Текст книги "Из пыли и праха"

Автор книги: Дж. М. Миро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 34 страниц)

Долгое время казалось, что ничего не происходит. Боец оставался на месте и выглядел гораздо спокойнее многих из тех, кто размахивал руками и вопил во все горло на трибунах. А потом, после громкого хлопка, по дальнему проходу пролетело что-то белое и размытое, пролетело и взмыло прямо под потолок клетки, где и зависло, раскачиваясь и пощелкивая длинными и острыми как иглы клыками на уродливом вытянутом лице. Толпа заорала в знак одобрения.

Это был лич, насколько знал Майка. Личный питомец Клакера Джека, присвоенный им много лет назад после того, как прежний хозяин лича умер. И через несколько минут это существо разорвет бойца на куски.

В скуке Майка отвернулся. Пруденс бросила на него настороженный взгляд. Тимна по-прежнему завороженно смотрела вдаль, держа в руках докторскую сумку.

– Хватит пялиться, пойдем уже.

Оставив бой позади, они двинулись дальше – наверх по широкому каменному выступу, который привел их к каморке с окнами над карнизом. У входа стояли двое крепких мужчин в красных жилетах. Внутри за длинным столом из орешника сидел сам Клакер Джек.

– Опаздываете, – сказал он.

Он совсем не походил на человека, управляющего империей. Желтую кожу у рта и на горле покрывали небольшие красные язвы. Над глазами спутанными прядями свисали сальные седые волосы; облачен он был в жилет с несовпадающими пуговицами. Сидел Клакер Джек боком, скрестив ноги в покрытых застарелыми пятнами от еды брюках.

Он поднял свои древние глаза на вошедшую в помещение троицу. На изрезанном шрамами лице застыло выражение очень старого, очень глубокого сожаления. Снаружи доносился рев толпы.

– Ваш питомец сегодня в прекрасной форме, – сказал Майка.

– Угу, – фыркнул Клакер Джек. – Толпу развлекает.

– Мы получили вашу плату, мистер Джек, – сказала Тимна, ставя сумку на стол. – Долю Аббатисы мы уже забрали.

Клакер Джек даже не пошевелился, чтобы открыть сумку. Казалось, она нисколько его не заботила.

– А владелец?

– Он получил должное… наказание, – кивнул Майка.

Он вытянул ладонь, на которой лежало отрезанное ухо, и тут же сжал кулак. Не отрывая взгляда от предводителя отбросов, он добавил:

– Наказал его своим ножом.

– Ну что ж. Неплохо.

– Говорят, нас вызывали еще по какому-то делу, – сказала Тимна.

Все это время Пруденс, как всегда, молчала.

Клакер Джек медленно переводил взгляд с одного на другого, облизывая влажным языком губы.

– Ваша Аббатиса захочет кое о чем узнать. Я получил письмо от Рут. Она до сих пор в Эдинбурге и еще не нашла тело повелителя пыли. Точнее, его весьма своеобразную пыль.

– Бесполезная женщина, – пробормотал Майка, ненавидевший Рут, ненавидевший ее снисходительность, ее сухую шелушащуюся кожу.

Он не доверял ей. Однажды он проследил за Рут до Биллингсгейта, где она встретилась с темноволосой девушкой в алых перчатках и с иностранной монетой на ленточке у горла. Обе они двигались по переулкам украдкой, будто разбойницы. От той девушки за милю несло талантом.

Клакер Джек сжал пальцы.

– Но пыль, которую она ищет, уже не в Эдинбурге. У меня есть все основания полагать, что ее везут контрабандой на юг, в Лондон. Рут… разочаровала меня, – взгляд его еще больше посуровел. – Надеюсь, вы сообщите Аббатисе, насколько усердно я прилагал все силы.

– Я сообщу ей обо всем, – ухмыльнулся Майка.

– Обо всем?

Клакер Джек поднялся на ноги, скрипнув древними суставами, и взял со стола фонарь в форме бычьего глаза.

– Но ты не знаешь всего, Майка, – негромко произнес он. – Пришло время показать тебе кое-что. То, что Аббатиса сочтет… интересным. Идем.

