двенадцать лет, он, как никогда раньше, казался настоящим ребенком. Небо окрашивал странный мутно-желтый полуденный свет. На лице оседала влага. Сена блестела как галечная дорога. Тихие, будто во сне, улицы уходили вдаль. Мальчишка неторопливо шел посреди тротуара, с непокрытой головой, сжав грязные кулаки и надеясь, что ему подвернется под руку какой-нибудь прохожий и скажет что-нибудь грубое. Но на его пути никто не попадался.

Пройдя по улице Дофин, он вышел на улицу Мазарин, затем пересек бульвар Сен-Жермен и, петляя по маленьким переулкам, добрался до Сен-Сюльпис, а оттуда – до окраины Люксембургского сада. Он пытался найти верный путь в Париже уже три дня.

Наконец-то появились какие-то признаки жизни: усатые мужчины под зонтами в темных шляпах и ярких галстуках ходили по тропинкам, засунув одну руку в карман модного сюртука, а другой подхватив под локоть своих спутниц в длинных темных платьях. Но в саду тоже было тихо, а на улицах Монпарнаса пахло навозом и гниющими овощами. Мальчик двигался дальше, размышляя только об убийстве. В голове у него раздавались голоса сестер, а перед мысленным взором представали их силуэты, скользящие между колоннами, и грязные ухмыляющиеся лица. Они были для него дороже всех парижских красот, и он охотно сжег бы город дотла, если бы ему представилась такая возможность. На бульваре Монпарнас он дождался небольшого затишья и, пробравшись между лошадьми и шлепая ботинками по блестящим булыжникам, нашел улицу Буассонад, а на ней – древние серые стены, возведенные здесь задолго до революции и даже еще до правления самого «короля-солнца».

Стены Куван-де-ла-Деливранс, монастыря Избавления.

Майка постоял, глядя на рассохшуюся тяжелую дверь, потом сплюнул и пошел в обход к служебной двери, которая, по его сведениям, должна была располагаться сзади. Майку совершенно не заботило, что кто-то может его увидеть. Войдя внутрь здания, он остановился. Светло-русые волосы были влажными, расстегнутая рубашка свисала почти до колен.

В полумраке он прислушивался к медленно приближающимся слабым шагам.

И вот из-за угла появилась старая послушница в красном балахоне со сцепленными руками и растрепанными седыми волосами. Вслед за ней с лестницы спустилась вторая, теперь тоже внимательно изучавшая его. У обеих не было бровей. Та, что повыше, посмотрела на мальчишку так, как будто ожидала его появления.

«Таланты», – подумал он с отвращением, а вслух сказал:

– Я Майка, который следил за Лондоном по ее заданию. Где она?

Более высокая сестра вздохнула – должно быть, не поняла его.

– Аббатиса, – произнес он, четко выговаривая каждый слог. – Где эта чер-то-ва Аб-ба-ти-са? Скажите, что я из Водопада и проделал половину чертового пути пешком. Пришел с новостями.

Сквозь высоко расположенную решетку проникал белый призрачный свет. Лицо высокой послушницы было бледным и осунувшимся. Внутри здания царила изысканная тишина.

– Tu es Micah. Mais Prudence et Timna ne sont pas ici. Où sont tes soeurs?[8]8
  Ты Майка. Но Пруденс и Тимны здесь нет. Где твои сестры? (фр.)


[Закрыть] – спросила наконец женщина повыше.

Майка снова сплюнул. Французского он не знал, но понял, о чем она говорит. Конечно же, ей было наплевать на его сестер. Он надеялся, что лицо передает его истинные чувства и что она напрашивается на то, чтобы он выхватил нож. Но, встретившись взглядом с послушницей, Майка ответил ровным голосом, не выдавая своих эмоций:

– Сестры мои мертвы.

28. Ткачи за ткацким станком

Слухи о кейрассе распространились быстро. И Оскар Чековиш – пухловатый и бледный, казавшийся почти белым в сумраке виллы мальчик с мягкими пальцами, – должен был испытывать облегчение.

