Текст книги "Из пыли и праха"

Автор книги: Дж. М. Миро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 34 страниц)

Она подняла канделябр и посмотрела на Оскара, который внимательно слушал ее, протирая очки о рубашку.

– Вот почему на гербе два молота. По одному на каждый орсин. Не знаю, понимал ли Генри значение этого символа, украшавшего поместье. Но он старше института, гораздо старше.

Кэролайн обошла алтарь, изучая резьбу на полу.

– Вот, видишь? И тут тоже.

– А кем они были? – спросил мальчик. – Ну, те, кто построил все это?

– Они называли себя агносцентами. Последние из них умерли пару столетий назад. Они не были талантами, но жили рядом с ними. Были кем-то вроде… хранителей. Сомневаюсь, что осталось много подобных сооружений. Наверное, это была особенно важная библиотека. Невероятно ценная. Согласно преданию, агносценты искали талантов и приводили их в свои святилища.

– Как Элис и мистер Коултон.

– Да. Только агносценты были еще и хранителями знаний о талантах и об их истории. Они скорее походили на… монахов-еретиков, вооруженных очень острыми ножами. В эпоху Возрождения, и даже раньше, их общины существовали по всей Европе и Северной Африке. В одной легенде говорится об агносцентах, живших на Святой земле во время Первого крестового похода. На схожих принципах было основано братство тамплиеров. Большинство святилищ агносцентов были уничтожены во время охоты на ведьм в семнадцатом веке, а общины их истребили. Я всегда считала, что, на свою беду, они были слишком уж скрытными. И из-за этого их знания были утрачены.

Оскар внимательно прислушивался, едва моргая огромными глазами за толстыми стеклами очков.

– Может, что-то из этого поможет… Марлоу, миссис Фик?

Кэролайн вдруг ощутила, как каменные стены посреди необычной тишины давят на нее. Возможно, это скрытое помещение действительно ключ ко всему. Оно точно хранило в себе тайные знания. Достав из кармана юбки блокнот с карандашом, она вздохнула:

– Ах, дитя, этого я сказать не могу.

Чарли Овид устало спустился по ступенькам террасы в сад, на залитые багровым светом заходящего солнца гравийные дорожки. По саду разливались запахи розмарина и лимонов. Весь день Чарли провел с мисс Дэйвеншоу в ее темном кабинете, рассказывая о произошедшем в Эдинбурге и Лондоне. О постоянном дожде, о страшной девушке, которая умела ломать кости одним движением пальцев, об огромном подземном мире изгоев, о личе в клетке и о потопе. О безжалостных беспризорниках-убийцах, старший из которых вырвал у него кольцо отца и назвал его по имени. Кое о чем он умолчал – о самом личном, – но Эбигейл интересовала в первую очередь испорченная пыль, которая проникла в его плоть и заразила его. Женщина проводила кончиками пальцев по тыльной стороне его руки, ощупывая ороговевшую плоть, и далее, к ребрам и груди. Она просила повторить Чарли то немногое, что он слышал о корреспонденте Клакера Джека – таинственной Аббатисе, которую упоминала и миссис Фик. На лице Эбигейл отражалась усталость, руки походили на руки старухи.

– Значит, к вам вернулся ваш талант, мистер Овид? – спросила она.

– Миссис Фик сказала, что это не мой талант. Это пыль. Она, как паразит, питается мною.

– Но вы можете исцеляться, мистер Овид.

– Да. Но все же после исцеления остаются небольшие бледные шрамы, похожие на паутину. Их почти не видно, но они есть.

Эбигейл кивнула, потом уселась на стуле поудобнее, вытянув перед собой постаревшие руки, и не спеша поведала о том, что происходило на вилле в его отсутствие. Рассказала о растерзанных трупах диких собак и о страхе Оскара; о Комако и о том, как та изменилась после посещения Вальядолида, Барселоны и Мохакара; а также о том, как испанский глифик обжег кожу на ее лице и руках и что он сообщил про второй орсин.

– Он существует, мистер Овид. И находится где-то под Парижем. Мисс Элис написала, что они с мисс Риббон почти нашли его. Но парижский глифик был давно убит, а орсин запечатан. Об этом мисс Элис некогда рассказывал доктор Бергаст; и, похоже, он говорил правду.