Майка повертел шляпу и немного постоял, не сводя глаз с предводителя, пока Тимна наблюдала за ним. Наконец он кивнул, надел шляпу и последовал за Клакером Джеком, который провел их сперва через деревянную дверь в дальнем углу, а затем по темному каменному коридору через железную решетку в длинную комнату с низким потолком. Фонарь горел ровным оранжевым светом. Со всех сторон доносилось журчание воды.

Мальчик знал, что немногие из посетивших эту камеру остались в живых. Они с сестрами побывали здесь всего несколько раз, и каждый раз на стенах оказывалось все больше кровавых пятен. Ведь именно здесь Клакер Джек, один из старейших изгнанников – по слухам, самый первый из них, – любил «исследовать» пойманных на улицах Лондона талантов. То есть связывать их, вскрывать в поисках… чего? Некоторые говорили, что в поисках источника их таланта.

Но сейчас в камере было пусто. Повелитель отбросов провел их мимо жутких столов, за которыми работал, мимо цистерны, в которой в свете фонаря поблескивала вода. И вот они оказались во второй камере, размерами поменьше, о существовании которой Майка с сестрами даже не подозревали.

Если не брать в расчет тусклый фонарь, здесь царила тьма. Повелитель распахнул створку фонаря – и помещение залил оранжевый свет.

В центре возвышался водоем с невысокими каменными стенами. Точнее, резервуар с какой-то вонючей грязью, темной и густой, со слегка дрожащей, будто от вибрации, поверхностью. Тимна прикрыла нос и рот рукавом.

– Ванна с дерьмом, – прошептала она.

– Захлопни пасть, – зашипел на нее Майка.

На мгновение им показалось, что Клакер Джек их не расслышал, продолжая взирать на грязь со странным, почти радостным выражением. Но потом он сказал:

– Я не часто требую вежливости и приличия от тех, кто говорит от имени Аббатисы. Но будет лучше, если ты, дитя, проявишь любезность и продемонстрируешь уважение.

Он поднял голову и посмотрел на Тимну, блеснув глазами, и Майка невольно содрогнулся.

Пруденс шагнула вперед, как бы защищая сестру, но Клакер не обратил на нее внимания и спросил:

– Вы знаете, что такое глифик?

– В Карндейле был один такой, – ответил Майка. – Насколько я помню, он был чем-то вроде… дерева.

– Их бывает несколько видов. И некоторые из них могут оказаться весьма… полезными. Вы никогда не задумывались, как я распознаю таланты поблизости или среди нас?

Майка ничего не ответил.

Клакер Джек опустил руку в грязь, перемешал ее – и его пальцы окутало слабое голубое свечение. А когда поднял руку обратно, то она оказалась чистой – к ней не прилипло и капли. Грязь же между тем зашевелилась сама собой, становясь все более густой и плотной. Клакер Джек почесал язвы на шее и сказал:

– Я хочу познакомить вас с другим моим… питомцем.

Медленно клубящаяся грязь начала подниматься расплавленным комком тьмы; сгустки ее тяжело падали в резервуар. Толстая колонна грязи колыхалась, будто прислушиваясь к дыханию детей в свете фонаря.

– Три недели назад ваша Аббатиса отправила вам сообщение из Парижа, – тихо продолжил Клакер Джек. – Прислала письмо с описанием самых необычных подробностей. Поведала о том, что случилось с Генри Бергастом, и рассказ этот едва ли достоин веры. По ее утверждению, где-то там, у руин, всплыло тело Джейкоба Марбера, а испорченная пыль до сих пор… активна. О да, я читал письмо, не удивляйтесь, – криво усмехнулся он. – Ваша Аббатиса отправила мне такое же. Но в моем присутствовала еще одна деталь. Она писала, что я должен послать вас.

– Нас? – спросил Майка. – Но вы нас не послали.

– Я подумал, что больше пользы от вас будет здесь.

Клакер Джек махнул рукой в сторону грязевого глифика.

– Покажи им. Покажи то, что показал мне.

Вдруг, к изумлению мальчика, грязь рассыпалась, а после вновь собралась; рассыпалась и собралась, и так много раз, пока ему не показалось, что он смотрит на здание, на дом с террасой на углу оживленного перекрестка. Мимо проезжали крошечные, тут же тающие экипажи, спешили люди. Мальчик узнал кривые ворота и обтекающие грязью окна, узнал дом номер 23 по Никель-стрит-Уэст.