Ибо никакого другра не было.

Был просто кейрасс Элис, разгуливавший по средиземноморской ночи. Оказалось, что это он оставлял необъяснимые кровавые следы.

А ведь Оскар так боялся иного исхода. Но вместо облегчения все несколько следующих за обнаружением кейрасса дней Оскар лишь сжимал кулаки при виде Чарли, ощущая, как наполняется жалостью его сердце. За несколько недель его друг вырос и исхудал. И хотя они почти не общались, Оскар знал, что Чарли болен, что в его плоти укоренилась пыль Джейкоба Марбера и что его целительский талант снова проявился. Но все понимали, что случилось это благодаря порче внутри него; порче, что изменила его и внутри и снаружи.

С каждым днем это становилось Оскару все яснее. После той ночи, когда они вместе с Ко нашли кейрасса над растерзанным трупом дикой собаки, Чарли часто сидел с усталыми глазами, погрузившись в размышления и прижав поврежденную руку к груди. А Оскару оставалось лишь с досадой поправлять очки на носу и беспокойно моргать.

Он беспокоился не только о Чарли. Он беспокоился и о Комако, одинокой, злой Ко, которая всегда была слишком напряженной, чем бы ни занималась. Беспокоился о Рибс и об Элис, которые должны были уже вернуться. Беспокоился о вилле, о том, как их неопределенность сказывается на мисс Дэйвеншоу, беспокоился о малышах. Оскару не нравилось то, что происходило со всеми ними, со всеми, кого он любил, но он не знал, что поделать со своим беспокойством. В лучах утреннего солнца вместе с Лименионом он сидел на скамье террасы и смотрел, как синие тени сползают с руин храма далеко в долину, как блестят на солнце камешки в черном море за горизонтом, и думал о Марлоу, безумно одиноком Марлоу. Лименион был у Оскара всегда, сколько он себя помнил, даже тогда, на краю Балтийского моря, в Польше, когда он жил один в старых развалинах, опасаясь любых посторонних. Но Марлоу – маленький Марлоу, который ко всем относился с неизменной добротой, доверчивый и открытый со всеми, не желавший чем-то отличаться от других и обладать силой, которая в конце концов и заставила его навсегда уйти за орсин, – он пребывал в стране мертвых, ужасно страдая в полном одиночестве, в то время как он, Оскар, сидел на солнышке с Лименионом в безопасности. Так несправедливо. А мысль о том, что Марлоу, возможно, даже и не подозревает, что они пытаются вернуть его, и вовсе разбивала сердце Оскара.

Но, по крайней мере, его отвлекала миссис Фик.

Когда она приехала сюда вместе с Чарли, Оскар почти не знал ее. Она выглядела намного старше своего возраста, с седыми волосами, словно ей пришлось пережить ужасные страдания. И неудивительно – как он узнал от мисс Дэйвеншоу, миссис Фик потеряла испорченных глификов, детей, о которых заботилась в последние годы. Всех, кроме одной скрюченной девочки, милой Дейрдре.

Вместе с миссис Фик они работали долгими днями, переходящими в ночь, в потайной комнате под прачечной, спускаясь туда по мягкой и стертой от времени известняковой лестнице. Пожилая женщина-алхимик попросила принести сюда побольше канделябров, чтобы как следует осветить пещеру с надписями. В мерцании свечей голубоватые стены приобретали желтоватый оттенок.

Сама работа увлекала. Миссис Фик захватила с собой несколько книг и с помощью Лимениона разложила их на полу. По ходу работы она показывала на разные буквы и знаки, которые у нее получалось опознать, и учила Оскара читать древние тексты. Часто она указывала на какой-нибудь символ или букву и просила его найти их в других надписях, и он часами сидел перед стенами или перелистывал рукописи со свечой в руках. Однажды он спустился в подземное помещение утром и застал ее еще за работой. В глубине за алтарем что-то шевельнулось, а затем на свет вышло черное, как обугленная древесина, существо, похожее на кошку, но с четырьмя глазами, в которых отражалось пламя. Оно потянулось и зевнуло, показав больше зубов, чем можно было представить, и Оскар сразу же понял, что это.