Чарли резко поднял голову, в груди у него заныло.

– Запечатан? Значит, он существует, но мы не можем им воспользоваться? Мы не сможем добраться до Мара?

Мисс Дэйвеншоу подняла руки, успокаивая его.

– Запечатан – это не то же самое, что уничтожен. Возможно, есть какой-то способ воспользоваться им. Мне кажется, что мы еще многого не понимаем.

– А есть ли вообще какие-то намеки на то, что нам теперь делать?

– Нам известно лишь одно. Та женщина, что много лет назад убила глифика и запечатала второй орсин, – это Аббатиса.

Сквозь щели ставней вытянутыми полосами на стол падали солнечные лучи.

Чарли нервно сглотнул. Все это было наполнено каким-то ужасным смыслом.

– Та самая Аббатиса?

– Вряд ли их существует две.

– Все зацепки ведут к ней, – медленно произнес Чарли. – И она же хотела получить пыль Марбера.

– И судя по всему, хочет до сих пор, – продолжила мисс Дэйвеншоу. – Она довольно известна в этой части света. Она управляла парижской общиной десятилетиями, даже когда я была еще совсем юной. Где точно находится эта община, нам неизвестно. Но орсин должен быть где-то поблизости. Согласно испанскому глифику, Аббатиса запечатала свой орсин очень и очень давно. Возможно, она уже мертва, а под ее именем скрывается теперь кто-то другой. Либо…

– Либо она хаэлан, – закончил Чарли, сжимая кулак и ощущая, как пыль лениво скользит под кожей. – Никто другой не может прожить настолько долго.

Мисс Дэйвеншоу кивнула и мрачно повторила:

– Либо она хаэлан.

Позже, выйдя в сад, улегшись на каменную скамью, освещенную багровым светом заходящего солнца, и закрыв глаза, Чарли попытался осмыслить услышанное.

Итак, второй орсин запечатан.

Мар.

Мар до сих пор потерян в том, другом мире.

Но не успела мрачность этих мыслей поглотить его, как вдруг зазвучал знакомый голос. Приоткрыв глаза, Чарли увидел над собой темный на фоне заходящего солнца силуэт Комако. В воздухе будто повисла дымка. Он приподнялся, но Ко не сводила с него взгляда.

– Ну? – наконец произнесла она. – Не хочешь рассказать, что случилось с твоей рукой?

Чарли рефлекторно вздрогнул и спрятал одну руку под другой, хотя никакого смысла в этом не было, ведь слухи о его заражении быстро распространились.

Комако была облачена во все черное. Ее покрасневшее лицо шелушилось, как будто она долго находилась на солнце, – последствия встречи с глификом из Испании. Странно, что на руках у нее не было перчаток, а на тыльной стороне кисти виднелась болезненная сыпь. В глазах ее читалась озабоченность, словно она боялась его, словно хотела развернуться и уйти. В целом же она походила на прежнюю Комако, одновременно серьезную, властную и красивую, с заплетенными в тяжелые косы волосами, падающими на спину. Наблюдая за ней, Чарли ощутил в груди боль, болезненную и при этом приятную.

– Покажи, – требовательно сказала она.

Закатав рукав, Чарли повертел рукой в лучах заходящего солнца. Испорченная пыль извивалась темными татуировками до локтя и дальше.

– Несущий пыль… – прошептала Комако и тут же замолчала.

– Что? – Чарли быстро опустил рукав.

– Ничего. Просто… кое о чем услышала, – хмуро покачала головой Комако. – «Несущий пыль предлагает больше, чем знает». Так говорил испанский глифик.

– И что это означает?

– Я точно не поняла и не знаю, пойму ли когда-нибудь. Казалось, что эти слова доносятся откуда-то из-под воды.

И вдруг в один миг Комако будто закрылась. Она странно посмотрела на него:

– Каково это? Ты вроде бы… изменился. И вместе с тем такой же, как и раньше.

– Э-эм… спасибо?..

Ко не отвела взгляд. С тихой напряженностью она продолжала смотреть на него, будто что-то недоговаривая.