– Я знаю это место, – сказал он. – Это лондонское здание института. Там, где раньше эта ведьма Харрогейт…

Но тут по грязи вновь пробежали волны, и она приняла вид скрещенных молотков на фоне восходящего солнца. Герб Карндейла. Потом постепенно разгладилась и превратилась в кольцо – кольцо с этим же гербом, зажатое между большим и безымянным пальцем какого-то человека, черты которого терялись во тьме.

Клакер Джек тем временем снял с пальца кольцо, которое носил всегда, и положил его на иззубренную шрамами ладонь.

– Это копия, – негромко сказал старик. – Оригинал у меня украли много лет назад. Это был… сувенир, оставшийся со времен моего пребывания в Карндейле. Украл его изгнанник, молодой человек, которому я доверял. Очень кровожадный и способный на все, не чета другим. Полагаю, и вы нашли бы в нем немало поводов для восхищения.

– И что это такое? – спросила Тимна, не в силах оторвать взгляд от тающей в грязи фигуры. – То самое ваше украденное кольцо, будь оно неладно?

– Верно. Того вора звали Хоуэл Овидд. Забрал кольцо и был таков. Говорят, утонул. Другие утверждают, что уплыл в Америку. – Клакер Джек повел плечами, будто совершенно не веря таким сообщениям. – Но, похоже, вернулся.

– Откуда вы знаете? Лица же не видно.

– Глифики не врут. Это мой артефакт. Я не ошибаюсь.

– Его… что? – шепотом спросила Тимна, обращаясь к Майке.

И без того не особо приятные черты старика исказил прорывающийся изнутри гнев. Майка не помнил, чтобы хоть раз Клакер Джек признавался в своей слабости, в том, что его предал тот, кто был ему близок. Клакер был не из тех, в чьи тайны хотелось бы быть посвященным. Майка провел тыльной стороной запястья по носу, вытирая его.

– Значит, вы хотите, чтобы мы вернули вам вашу побрякушку, – сказал он. – Поэтому и не послали нас на север. Хотите, чтобы мы пришили этого Овидда? На Никель-стрит-Уэст?

– Терпение, Майка, терпение, – снова махнул рукой в сторону глифика Клакер Джек. – Смотри дальше.

Человек, изучавший кольцо, уже растворялся, осыпаясь комками грязи. На его месте возникла фигура старухи с такими же размытыми и неузнаваемыми чертами. Казалось только, что вместо одной руки у нее какое-то странное приспособление. Она шла по лесу, касаясь листьев. За ней следовала другая фигура с кольцом на шнурке вокруг шеи. Вор. Затем обе фигуры растворились в громоздкой повозке, медленно-медленно едущей по поверхности из грязи. А затем растаяла и повозка.

– Жутковатое зрелище, – прошептала Тимна, не в силах сдержать изумление.

– Пыль у старухи, – тихо пояснил Клакер Джек. – Я в этом уверен. И похоже, компанию ей составляет мой добрый мистер Овидд.

– У этой однорукой старухи? Это она успела раздобыть пыль, обогнав Рут? Уж с ней-то мы точно справимся, кто бы ее ни сопровождал.

– Надеюсь, что справитесь, – сказал Клакер Джек. – Они едут сюда, на Никель-стрит-Уэст. И не стоит недооценивать мистера Овидда. Он весьма опасен. Что касается старухи… то непонятно, талант ли она. Или была им когда-то? Я не знаю. Что-то в ней кажется знакомым, и все же…

В задумчивости он коснулся пальцем кончика носа.

– Найдите их. Заберите с его трупа мое кольцо. А что до старухи…

– Доставить ее в целости? – предположила Тимна.

– Сама понимаешь, разрезанная на кусочки на вопросы она не ответит, – нахмурился Майка.

– В целости предпочтительнее, – блеснули в темноте глаза Клакера Джека.

12. Костяная свеча

Эдвард Олбани знал, что по пути из лавок домой не должен останавливаться на улице. Сестре бы это не понравилось. Что сказала ему Кэролайн вчера вечером, перед тем как уехать? «Следуй по дороге. Всегда иди по дороге, Эдвард, и все будет хорошо».

