Текст книги "Из пыли и праха"

Автор книги: Дж. М. Миро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 34 страниц)

Она закричала, закатив глаза, и рухнула на пол.

И все вдруг застыло.

В ушах Чарли зазвенело. Он едва держался на ногах. Переломанные кости левой ладони пронзала острая боль, а правая будто горела. Лежавшая на полу девушка не шевелилась, но ему было все равно. По руке у него, будто живая, расползалась тьма. Он подумал о пыли, паразитирующей, питающейся им. Ему стало дурно. На ладони виднелось множество мелких порезов, но кровь из них не шла. Они лишь мерцали голубоватым светом.

И вот, пошатываясь, он побежал к дверям собора и вырвался в холодную ночь, растерянный, едва осознающий происходящее от боли, озираясь в поисках миссис Фик или кого бы то ни было.

От удара в голову Джета потеряла сознание, но не сразу, а медленно, словно погружаясь в мутную воду.

Медленно двигалась и рука Чарли. Она плыла тяжело, будто сквозь толщу воды, но увернуться от нее не получилось. Неподалеку от Джеты во тьме, с выражением смертельной тоски на лице, сиял мальчик-призрак, но он ничего не говорил и ничего не делал, будто смирившись с тем, что все потеряно.

«Будь ты проклят», – подумала она.

А потом Джета увидела, как между пальцами Чарли Овида вспыхнуло голубое сияние, словно до этого он сжимал в кулаке сам свет, и какой-то частью сознания она поняла, что пыль теперь внутри него. Он разбил склянку – и живая пыль его заразила. От удара, больше похожего на неуверенное касание, настойка Рут вдруг утратила все свои сдерживающие свойства, и ее, Джеты, талант прорвался наружу с невероятной силой. На нее будто разом навалились все влажные живые кости всех обитателей огромного города, а также всех лежащих в земле мертвецов, наполняя агонией ее собственные кости. Агония все росла и росла, пока не перелилась через край. Джета судорожно ловила ртом воздух, ощущая свою ничтожность рядом с этой невообразимо огромной силой, уменьшаясь и растворяясь в ней.

«Клакер! – мысленно воскликнула она. – Я пыталась! Пыталась!»

И закрыла глаза, потерявшись во тьме.

Чарли лишь смутно помнил, как, спотыкаясь, вышел на площадь у собора, как прислонился к основанию статуи и как холодный дождь хлестал его по лицу; едва помнил, как миссис Фик склонилась над ним, придерживая его сломанную руку, а в темноте раздавался болезненный стук фургона. А потом брат миссис Фик, Эдвард, поднял Чарли своими огромными ручищами и понес его, как ребенка, в свечную лавку.

Когда он пришел в себя, все произошедшее в соборе показалось ему странным сном. В нем поселился страх, непонятный страх, и он судорожно шевелил губами и щурился на горевший за каминной решеткой огонь, переводя взгляд на сидевшую в кресле-качалке миссис Фик.

– Ты очнулся? – спросила она. – Я думала, ты проспишь дольше. Осторожно. Потрепало тебя немного, да?

Но он уже опустил ноги и с трудом уселся на краю кровати. Поднял и вытянул перед собой обе руки – ужасное зрелище. Пальцы левой вправлены и замотаны бинтами. Ему повезет, если переломы срастутся и он сможет пользоваться пальцами и рукой, как раньше. Но чувства под бинтами были странными – будто кисть что-то покалывало, ползало внутри нее. Не так, как когда он был хаэланом, а по-другому, словно в костях завелись крошечные кусачие насекомые. Остальная рука тоже болела, и он осторожно опустил ее.

Что до правой руки… казалось, будто ее закинули в печь. Миссис Фик отрезала рукав, и Чарли смог беспрепятственно осмотреть все, начиная с плеча. Гладкая, будто нетронутая кожа, но кисть вся в ожогах, точнее в чем-то напоминающем ожоги. Ибо он знал, на что смотрит. Он уже видел это на теле Джейкоба Марбера на крыше скоростного поезда – в той, другой жизни – и никогда не забудет причудливых, похожих на колдовские узоров.