Чарли попытался усмехнуться:

– Ну, я… это я. Прежний Чарли, если ты сомневаешься.

– Тебе не больно? Я имею в виду от пыли?

– Не знаю. Вроде все нормально, ничего страшного.

Но поскольку на самом деле ничего нормального не было, он рассказал ей о трупе Джейкоба Марбера и о бутылочке с собранной миссис Фик пылью. О порезах на руке, о том, как в них впиталась испорченная пыль, о заражении. И добавил:

– Немного, конечно, побаливает. Хотя… я просто ощущаю ее под кожей. Как она двигается. Но благодаря ей я снова могу пользоваться талантом. Как-то так.

– Да, я знаю. Оскар уже рассказал.

– Откуда Оскар…

Она наконец-то позволила себе улыбнуться.

– У Лимениона отличный слух, Чарли. Он целых полдня простоял под окном мисс Дэйвеншоу.

– То-то мне показалось, что я учуял подозрительный запах… – не удержался от улыбки и он.

Комако сказала, что вышла проследить за возможным появлением загадочной твари. Чарли уже слышал про страхи Оскара, но сейчас, в тишине теплого сицилийского вечера, все эти опасения казались совершенно необоснованными. Тем не менее он прошелся с ней до дальнего конца стены, мимо ржавых древних ворот, и пересек поле с высокой травой и камнями. Здесь, под Агридженто, их не охранял никто, никакой глифик, так что Чарли предположил, что забраться сюда может кто угодно.

– Ну, здесь полно талантов, – пожала плечами Комако. – Любой бы задумался, прежде чем соваться сюда.

– Любой, но не другр.

Комако почти с укоризной посмотрела на него:

– Кому, как не тебе, Чарли, знать, что другр мертв.

Они пошли дальше. Воздух оставался теплым. Небо на западе окрасилось в насыщенный красный цвет. На холме виднелись остатки древнего храма, а за ним лежало море. Чарли вдруг осознал, как ему не хватало таких мгновений, не хватало близости Комако, и он то и дело бросал на нее удивленные взгляды. Ее платье было тяжелым и запачканным бледной пылью, как будто его носили много дней подряд, а еще в Ко было нечто наполнявшее его грустью. Он не знал, как раскрыть ей свои чувства. Особенно ей. Вот бы рядом была еще и Рибс! С ней разговаривать легче. А потом, безо всякой причины, он вспомнил поцелуй Ко тогда, в Карндейле. Ощущение ее губ на его щеке. Его лицо залилось краской, и Чарли был благодарен за то, что она не смотрит.

Вдруг Комако остановилась, он тоже замер, и она протянула руку к его шее. Чарли не знал, что и думать, но она просто поискала шнур, вытащила спрятанный металлический артефакт и немного подержала его на ладони. Она стояла так близко, что Чарли ощущал запах ее волос.

– Не знала, что он до сих пор у тебя, – сказала она. – Я думала, ты потерял его. Это же кольцо твоей матери, верно?

Он быстро пожал плечами и осторожно отодвинулся.

– Ей передал его отец, – ответил он. – Это все, что у меня от нее осталось. И от него. А что?

– Ничего. Просто… так.

Он бросил на нее недоверчивый взгляд. Несмотря на то что Чарли не собирался делиться с ней никакими подробностями, он вдруг заговорил о светловолосых беспризорниках из Лондона, об их кровожадности, о том, что тот мальчишка по имени Майка говорил о его, Чарли, отце. Что тот работал на Клакера Джека и украл кольцо.

– У меня возникло ощущение, что… он был не очень хорошим человеком, – мягко сказал Чарли. – Что он отвез нас в Америку, только чтобы сбежать. В какой-то степени я могу его понять. Водопад – ужасное место. Но зачем было красть кольцо у Клакера Джека? Это ведь артефакт, который позволяет зайти в орсин. Знал ли об этом мой отец? Знал ли он, что берет?

Косая прядь волос нависла над глазами Комако, придав ей более мрачный вид. Она молчала.

– Я не знаю, каким он был, Ко. Совсем не помню его. Я даже не представляю, что было известно о нем моей маме. Что, если он действительно был нехорошим?