Он понял, что она имела в виду нечто большее, чем просто движение по одному и тому же маршруту на рынок и обратно, в церковь и обратно, куда угодно. По ее серьезному тону казалось, будто она волновалась за него, но Эдвард не был уверен в том, что понял все, что она хотела сказать. С Кэролайн так было постоянно. Она всегда отличалась умом и сообразительностью, она все знала. Он не возражал, когда сестра им командовала, пусть даже был старше ее и крупнее. Они оба постарели, кожа у них покрылась морщинами. По утрам у него ломило кости. И все же она присматривала за ним.

Только теперь за ним присматривать некому. Она уехала на юг, в Лондон, вместе со всеми детьми и с юным Чарли, глаза которого излучали печаль. Уехала прошлой ночью в большой крытой повозке с крашеным верхом и, возможно, никогда не вернется, а он, Эдвард, остался совсем один.

Утро выдалось холодным, и он вышел, не зашнуровывая ботинки, потому что иногда завязывать узлы было трудно, и обычно их завязывала Кэролайн. Поэтому он остановился на улице, где собралась толпа, и принялся стучать ногами, чтобы согреть их, со смехом наблюдая за тем, как пьяный мужчина пытается надеть пальто наизнанку. Забавное зрелище ему нравилось. Он и сам когда-то совершал подобную ошибку, хотя и не из-за пьянства, и знал, что лучше так не делать. Над пьяным подшучивали уличные мальчишки, и Эдварду их шутки казались очень смешными, и он все смеялся, смеялся от всей души. Он был счастлив, что в кои-то веки смеются не над ним. «Старик Осел» – так называли его, когда он ходил за овощами, из-за его тугодумия и силы. Но на самом деле он не был тугодумом – так говорила Кэролайн. Просто ему нравилось обдумывать все на свой лад. И в этом нет ничего плохого. «Ты хорош по-своему, – повторяла она. – И не слушай, что говорят о тебе другие».

Поправив большую коробку с продуктами, которую держал под мышкой, Эдвард вышел из толпы и поспешил дальше. В кармане у него лежал список продуктов, который оставила ему Кэролайн. Он знал буквы, но ему все равно было трудно складывать их в слова, поэтому на рынке ему помогла миссис Тилли – проследила, чтобы он получил нужные монеты и все такое, и он был ей благодарен.

Сестра также оставила ему список инструкций с указанием, что делать. Ему потребовалось много времени, чтобы прочитать их все, но он все равно прочитал, несмотря на то что она уехала, потому что скучал по ней и, читая их, слышал в голове ее голос. «Не забудь поворачивать на двери табличку надписью “Открыто”, – писала она. – Не забывай поесть. На рынке тебе поможет миссис Тилли. Керосин в шкафу в подвале под лестницей. Уголь привозят каждый второй вторник. Не забывай про деньги, которые лежат под третьей половицей в моей спальне. Используй их только в крайнем случае. Люблю тебя, Эдвард. Я буду писать тебе».

На площади Грассмаркет по булыжной мостовой громыхали повозки, продавцы зазывали покупателей – спешащих по своим делам рабочих и клерков в утренней давке. «Свечная Олбани» занимала небольшое обшарпанное угловое здание, мрачное и непривлекательное, но для Эдварда оно выглядело внушительным. Пусть стены и заляпаны грязью, а краска на досках облупилась, ему было все равно. Здесь он прожил половину своей жизни – с Кэролайн, а потом и с детьми, – и это был его дом. Почти всей работой по дому занималась Кэролайн, хоть на вывеске и была указана его фамилия, и именно она оборудовала подвал для своих занятий, поэтому ему казалось, что эта лавка принадлежит ей. И ему это нравилось. Ему вовсе не хотелось быть владельцем.