– Это же кейрасс, миссис Фик, – прошептал он в изумлении. – Не двигайтесь.

Та посмотрела на существо и кивнула.

– Да, он просидел здесь почти половину ночи. Я думаю, он спит тут, когда мы отдыхаем. Наверное, сюда можно пробраться еще каким-то образом.

Оскар неуверенно шагнул назад, шагнул еще, пока не почувствовал спиной стену.

– Но… разве безопасно находиться рядом с ним? Чарли и Ко говорили…

– Ах, я слышала, что они говорили, – пожала плечами миссис Фик. – Но если бы он хотел напасть на меня, то я все равно ничего не смогла бы поделать. А теперь, Оскар, подойди поближе. Я кое-что нашла.

Встав, миссис Фик провела кончиками пальцев по стене слева от себя, приподнимаясь на цыпочках и вытягиваясь почти до самого потолка. К протезу у нее была прикреплена свеча, почти уже полностью оплавленная, которую она и подняла вверх.

– Эта надпись читается как слева направо, так и справа налево. Вот почему я сначала не могла понять ее, Оскар. Это как бы палиндром. Необыкновенно.

Оскар не совсем понимал, о чем она говорит, и подумал: «Вдруг от долгой работы у нее немного помутился рассудок?..» Тем временем кейрасс сорвался с места, пронесся мимо них и, пробежав по лестнице, исчез в дневном свете.

– Ах, пусть бежит, – поморщилась миссис Фик. – Посмотри лучше сюда. Это рассказ очевидца о войне между талантами и о том, что происходило несколько столетий назад.

– О войне между…

– Да.

Наклонившись, миссис Фик порылась в куче книг и бумаг на полу, нашла свиток, раскрыла его и махнула рукой.

– Это частичная копия надписей с этой стены. Но в ней многое упущено, – взволнованно сказала она, снова выпрямляясь. – Писавший явно знал Аластера Карндейла, знал его в лицо. И был там, в Гратииле, при создании другров.

– При чем? При создании…

Миссис Фик устало и почти раздраженно вздохнула:

– Ах, Оскар. Другров создали. Чему вас только учил Генри в этом своем институте? Послушай…

И она начала сбивчиво переводить надпись, касаясь пальцем символов.

– Далее следует повествование о падении Первого Таланта. Однажды он явился среди нас, обладатель всех пяти талантов, как и было предсказано в легенде. Более могущественный, чем кто-либо до него. Мы полагали, что он нас освободит. Мы не знали, откуда он пришел. Но его гордыня обернулась его же слабостью.

Миссис Фик сделала паузу, изучая Оскара в отблесках свечи.

– Тут речь идет об Аластаре Карндейле. Далее написано, как он основал поместье Карндейл и собрал в нем других талантов, пообещав им защиту и убежище. Это было триста с лишним, почти четыреста лет назад. Тут говорится, что больше всего он желал привлечь в свое поместье глификов. И собрал многих. А когда их стало достаточно, воспользовался ими.

– В-в-воспользовался ими? – дрожа, переспросил мальчик.

– Да. Создал с их помощью некую ткань, Оскар. Ты, должно быть, об этом еще не слышал. Это своего рода сеть. Глифики имеют доступ в мир снов, где все таланты связаны между собой, как нити. Но Первый Талант сплел эти нити в узор, сложный узор, в центре которого находился он сам. Этот узор стал больше похож на паутину. Поэтому, оборвав нить самого Первого Таланта, можно оборвать все остальные.

– Я не понимаю, миссис Фик.

Опустив свечу, она посмотрела на него:

– Иными словами, Аластер Карндейл сделал так, что если он умрет, то вместе с ним погаснут и все таланты.

– Но почему? З-з-зачем он это сделал?