Они стояли среди низких кустарников на заросшей высокой травой поляне. Комако встретилась с ним взглядом и сказала:

– Мы не наши родители.

– Это точно.

– Как бы то ни было, я не считаю, что твой отец был таким уж плохим, – вздохнула она. – Ведь твоя мать любила его, правда? А она была хорошей.

– Наверное.

– Она до последнего оставалась с тобой. Когда было бы проще бросить тебя на произвол судьбы. Вот что значит «хорошая», Чарли.

Они снова двинулись. Чарли вдруг подумал о змеях, которые могли здесь водиться. На уходящих в сторону от участка склонах виднелись темные кроны оливковых деревьев.

– Ко? – тихо обратился он к ней чуть погодя. – А что произошло с тобой в Испании? Ты как-то… изменилась.

Даже в опускающихся сумерках было заметно, как вспыхнули ее глаза.

– Насколько изменилась? Это плохо?

– Нет. Просто… выглядишь грустной.

Она остановилась, убирая с лица прядь волос, и словно хотела что-то сказать, но передумала и уставилась в наступающую ночь. Позади них темнела каменная стена.

– Я устала, Чарли, – произнесла она наконец. – Иногда мне кажется, что я единственная…

– Единственная, кто?..

– Просто… – она подняла руки. – Просто единственная.

Чарли немного помолчал. В окнах виллы позади них зажигались свечи. Доносились тихие звуки пианолы.

– Да, – кивнул он. – И у меня такое же ощущение.

– Я постоянно думаю о Марлоу. Где он? Что ему приходится пережить?

– Я думаю о нем каждый день, – тихо сказал Чарли. – Он приснился мне. В Лондоне, после того как я заразился. Я видел его во сне, но это был будто не сон. Мар был живой. И испуганный. Но он был не один, где бы ни находился. Там был еще один он, второй, но не тот же самый, и он говорил со мной, но был как бы сам не свой. А я думал: если бы только я помнил, каково это – быть там… Может, я нашел бы способ вернуть его. Спасти.

– Он до сих пор жив. Так сказал испанский глифик.

– Но он сказал и то, что второй орсин запечатан, – с горечью в голосе произнес Чарли.

Комако будто пропустила эти слова мимо ушей:

– Ты не виноват. Не виноват в том, что с ним случилось.

– Да.

– Мы все надеемся, что он вернется.

– Да.

– И мы вернем его. Найдем способ.

Комако быстро заморгала и отвернулась, но не сумела скрыть от него слезы в глазах.

– Я другая, Чарли, – продолжила она. – Другая. Я не могу выносить все эти убийства и смерти. Просто у меня такой талант. И у меня это получается, но я не хочу этого.

Чарли вздохнул, ощущая, как громко бьется сердце у него в груди.

Внезапно Комако отстранилась и устремила взгляд в сумерки. Чарли тоже услышал это: низкое рычание и приглушенные звуки разрываемой плоти. Они доносились откуда-то слева. Комако быстро двинулась туда по густой траве.

Чарли последовал за ней, огибая скалистые выступы и напрягая зрение. Сумерки сгущались. Запахло кровью. В траве, скрючившись над трупом дикой собаки, шевелилось нечто огромное и тяжелое, с черной шерстью. Чарли никак не мог разобрать, что же это такое. С влажным треском голова собаки отлетела в сторону, странная тварь замерла, и Чарли ощутил покалывание в руках, тут же сменившееся холодной, незнакомой болью. Комако уже притягивала к себе пыль, а Чарли не мог пошевелиться. Тут огромная тварь встала во весь рост, повернулась к ним, и они смогли ее рассмотреть.

Это был кейрасс. Кейрасс Элис. Со множеством ног, с четырьмя прищуренными глазами со зрачками в виде песочных часов, полудикий, бьющий хвостом по трупу собаки.

– Господи, – прошептал Чарли, ощущая, как бешено бьется его сердце.