Они всю жизнь прожили вдвоем. Мать их умерла при родах Кэролайн, и Эдвард почти не помнил ее. Отец работал кузнецом, пока не заболел, и Эдвард с десяти лет брался за любую работу. Но еще с детства казалось, что это Кэролайн заботится об Эдварде, а не наоборот, и она продолжала заботиться о нем, даже когда вышла замуж за мистера Фика, доброго, но старого человека, рисовавшего птиц для одного богача из Англии. До этого из-за ее способностей ее забрали и отправили жить в то шикарное поместье Карндейл, там она и встретила мистера Фика, когда потеряла руку из-за несчастного случая. Она всегда следила за тем, чтобы Эдвард был накормлен и ухожен. И возможно, он скучал по ней сильнее, чем по кому-либо. Но он знал: Кэролайн хотела, чтобы он сумел справиться здесь без нее. Она зависела от его благополучия, и он намеревался во что бы то ни стало доказать ей, что у него все получится.

Перед дверью ему пришлось поставить одну из коробок на неровную ступень, чтобы пошарить в кармане в поисках ключа. Открытая шея мерзла на холоде. Войдя внутрь, он на мгновение замер во мраке, вдыхая старый запах свечей и пыли, прислушиваясь. На минуту он притворился, что слышит Кэролайн наверху, с малышами – будто она им что-то напевает. Поставив коробки на прилавок в задней комнате, он распаковал одну из них, а вторую понес в подвал. На лестнице, в двух шагах от подвала, он остановился: в полумраке за длинным столом вырисовывалась стройная фигура. Как кто-то сюда попал, Эдвард объяснить не мог. По всей видимости, это была женщина, закутанная в плащ, а в руках она держала раскрытую книгу Кэролайн. Мягко захлопнув том, она откинула капюшон с лица, тут же озарившегося мерцанием свечей. На смуглом лице виднелось выражение усталости, как будто от недосыпа, черные волосы свисали двумя косами, по одной над каждой грудью. Грязный плащ был испещрен полосками бледной пыли, а под ним проглядывало платье с высоким воротником, все из разноцветных заплат. Эдварду оно понравилось, но раньше он никогда не видел подобных, а потому догадался, что незнакомка явилась издалека. На ее правой руке была красная перчатка, но левая была открытой. На горле в мерцании свечей ярко, словно серебряная луна, блестела монета на кожаном шнурке. По одной стороне на челюсти расплылся огромный пурпурный синяк.

– Я ищу Кэролайн Фик, – сказала она жестко.

Эдвард сглотнул. Он был уверен, что должен что-то ответить, но не знал, что именно. Девушка ждала. На ее лице мелькнуло нетерпение:

– Так что, она здесь или нет?

Сестра всегда говорила Эдварду, что он должен следить за своими манерами. Не нужно сморкаться в руку, пускать газы при людях или произносить плохие слова. В этом он был уверен безоговорочно. Но сейчас ситуация казалась иной. Он постарался придать своему голосу как можно больше вежливости:

– Мисс, я с большим сожалением вынужден сообщить, что Кэролайн здесь нет.

На его взгляд, прозвучало неплохо. Кэролайн это понравилось бы. Он продолжал держать в руках большую коробку и не опускал ее, потому что ему казалось более вежливым просто стоять на месте и уделять все внимание девушке, пока она с ним разговаривает, но руки постепенно уставали. Он перехватил коробку.

– И скоро она вернется? – спросила девушка.

– Нет, нескоро.

– А кто вы такой? Как вас зовут?

Щеки его запылали. Ему следовало представиться.

– Эдвард Майкл Олбани, мисс. Я… Я ее брат.

И снова долгая пауза, словно девушка ожидала от него продолжения. Эдвард попытался подумать, как на его месте поступила бы Кэролайн.

– Не хотите ли вы… не хотите ли чашечку чая?

Девушка плавно шагнула вперед, на свет, откладывая книгу и расправляя платье.

– Я хотела бы, мистер Олбани, чтобы вы рассказали, куда она ушла, – сказала она мягким, но слегка строгим тоном.

Джета подняла свечу выше, поморщившись, когда горячий воск заструился по ее костяшкам.

Итак, это был брат тот самой миссис Фик.