– Ах, дитя. Вечная жажда власти. Разве не к этому все сводится в конце концов? Он открыл способ питаться силами своих собратьев-талантов. И последовала борьба, война между талантами, которая длилась долгое время. Были те, кто поддержал Аластера Карндейла, другие же выступили против.

А теперь послушай внимательно. Здесь говорится о том, чего не знала даже я. Аластер Карндейл взял себе жену. Ее имя здесь не указано. Имена женщин раньше вообще не упоминались, – поморщилась миссис Фик. – Но она cбежала с их ребенком в Париж и поведала там обо всем, что знала о его истинных замыслах. Это и привело к войне. Впервые за все время большинство талантов объединились и в том противостоянии одержали победу над Аластером Карндейлом. Но они не могли убить его, не уничтожив и себя. Поэтому они погрузили его в сон, из которого он не должен был никогда выбраться. И соорудили для этого тюрьму, куда не мог бы прорваться ни один из тех, кто все еще был на его стороне, – темницу, которая удержала бы самого могущественного таланта всех времен. Тюрьму в стране мертвых.

– Ох, – невольно прошептал Оскар, а затем снял очки, протер глаза ладонями и надел очки вновь. – Значит, орсины…

– Это двери в ту тюрьму. Да.

– Значит, они похоронили его, как будто он по-настоящему умер. Но только он не умер.

– Да. Они сделали это в Гратииле. Там были созданы орсины, там заключили Первого Таланта, и там остались другры, добровольно вызвавшиеся охранниками. Усилия, по всей видимости, были… грандиозными. Они обладали необычайными навыками, которых, пожалуй, больше ни у кого не будет.

Он опять услышал это слово. Но не знал, что оно обозначает. Миссис Фик тем временем отвернулась, вчитываясь в нижнюю надпись на стене, и Оскар уже не видел ее лица.

– Миссис Фик, а что такое Гратиил? – спросил он.

Она ответила, не поворачиваясь, с гулким эхом, прокатившимся по каменным стенам помещения.

– Гратиил лежит к западу от упавшего солнца. Это пространство между мирами, между живыми и мертвыми. Оно существовало до появления талантов и будет существовать еще долго. Некоторые считают, что таланты появились из самого Гратиила, из самой его материи. Из его же вещества созданы орсины. Как и сами другры, некогда бывшие талантами, которые согласились на чудовищные изменения, чтобы вечно охранять Первого Таланта в том другом мире.

– Так другры… были хорошими?

– Когда-то. Давно. Но теперь они не такие.

Миссис Фик пошлепала бледной ладонью по камню.

– На этом повествование заканчивается. «Нам нужно изменить свои обычаи, – пишет автор. – Есть лучшая жизнь».

Долгое время Оскар молчал. Затем прошел за алтарь к висящему на стене гобелену и внимательно осмотрел рогатые фигуры на нем.

– И как нам это поможет, миссис Фик? Как это поможет спасти Марлоу? Как нам найти вход туда?

– Ах, дитя. Он все это время был перед нами, – вздохнула она.

Подняв с пола тяжеленный том в кожаном переплете и положив его на алтарь, миссис Фик распахнула его. Со страниц взлетело, а затем опало облачко пыли.

– Это свод знаний о глификах… Поразительно. Несколько столетий назад Аластер Карндейл связал между собой все таланты. И глифики единственные, кто может проникнуть в эту… ткань, сеть или паутину. В этой книге она называется «Сновидение». Благодаря ей глифики чуют другие таланты, они способны перемещаться по ней. А при достаточных силах могут даже встречаться с другими глификами, прикасаться к ним.

– Но…

Миссис Фик подняла руку:

– Глифик в Париже был убит, и его сердце поместили в орсин, чтобы запечатать его. Тот глифик умер. Но его сердце… до сих пор живо. Именно оно и питает печать. Я уверена, что сердце глифика до сих пор связано со Сновидением. Другие глифики и по сей день могут ощущать его и прикасаться к нему.