Он слышал рассказы о кейрассе от других, но никогда не видел его сам. И никто не видел, со времен Карндейла, когда тот в ярости сражался в пылающем поместье и когда Элис отдала ему клависы, которые существо проглотило, тем самым освободившись. «Эта тварь абсолютно дикая», – подумал Чарли, ужасаясь. Она же сражалась с другром в Лондоне, она же убила Джейкоба Марбера. Но когда Чарли нервно шагнул назад, кейрасс уменьшился, сжавшись сначала до размеров дорожного чемодана, затем кресла, а после обыкновенной кошки. Дикая собака лежала, разорванная на части; внутренности ее были разбросаны, словно в знак предупреждения, но кейрасс просто смотрел на Чарли возмущенными желтыми глазами, как бы говоря: «И что? Как будто ты никогда не делал ничего подобного!» И тут же принялся лениво слизывать кровь с белой передней лапы.

– Чарли? – прошептала Комако, продолжая настороженно сжимать веревку из пыли, но смотрела она теперь не на кейрасса, а на Чарли.

Точнее, на голубое свечение, исходящее от знаков на его зараженной руке. И на тонкую веревочку из пыли, висевшую над той и извивающуюся, когда Чарли удивленно поворачивал запястье. Наконец он разжал пальцы – и облачко пыли рассеялось.

Он поднял голову в недоумении.

– Это невозможно, – с ужасом прошептала Комако.

Позади нее, на западе, погружалось во тьму красноватое небо, и глаз ее не было видно.

– Как ты это сделал, Чарли? Как, черт возьми, ты это сделал?

27. Чудовище

Хмурым серым утром, в последнюю спокойную неделю зимы 1883 года, из Фолкстона вышел совершенно обычный пароход. Пока он медленно пересекал воды Ла-Манша, вдоль его бортов выстроились семейства англичан, показывающих на чаек и с любопытством разглядывающих пропадающие вдали белые утесы. Никому даже в голову не приходило, что, кроме них, на борту судна находится кое-что еще, что можно назвать настоящим ужасом, воплощением зла. В Булони-сюр-Мер рыбаки, чистившие на деревянном пирсе свои сети, оставили это занятие, чтобы понаблюдать за прибытием пассажиров, радостно устремившихся к таможне под крики гостиничных зазывал и кучеров с улицы. Вдоль бледного песчаного пляжа, холодного и унылого, выстроились оставленные на зиму деревянные конструкции для купания. На холме в лучах солнца вырисовывались стены старого замка.

Никто не обратил внимания на девушку в синем плаще, с грубо заплетенными в косы черными волосами и развевающимся при ходьбе лоскутным платьем. А если же кто-то и замечал ее, то нечто в ее облике заставляло сразу же отвести взгляд. Под глазами у нее темнели синяки, на шее поблескивала монета. Со стороны она походила на молодую гувернантку или горничную, только со смуглым лицом и перчатками на руках, никого не сопровождающую и не несущую никакого багажа. У трапа возле таможни туристы неосознанно отшатывались от нее, словно от ледяного сквозняка.

Но любой, кто хотя бы ненадолго задержал взгляд на этой девушке, заметил бы, как она бесшумно вынырнула на засаженные деревьями переулки мимо приезжих англичан, столпившихся у работающих за монеты телескопов, и скользнула мимо гостиниц, не останавливаясь в поисках ночлега или еды. Он увидел бы тень, которую она отбрасывала на булыжники, вытянутую и немного пугающую, и удивился бы этому странному зрелищу, пока девушка пересекала древнюю площадь у собора, спускаясь к окраине, а затем исчезая по старой дороге в Сент-Омер, которая вела в Париж и переходила в еще более древнюю дорогу, ведущую к Риму.

«Вот идет девушка, беззащитная и одинокая. Бедняжка», – мог бы сказать любой сторонний наблюдатель.

Только она совершенно не нуждалась в защите и вовсе не была одинока.

Даже устало шагая прочь от Булонь-сюр-Мер по голой сельской местности, Джета Вайс продолжала ощущать, как за ней тянется другр, оставляя за собой шлейф дыма.

Такова уж особенность тени. Оторваться от нее можно лишь в темноте.