Такой высоченный. Огромный грузный мужчина с густой седой бородой, закрывавшей половину лица, с крошечными немигающими глазками, устремленными прямо на нее, и с огромным животом, прижатым к ящику, который держал в руках. Он был намного выше того юноши, Чарли Овида, который накануне ударил ее и сшиб с ног, воспользовавшись силой испорченной пыли. От великана исходил резкий запах ржавчины и солоноватой воды, как будто он не менял одежду несколько дней. Кости в ней болезненно зашевелились, отзываясь на тягу его костей.

Но если он и хотел причинить ей зло, то не подавал вида; напротив, он выглядел добродушным, желающим угодить. И голос его, как с тревогой осознала она, скорее походил на тоненький голосок мальчика – высокий, неуверенный, испуганный.

Ну что ж, у него есть поводы для опасений.

– Мистер Олбани, – сказала она уверенно, будто это она была здесь хозяйкой, а он гостем. – Эдвард. Не стой здесь истуканом. Опусти ящик. Подойди ближе!

И он с явным облегчением поставил ящик на стопку других и повернулся к ней лицом в полумраке. Ботинки его захрустели по битому стеклу и щепкам. Джета повела рукой со свечой, освещая подвал, походивший на какую-то лабораторию. Вдоль одной стены тянулся длинный рабочий стол из грубого дерева, и она зашла за него, держась на расстоянии от великана. За столом возвышался массивный старый очаг, черный и холодный, из которого дуло. Котел, полка с книгами. Когда она поставила свечу, среди ящиков и бочек в полумраке высветились бочки с сорванными крышками и опрокинутые в спешке подносы с бутылками. Миссис Фик каким-то образом была связана с Карндейлом и испорченной пылью, и связь эта определенно не была невинной.

– Так где же сейчас твоя сестра? – спросила Джета.

Мужчина заморгал. На секунду ей показалось, что он сейчас заплачет, но он сдержался.

– Уехала, – ответил он. – Неожиданно. Еще вчера вечером была здесь.

– Куда уехала?

Он пожал огромными плечами. Джета потрогала монету у горла, размышляя.

– Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности, Эдвард. – Он благодарно посмотрел на нее. – Но мне очень нужно найти твою сестру. Ради ее же безопасности. Молодой человек, с которым она находится, опасен.

– Нет, нет, нет. Чарли – хороший мальчик.

– Это он хотел, чтобы вы так думали. Но это не так.

– Кэролайн умная, она всегда была умной. Она сказала мне не волноваться.

– Но сейчас она далеко от дома, не так ли?

Он кивнул.

– И теперь ты беспокоишься о ней, правда? Ничего страшного, если ты мне расскажешь. Я из Карндейла. Она сама хотела бы, чтобы ты поговорил со мной.

– Хорошо.

– Куда она уехала?

Он сглотнул:

– Я… я не должен говорить.

Руки его свободно болтались по бокам, большой живот нависал над брюками. Он походил на подросшего непутевого ребенка. Джете не понравилось возникшее в ней чувство жалости. Она подумала о Клакере Джеке, о том, как потемнеют от разочарования его глаза, когда она скажет, что потерпела неудачу. Она медленно сняла красную перчатку, обнажив костяные пальцы, и провела ими по деревянному столу. Она знала, какой эффект это обычно производит.

– Расскажи мне о Чарли Овиде, – попробовала она зайти с другого конца. – При себе у него имелось нечто важное. Маленький пузырек из голубого стекла. Я должна найти его, Эдвард. Я должна поговорить с ним.

– Хорошо.

Она тихо вздохнула и подождала.

– Значит, он уехал с твоей сестрой, да?

– Да.

– Можешь сказать, где сейчас находится он?

Мужчина задумался. Он крепко сжал губы и покачал головой.

Рут, как она знала, считала, что есть несколько способов выудить из человека ответы, и первым, самым действенным из них, была боль. Джета неожиданно порадовалась, что пожилой женщины нет рядом с ней. Утром она проснулась в соборе, над ней склонился каменщик, а сквозь витражи проникал слабый красный солнечный свет. Она поднялась с трудом, пытаясь вспомнить, что произошло накануне вечером. Молодой человек, Чарли, и пыль, сверкающая в его плоти… Она стряхнула с себя руки каменщика и, спотыкаясь, вышла на холод раннего утра, в темный и прекрасный город. Никакого призрака поблизости. На ступенях церкви она прислонилась головой к холодному камню, чтобы немного унять головокружение. Ее едва не вырвало. Постепенно мысли ее обретали форму. Грассмаркет. Женщина…

Она не вернулась в гостиницу, не пошла искать Рут, хотя та наверняка заставит ее поплатиться за это. Вместо этого она отыскала «Свечную Олбани» и проникла в нее, воспользовавшись набором инструментов для взлома, который носила в кармане плаща. А потом стояла в тихой лавке, прислушиваясь к звукам живых людей на улице, и ждала.