Миссис Фик протянула руку и задержала пальцы над отметинами на его ладони. Узоры тотчас же зашевелились и поползли, словно живые.

Чарли покачнулся, голова внезапно закружилась, сердце бешено забилось.

– Она… во мне? – прошептал он, испуганно взирая на пожилую женщину. – Миссис Фик? Пыль другра, она… во мне? Что она сделает?

– Посмотри, что она уже сделала, – ответила она не сразу, с удивлением и жалостью в голосе.

Она развернула бинты на левой руке. Кости снова были целыми, кожа гладкой, отек спал. Именно это он чувствовал.

– Она привязалась к тебе.

Чарли заплакал, сгибая зажившие пальцы и вращая кистью. Казалось, будто это не его рука.

– Чарли. Я должна знать, что случилось.

– Я что, стану как он? – прошептал он сквозь слезы. – Теперь я буду как Джейкоб Марбер?

– Нет, – твердо ответила миссис Фик. – Его сделала таким не пыль. Порча таилась в нем с самого начала.

– Но я не хочу, миссис Фик. Не хочу!

– Ну что ж, хочешь ли ты того или нет, но ты теперь ее сосуд. Постарайся вспомнить, что произошло.

Всхлипнув, Чарли рассказал о девушке, которая подошла к нему на площади. Как она следила за ними, как завела его в собор, как пыталась забрать склянку с испорченной пылью.

– Она совсем юная. Может, даже ровесница Оскара. Она сказала, что хочет предупредить меня насчет… пыли. Она знала, как вас зовут. У нее были темные волосы и странная монетка вместо ожерелья. Платье все из заплат, похожее на стеганое одеяло. И еще… – он замялся. – Два пальца на ее левой руке были в виде костей. Без мяса, просто кости. Сначала я ее не испугался. Но потом она стала ломать мне пальцы, даже не глядя на них.

– Костяная ведьма, – тут же догадалась миссис Фик. – На тебя напала костяная ведьма. Это редкий талант, Чарли. И ужасающий. Тебе повезло, что остался жив.

Чарли невольно вздрогнул, но вспомнил лицо девушки, на котором читалось одиночество, и подумал, что вряд ли ему грозила смерть. Она могла убить его в любой момент, но не убила.

– Я держал пузырек в кулаке и, наверное, раздавил его, порезав ладонь. Потом я… ударил ее. Пыль разлетелась ярким облачком. В соборе было темно, так что ее было очень легко разглядеть. Она как бы всасывалась через порезы в ладонях, вот здесь… Миссис Фик, когда я ударил девушку, она просто обмякла. Я не сильно ударил, вы не подумайте… Просто… кажется, пыль заставила ее упасть.

Он пошевелил пальцами на руке с узорами, испытывая непреодолимое отвращение.

– Еще она говорила про какого-то Клакера Джека. Якобы она работает на него. Это имя вам знакомо?

Нахмурившись, старуха повернулась к огню:

– Клакер Джек руководит изгоями. В Лондоне, куда собираемся и мы.

– Говорят, изгои вроде бы ненавидят талантов. Зачем им нанимать костяную ведьму?

– Да-да, изгои ненавидят талантов всей душой. И это единственное, в чем они солидарны. Клакер Джек – худший из них, – глухо сообщила миссис Фик и добавила: – Но если он поручил костяной ведьме добыть пыль – ту самую пыль, что сейчас в тебе, Чарли, – то он, должно быть, в отчаянии. Думаю, она еще даст о себе знать.

Чарли содрогнулся, но тут же собрался и уверенно посмотрел на миссис Фик.

– Так вы можете… избавить меня от нее? То есть от пыли, я хочу сказать.

– Она доставляет тебе боль?

– Нет, – покачал головой Чарли, прислушиваясь к ощущениям. – Не боль. Скорее, будто кто-то ползает под кожей… не хочу, чтобы это оставалось во мне.

Пожилая женщина задумчиво закусила губу.