За несколько долгих недель, прошедших после разрушений в Водопаде, она исхудала телом и утомилась душой. Ощущала себя выжатой как лимон, погруженной в свою печаль, не понимала, как теперь ей жить после смерти Клакера, после его жестоких слов, произнесенных, когда он бросил ее в запертой клетке. Какое-то время она бродила по переулкам Уайтчепела, отнимая у незадачливых прохожих еду, монеты и все остальное, что ей могло понадобиться, а иногда просто нападая на них ради развлечения. По большей части ее жертвами становились пьяницы, уличные бродяги и неимущие бедняки. Порой, притаившись на углу, распустив волосы поверх своего лоскутного платья, она пустыми глазами наблюдала за суетой погруженного в туман города. И тогда в голове ее кружила единственная мысль о том, что Клакер Джек отправил ее умирать, бросив на растерзание личу. Тот самый Клакер Джек, что однажды спас ее и оберегал ее все эти годы, пусть и общался с ней по большей части с помощью Рут. Единственный, кто проявлял к ней доброту. Ныне мертвый, растерзанный собственной матерью или раздавленный обломками шатких конструкций под Водопадом в своем утонувшем королевстве. А она ощущала себя настоящей дурой.

И все это время на краю ее зрения находилась другр – ничего не говоря, ничего не требуя, но и не покидая ее. Другр со своей сладостной и тоскливой печалью. Постепенно, по мере того как ужасы Водопада растворялись в памяти, а желтый лондонский туман продолжал клубиться вокруг ног, мысли Джеты обращались к тому юноше, который впитал в себя испорченную пыль, Чарли Овиду.

Чарли, убитому Майкой, по словам этого малолетнего головореза, но оказавшемуся живым у Водопада. И выжившему, по словам другра.

Джета вспоминала его таким, каким видела в эдинбургском соборе, когда он пытался проявить к ней доброту и умолял выслушать его. Таясь в переулках Уайтчепела или спускаясь к верфям, мимо которых проносилась бурая Темза, она наконец осознавала, что Клакер Джек лгал ей и о природе ее собственного таланта. Она не была никаким монстром или чудовищем во плоти. Проходили недели, и другр – ныне тихая и печальная – заговорила о том, что Джета достойна лучшего, что она должна жить и что сама может выбирать свой путь. «Кем же ты станешь, Джета Вайс? Твоя жизнь принадлежит лишь тебе. Живи дальше». И постепенно, словно оправляясь от болезни, Джета начала верить этим словам, поворачивала голову, выискивая другра в темноте, пока мимо с грохотом проезжали повозки.

С каждым днем другр становилась все сильнее. Она больше не появлялась в облике потерянного ребенка. Теперь это была женщина с черными волосами, разделенными посередине пробором и собранными в пучки по обе стороны. На ней были черное платье с высоким воротником, как на портретах эпохи короля Георга, и серебряные кольца на длинных черных перчатках. Она выглядела элегантной, немного чопорной и почти живой. Имени своего она не называла.

И именно другр предложила Джете поехать во Францию. Пыль должна была найти путь в Париж, ко второму орсину. Там они будут ждать ее, как подстерегает свою добычу паук. И пыль сама придет к ним. Речь всегда шла о пыли и о Чарли Овиде – другр пыталась вернуть украденные у нее силы, те силы, которые помогли бы ей пересечь разрыв и найти сына. «Часть меня была отнята… в дверях между мирами. Ее отобрал Генри Бергаст, который находится теперь в другом мире. Он оставил меня здесь. И мне непросто… даже появляться перед тобой. Сохранять видимый образ. Этот мир для меня ядовит. Несмотря на то что силы мои понемногу увеличиваются, я продолжаю слабеть. Я не смогу долго здесь находиться».

Иногда, когда печаль и тоска немного отступали, подобно приливу, Джета задавала призраку вопросы:

– А эта пыль, за которой ты охотишься… Она твоя?

– Была моей. И будет.

– Значит, ты знала его? Ну, того, чей труп был в морге.

– Джейкоб потерял своего брата. Я хотела помочь ему. Он был моим… компаньоном в этом мире и в другом.

– Это ты убила его?

– Нет.