Оскар кивал, стараясь поспевать за рассуждениями миссис Фик, которая осторожно переворачивала хрупкие страницы, что-то отыскивая. Он вглядывался в странные надписи на греческом, сделанные выцветшими коричневыми чернилами.

– Глифику нелегко ориентироваться в Сновидении, – продолжила она. – Чем дальше он намерен странствовать в паутине, тем мощнее должна быть его сила. Там можно заблудиться на долгие годы. Но достаточно мощный глифик… может ходить по нитям. И дойти даже до Парижа.

– Как паук.

– Именно. Не физически, конечно.

– Но у нас нет глифика, миссис Фик.

– Еще как есть.

Оскар недоуменно заморгал, а затем понял, о ком она говорит.

– Та девочка, которую привезли вы с Чарли? Это о ней вы говорите?

– Ее зовут Дейрдре, – глаза миссис Фик блеснули в мерцании свечей. – Если она поймет, что нужно искать, то сможет добраться до сердца глифика, сможет прикоснуться к нему. Успокоить его. И оно распечатает орсин. Здесь так и говорится – это возможно.

Оскар медленно провел рукой по ее рукаву, внезапно разочаровавшись.

– Но она ведь искаженный глифик, миссис Фик? Не настоящий. У нее нет сил настоящего.

Старуха закрыла книгу. Ее глаза налились кровью, седые волосы растрепались. Отложив том в сторону, она подошла к дальнему краю алтаря, проводя пальцами по шершавому, неровному камню. Сначала Оскару показалось, что она расстроена, но затем он понял: это вовсе не так.

– Агносценты почитали определенные места, которые были для них священными, Оскар, – начала миссис Фик тихим голосом. – Сокровенные места, где сближались миры мертвых и живых. Одним из них был Карндейл. Как и община в Париже, я полагаю. Это одна из причин, по которым в них располагались орсины. Но были и другие. В таких местах обычно и живут глифики, ведь там их сила возрастает многократно. Скажи, на что это, по-твоему, похоже?

Она показала жестом на алтарь.

– Не знаю. Место поклонения… жертвоприношения?

– Присмотрись, Оскар.

Приглядевшись, он вдруг понял. Углубление в камне своими очертаниями напоминало матрас, на котором долго лежал человек. Это был вовсе не алтарь, а нечто вроде кровати.

– Я уверена, что здесь как раз одно из таких мест, – пробормотала миссис Фик. – Когда-то здесь веками лежал глифик. Мы совсем рядом со Сновидением. И если привести сюда Дейрдре…

– Она сможет войти в него, – закончил Оскар едва слышно.

Миссис Фик кивнула, пламя свечи играло тенями на ее лице.

– Ну что, попробуем? – прошептала она.

В те долгие дни, что последовали за обнаружением кейрасса, Чарли Овиду казалось, что его тело – его ужасное, покрытое синяками, зараженное тело – не совсем принадлежит ему.

Как будто заползшая ему под кожу пыль обладала своей волей, своими желаниями и в любой момент могла заставить его тело делать то, что оно не хотело. Например, исцеляться или скручивать пыль веревкой вокруг кулаков.

Хуже того, Чарли снова стали сниться сны, подобные тому, что он видел той ужасной ночью в Лондоне, когда лежал в старой комнате миссис Харрогейт на Никель-стрит-Уэст, в ту ночь, когда миссис Фик пыталась и не смогла вытравить из него порчу Джейкоба Марбера. Он просыпался на промокшей простыне, с колотящимся сердцем, поднимался в темноте, дрожа, а после стоял обнаженный у ставней, вдыхая тихий воздух сада, пока пыль под его кожей тускло серебрилась в лунном свете. В снах к нему, конечно, приходил Марлоу. Одинокий, плачущий от страха. Друг медленно появлялся из темноты – сперва ладонь, потом рука, затем все тело, двигающееся будто на ощупь, – но, когда появлялась голова, на ней не было никаких черт, а место лица занимала одна лишь темнота, будто он превратился в то, что его пугало.