Эдвард между тем шагнул вперед, на лице его отразилась тревога. Джета сделала плавный шаг назад. Но он лишь подошел к книге, которую она читала, чтобы вернуть ее на полку.

– Кэролайн всегда говорит, что всему свое место, – робко начал он.

– Она мудрая, твоя сестра.

– Да, мудрая, – повторил он. – А я должен идти по делам. Идти по тропе.

Джета не поняла, что он имел в виду. Но он потопал обратно наверх, отчего под его весом заскрипели деревянные ступени, и она последовала за ним. По всей видимости, нужных ответов она не получит, но ей не хотелось причинять ему боль, и она даже сомневалась в том, что ее методы сработают.

В лавке было тускло и тихо. Эдвард стоял за прилавком, прислонившись лицом к стене, и что-то читал. Его губы беззвучно складывали слова.

– Мне нужно подмести пол, – произнес он. – Тогда я смогу открыть лавку.

Джета поняла, что он читает записку сестры, написанную тонким почерком на двух прибитых к стене листах. Список инструкций для Эдварда, которые он должен выполнять каждый день. При виде этого списка на сердце у Джеты стало еще тяжелее. И вот он, адрес, написанный в самом низу второго листа.

Никель-стрит-Уэст, 23, Лондон.

Джета в недоумении провела руками по лицу. Не может же все быть настолько просто?

Эдвард, стоя в узком проходе, уже опирался на метлу, торжествующе моргая. В грязных окнах в дальнем конце лавки мелькали силуэты уличных прохожих, спешащих по своим делам. Эдвард смотрел на нее, будто пытаясь вспомнить что-то важное. Джета напряглась. И тут его лицо озарилось.

– Так вы… не хотите ли чашечку чая, мисс?

Джета вышла из свечной лавки молча. Ушибленная челюсть болела так, что было больно говорить.

Солнце устало тащилось по бледному небу. Она думала о похожем на ребенка большом мужчине, который остался подметать пол в лавке, который давал такие простые и ясные ответы. Она знала, как Рут приказала бы поступить с ним.

Ну что ж. Рут рассердится на нее, но ей будет интересно послушать о том, что Джета узнала. Мимо пронесся омнибус со светящимися окнами. Что-то в нем заставило Джету вспомнить о владельце морга, с которым они повстречались прошлым вечером. В каком-то роде он тоже был невиновным. При воспоминании о том, как глухо упало на пол его тело, Джета содрогнулась. Она вдруг поняла, что, как бы сильно она ни любила Клакера Джека, как бы ни считала его кем-то вроде отца, с такой работой покончено.

С нее хватит убийств.

И в этот момент ее ребра, грудину и бедра пронзила сильная боль, разлившаяся по всему телу. Джета рухнула прямо посреди людного тротуара.

Ранее она не испытывала ничего подобного. Прохожие останавливались и смотрели на нее, но никто не пошевелился, чтобы помочь ей. Она заставила себя подняться на ноги, остановила проезжающий экипаж и, добравшись до снятого жилья, дала кучеру первую попавшуюся монету, надеясь, что этого хватит. Потом едва вскарабкалась наверх по лестнице.

По мере ее приближения к комнате боль усиливалась. Она накатывала как бы волнами, пока Джета, спотыкаясь, плелась по ковру.

И вот она навалилась всем телом на ручку и упала в открывшийся проем. Дверь за ней захлопнулась. На полу что-то хрустнуло, что-то острое и хрупкое, и Джета подняла ушибленное лицо.

Костяная птица.