Иногда другр говорила без умолку, передавая обрывки событий давно минувших дней. О том, как она вместе с другими талантами добровольно вошла в орсин. О том, как они охраняли заключенное там ужасное зло. «Но постепенно поставленная перед нами задача нас изменила, – говорило существо. – В этом мире прошли столетия. Постепенно мечты того, кого мы должны были охранять, от кого должны были оберегать мир… стали нашими мечтами. Мечтами моих собратьев. И мы увидели то, чего он боялся. Мы прониклись тем, что он пытался сделать. Он хотел защитить талантливых людей. А что вместо этого? Подобные ему восстали против него, приговорили к смерти заживо. Но он был лжецом. Ему нельзя было верить. И его мечты были ложью».

– Кто это? – спросила Джета.

– Первый Талант. Тот, кому служат мои собратья.

– Но не ты? – спросила Джета, поднимая голову.

– Не я.

И она поверила другру, хоть это и казалось безумием. В канализации под Водопадом между ними установилась некая связь. И Джета ощущала ее жаром, расходящимся по телу.

Неужели прошло всего несколько недель? Казалось, что миновала целая жизнь.

Джета шагала по вечерним улицам французского городка и по мрачнеющим дорогам, пока не стало совсем темно. В сумерках она пробралась через сухие ветки буковой рощи, собрала хворост, достала из кармана юбки кремень и вскоре развела небольшой костер. Ночь выдалась холодной. Ее не заботило, заметит ли кто-то огонь. Вдали от дороги она не боялась ни грабителей, ни разбойников, тем более рядом с ней находилась другр.

Джета сидела у слабого огня, подбрасывая в него столько дров, сколько могла. Грелась у него и наслаждалась теплом. А потом заговорила, ощущая пустоту и обращаясь как бы к другру, но больше всего к себе самой, прислушиваясь к своему голосу, исходящему словно от другого человека.

– Это напоминает мне время, когда я была совсем маленькой. В таборе моего дяди. Мы часто сидели ночью у костра и разговаривали или слушали рассказы других. O Большом пути, о долгой дороге, обо всем, что знали.

Запрокинув голову, Джета посмотрела на звезды.

– В нашей повозке всегда пахло маслом. Тетя делала из лоскутков ткани красивые кисточки и подвешивала их к окну, отчего внутрь падали разноцветные лучи. Не знаю, почему я об этом вспомнила. Я не думала об этом уже много лет. На перекрестках дорог мы оставляли «патрины» – маленькие пучки веток или кучки камней, сложенных определенным образом, в качестве посланий другим странникам. Мой дядя ехал в самой первой повозке и исполнял свое почетное право – читать эти знаки и отвечать на них. Он был хорошим предводителем, его уважали. Я им гордилась. Гаджо принимали эти послания за знаки дьявола и не прикасались к ним. Когда мы заезжали в деревню гаджо за едой или другими припасами, я старалась прикоснуться в лавке к чему только можно. После этого лавочник продавал моей тете товары со скидкой. Одного прикосновения было достаточно, чтобы сделать вещь непригодной для остальных. Мы были для них «махримами». Нечистыми.

– Мы похожи, Джета Вайс. В их глазах мы всегда будем неправильными.

Джета повертела в пальцах висевшую у нее на шее монету.

– Дядя передал мне ее в тот день, когда отдал меня посланнику из Карндейла. Теперь это все, что осталось у меня от него. Монета – и еще воспоминания. Из памяти исчезают даже слова, которые я некогда знала. Была ли я когда-то счастлива? Наверное, была. До того как узнала, что таится внутри меня. А что мне еще оставалось делать?

– Тебя предали. Все они. Мне очень жаль тебя, Джета, за то, что с тобой сделали твои сородичи и Клакер Джек. Но ты можешь перерасти обиду и сожаления. Измениться.

Джета закрыла глаза, почти слыша песни своего детства, тихий смех взрослых членов табора в темноте, тягу их костей у костра.

– В конце концов, никому нельзя доверять, кроме себя. И ни от кого нельзя зависеть.

– Не знаю, правда ли это, – тихо сказала Джета, понимая, что говорит серьезно.