«Не все сны вещие», – повторял Чарли, дрожа и пытаясь заставить себя поверить собственным рассуждениям.

Тем временем Комако – может, с отвращением, а может, и просто испугавшись, – избегала его. Это было заметно. Она выходила из комнаты при его появлении, вставала из-за стола, когда он садился. Чарли понимал, что он поступил неправильно, притянув к себе пыль в страхе, и что это выглядело жутко. И все же, оставаясь один, иногда он пытался сделать это вновь: щелкал пальцами, сжимал кулаки. Ничего не получалось, словно все произошло тогда против его воли и не по его вине. Но Комако не позволила ему объясниться. В тот день он принес миску с молоком для кейрасса и оставил ее в высокой траве – просто так, на всякий случай. Иногда после обеда он стоял у ограды загона, наблюдая за черными домашними козами, ни о чем не думая. В конюшне он заставал Лимениона, который таскал сено и разгребал стойла. Лошади спокойно воспринимали его присутствие. После обеда он иногда играл в комнатах с самыми маленькими талантами в пятнашки, обручи или догонялки. Малыши со звонким смехом разбегались от него. Только однажды он окликнул Комако, притаившуюся на балконе и следящую за ними.

Она не ответила.

Кэролайн нашла Дейрдре лежащей в пятне солнечного света у окна их спальни. Она была не одна: рядом с ней сидел мальчик, руки которого казались темными на фоне ее бледной кожи. Набрав воды в маленькое блюдечко, он смачивал пальцы и проводил ими по ее узловатым корням. Ее лицо с закрытыми глазами было обращено к свету, шея вывернута под неестественным углом, но в целом она казалась умиротворенной. И издавала тихое, почти музыкальное гудение.

При виде пожилой женщины мальчик вскочил на ноги:

– Извините, миссис Фик. Я… я просто подумал, что ей, наверное, одиноко.

Джубал. Так его звали. Кэролайн помнила, как Элис привела его тогда в лавку, сразу же после пожара в Карндейле. Ему было не больше десяти лет, но, несмотря на рост и возраст, он казался очень добрым и храбрым. Тогда его кудрявые волосы были коротко подстрижены, а рубашка с длинными рукавами перепачкана кровью его лучшего друга. Несмотря на обожженную руку, он глядел на нее с мягкостью и доверием, а позже, не в силах заснуть от пережитых кошмаров, лежал, свернувшись калачиком, среди детей-глификов. И вот теперь он оказывал Дейрдре ответную любезность. Кэролайн размышляла о Бергасте, о том, что он сделал с ее подопечными, о том, как мало он ценил их, – и ее вновь охватил гнев. Она подумала о тех малышах, которых потеряла в Лондоне. «Нет, которые погибли в Лондоне, признай это», – сказала она себе и не сразу смогла ответить.

Мальчик не сводил с нее огромных глаз.

– Все в порядке, Джубал, – наконец заставила себя сказать она, понимая, насколько ужасно выглядит с всклокоченными волосами и налитыми кровью глазами.

Оскар даже подумал, что она сходит с ума.

Когда мальчик удалился, Кэролайн легла на твердый пол рядом с Дейрдре, погладила почки на концах самых маленьких побегов и нежно сжала их в ладонях.

– А у тебя появился еще один друг, как я погляжу, – пробормотала она. – Да и Чарли хочет тебя увидеть. Он спрашивал, когда можно будет зайти. Я сказала, что в любое время.

Девочка не отвечала, но Кэролайн была уверена, что она слушает.

– Дейрдре… – начала она нежно.

Кора на затылке девочки снова успела немного отрасти и закручивалась, подобно раковине, над одним ухом. В волосах зеленели побеги и крохотные листики в форме сердечек. От них исходил слабый запах земли, солнечного света и глубоких вод.

– Дейрдре, – повторила Кэролайн, закрывая глаза. – Мне нужна твоя помощь. Нам всем нужна.