Это ее боль она ощущала. Существо было разбито на мелкие кусочки, тут же разлетевшиеся по ковру. Занавески на окне висели в беспорядке, латунная клетка для птиц была опрокинута, ее дверца сорвана с петель. А посреди комнаты стояла, тяжело дыша, Рут с кровоточащими царапинами на предплечьях и лице. Должно быть, что-то произошло здесь всего несколько минут назад.

– Рут? – задыхаясь, спросила Джета. – Это… это ведь не…

– Вспомни дьявола, и он появится, – хмуро сказала Рут. – Ты только погляди на себя. Что с твоим лицом? Ты дралась?

Серо-стальные волосы женщины были всклокочены.

– Ты оставила меня одну в морге. Бросила меня, дитя.

– Ты… ты что сделала?

– То, на что не решалась ты. – Рут состроила недовольное лицо. – Эта тварь напала на меня. Скажи мне спасибо. Я избавила тебя от одной проблемы.

От боли у Джеты кружилась голова. Каким-то образом она, по-видимому, поддерживала связь с костяной птицей. Она и не догадывалась, что связь эта может быть настолько прочной.

– Возможно, если бы ты не бросила меня, девочка, ты бы сумела приструнить ее. Я уже написала Клакеру Джеку о твоем непослушании. Он будет расстроен. Где ты была? Во что ты ввязалась?

В выражении лица Рут, помимо гнева, проскальзывало нечто похожее на удовлетворение и самодовольство, что, несмотря на боль и замешательство, не ускользнуло от внимания Джеты. Ее охватила ярость. Пусть она устала, расстроена, глубоко истощена после того, что произошло в соборе, – но нет, сейчас она в ярости не только из-за этого. А еще и из-за костяной птицы, такой красивой, такой невероятной, удивительной, непохожей на все, что она видела раньше. Птица будто говорила о том, что возможно другое существование, другое будущее, в котором ее талант не просто убивает.

Джету трясло. Она наблюдала за тем, как Рут достает носовой платок и вытирает царапины. Джета медленно сжала кулаки, сосредоточившись на тонких ребрах у сердца Рут, и резко сдавила их.

Та задохнулась, вытаращив глаза. Повернувшись, она изумленно уставилась на Джету. В ее глазах читалось ясное осознание происходящего.

– Да как ты смеешь?.. – прошипела она.

Все произошло очень быстро. Джета сжимала руки, перерезая закачивающие в сердце Рут артерии, пока лицо женщины не побагровело. Тело рухнуло на осколки костей и перьев у очага. Джета продолжала сжимать кулаки, пока не убедилась в том, что ее провожатая мертва; только тогда она ослабила хватку и в изнеможении оперлась плечом о стену, ощущая нечто странное.

Казалось, будто ее талант утекает, уходит от нее, развевается, как длинная лента на ветру. Но гнев остался; остались ярость, боль и жалость к костяной птице. С навалившейся усталостью она постепенно осознала, что натворила.

Рут была мертва.

Она лежала на полу, убитая ее, Джеты, руками, руками таланта, и, если Клакер Джек когда-нибудь узнает об этом, он никогда ее не простит. Она потеряла испорченную пыль; она убила свою хранительницу. Джета закрыла глаза. Клакер никогда не должен узнать.

День продолжался. Дрожа, Джета опустилась на ковер и принялась собирать крошечные обломки костей. От прикосновения к ним у нее кружилась голова. От прикосновения к ее костяной птице. Бедное создание.

Она вдруг остро поняла, что ничему хрупкому, ничему редкому и драгоценному никогда не позволят выжить ни в этом, ни в другом мире.

Ночью к ней во сне пришел ребенок-призрак.

Сон казался очень реальным. Огонь за каминной решеткой потух. Она сидела, укрывшись от холода шерстяным одеялом, и смотрела, как голубой силуэт колышется и обретает форму. Спальня серебрилась в лунном свете, а мальчик с развевающимися будто в воде голубоватыми волосами стоял у дальнего окна. Какая-то часть ее души словно ждала его. Джета понимала, что это сон, но все же не совсем похожий на сон. Она смотрела на мальчика, а тот темными провалами вместо глаз глядел на нее. Слабый голубой свет отражался в стекле люстры и отбрасывал тени на потолок. Призрак казался еще более бесплотным, чем раньше. Сквозь его фигуру просвечивали обои и конторка.