Другр склонилась над небольшой лужицей рядом с костром и внезапно вдруг снова приняла облик ребенка – того самого маленького мальчика с темными волосами и голубыми глазами. Облик ребенка, которого потеряла другр, смотревшая сейчас на свое отражение в луже и нежно касавшаяся своей щеки – щеки своего маленького сына.

– Когда-то я добровольно вошла в орсин. Я думала, что буду защищать таланты, всех их, слабых, еще не родившихся. И все мы, все, кто прошел, так считали. Но у меня был ребенок. Сын. – Голос другра охрип, в нем слышалась горькая печаль. – Мне обещали, что я смогу вернуться, увидеть своего мальчика, посмотреть, как он растет. Сказать ему, что я люблю его. Но это было ложью; из того мира невозможно вернуться. Я пыталась. Пыталась много лет. Но тот мир изменил меня и остальных, превратил в то, что ты видишь сейчас: в другров. В монстров. Мы не можем полноценно существовать в этом мире. На протяжении веков мы искали и находили артефакты, которые могли бы соединять миры. Существовали костяные птицы, способные передавать послания живым. Но для меня и моего мальчика было уже слишком поздно. Да, другие тоже оставили свои жизни. Но ни у кого из них не было детей. Лишь у меня. Они не понимали меня. Мой сын прожил свою жизнь, вырос, умер, а я так и не вернулась, чтобы взглянуть на него. Предполагалось… что я должна с этим смириться, но я не могла. Да и какая мать смогла бы?

– Но ты… вернула его, – сказала Джета, сжимая кулак с костяными пальцами. – Он же тоже прошел в орсин, правда? И ты вернула его.

– Нет, не вернула. Ребенок, которого я ищу, – это не тот, которого я потеряла. Это дитя было создано в серых комнатах. От этого я не стала любить его меньше.

– А как вообще… создают человека?

Другр заговорила тише, еще больше погружаясь в печаль:

– За рекой в том мире, если повезет, если он позволит, можно добраться до серых комнат. Говорили, что там похоронено и спрятано нечто могущественное, что-то живое и неживое одновременно. Я случайно нашла дорогу туда и обнаружила внутри камня ребенка, живого ребенка. И ребенок этот выглядел точно так же, как тот, которого я бросила, как мой собственный, мой милый малыш…

– Но как это возможно? – прошептала Джета.

– Это был орсин. Я знала это уже тогда, знала, что орсин использует меня по какой-то причине, но мне было все равно. Из серых комнат я вышла ослабевшей. Ребенка забрали, похитили у меня… Доставили Генри Бергасту. И Бергаст удерживает его при себе даже сейчас, внутри орсина. Я заслуживаю любого наказания, Джета, но он не заслуживает. Мой мальчик.

Джета не совсем понимала слова призрака, а та словно ждала от нее какого-то вопроса.

– И как его звали? Твоего ребенка?

– Он называет себя Марлоу.

– Но как ты его называла? – мягко, но настойчиво спросила Джета. – Ну, то есть раньше, до всего этого.

Другр придвинулась ближе к костру.

– Его звали Томаш, – едва слышно ответил призрак женщины.

Они добрались до Сент-Омера поздно утром, и Джета прошла мимо разноцветных ярмарочных ларьков, вдыхая аромат продуктов вперемешку с запахом кожи и разглядывая инструменты в жестяных ведрах. В ее непричесанных волосах оставались мертвые листья, и в потрепанном лоскутном платье она, должно быть, выглядела совсем дикаркой. Люди при виде ее замолкали, некоторые рассматривали с жалостью в глазах. У картофельного ларька какой-то ребенок протянул ей печеную картофелину в мундире, но его мать отказалась брать даже самую мелкую монетку, и Джета с выступившими на глазах слезами приняла угощение, недоумевая, что с этой женщиной не так.

Потом она продолжила путь под солнцем, казавшимся яркой дырой на белом небе. Картофелину она съела в развалинах древнего аббатства с поросшими мхом арками среди высокой травы и обвалившихся камней. Цивилизация здесь казалась такой далекой, а другр при дневном свете выглядела сильнее, значительнее, основательнее.

– Меня это ослабляет? – спросила Джета, ложась и вытягиваясь во весь рост. – То, что ты делаешь? То, что делает сильнее тебя?