– Возможно, есть способ, – сказала она наконец. – Но не без риска. В Лондоне, в старом здании института, Генри Бергаст хранил сундук с необычными книгами. Старыми книгами, которые не должны были попасть в руки других талантов и все такое. Возможно, там описаны кое-какие рецепты. Однако дело это темное. Я не знаю, смогу ли помочь тебе, но попытаюсь.

Чарли с благодарностью посмотрел на нее:

– А как нам быть с костяной ведьмой?

– Так же, как подобные нам поступали всегда, – ответила миссис Фик, и глаза ее блеснули в свете огня. – Возьмем детей и убежим. Пока еще есть время.

Глифик Мохакара. 1883

7. Девушка из Токио

Ночью барселонский дождь прекратился, и от него в переулке остались лишь капли воды на перилах и блестящие, как кинжалы, мокрые камни мостовой.

Поднявшись со стула, Комако выглянула в окно. Из темноты на подоконник неуклюже вскочила костяная птица – тонкая, похожая на конструкцию из прутиков. Безглазый череп ее вращался, костяные крылья щелкали. Юбки Комако были еще влажными, но волосы уже высохли, как и плечи под накинутым одеялом. После ночной работы она устала и не ожидала увидеть это существо, но, протерев лицо, вытянула руку и разгладила его крылья, стараясь не порезаться о лопатки.

– Ты погляди, какой путь проделала, да? – пробормотала она.

В прикрепленном к ноге существа крошечном медном цилиндре обнаружилось письмо. Комако не удивилась. Она знала, что мисс Дэйвеншоу обязательно заинтересуется ее успехами в Испании. Бедной женщине и так хватало хлопот со всем этим обустройством на разрушенной сицилийской вилле и попытками создать новый Карндейл. Нужно было заботиться обо всех оставшихся маленьких талантах и одновременно заниматься поисками Марлоу. При мысли об этом Комако сначала погрустнела, а затем рассердилась. Мир такой несовершенный, и с этим трудно смириться.

Как костяная птица нашла ее, она не понимала. Ее суть оставалась для Комако загадкой. Она оглянулась туда, где на кровати под балдахином, в одежде и ботинках с развязанными мокрыми шнурками, спал мистер Бэйли. Он хрипло дышал, как будто боялся даже во сне. Возможно, он и вправду боялся.

Боялся другра.

Боялся, что другр до сих пор жив. Тот самый другр, что разорвал его спутников на части и забрал того мальчишку-таланта Хуана Карлоса – вроде бы заклинателя. Он теперь тоже должен быть мертв, она это знала. А может, именно тот мальчишка и выдал остальных. Никто не знал наверняка. Конечно, Бэйли казался наполовину сумасшедшим. И вид у него был еще тот: полученные в Карндейле ужасные ожоги и шрамы от когтей на горле. Но еще хуже были скрытые от глаз более глубокие раны, которые никогда не заживут. Он почти ничего не сказал после того, как она вытолкнула его из подвала, вынудив оставить трупы в лохмотьях, и вела через весь квартал, словно пленника, в эту комнату над лавкой канатчика. Его черный пес какое-то время шел следом, а потом скрылся под дождем. В одной руке она угрожающе держала его трость, а в другой – нож. Бэйли не стал объяснять, что имел в виду, говоря о том, что грядет какой-то Темный Талант. Но в голосе его ощущался настоящий ужас. Он сказал только, что испанский глифик находится на юге, в сухих предгорьях у моря Альборан, и что тот совсем не похож на бедного мистера Торпа в Карндейле, которого дети называли Пауком.

– Ты сама увидишь. Если тебе повезет остаться в живых, – испуганно прошептал Бэйли.

Комако не доверяла этому мужчине, и он определенно ей не нравился. Бэйли был частью замысла доктора Бергаста, и одного этого уже было достаточно, чтобы его недолюбливать. Впрочем, сейчас он, похоже, раскаивался в своих поступках, но как быть со всеми мертвыми детьми, с загубленными талантами и с теми бедняжками, искаженными глификами, что продолжали влачить мрачное существование в лавке миссис Фик? Нет, мистер Бэйли должен заплатить за свою роль в этом коварном плане, и он будет платить до конца своих дней, не встречая пощады с ее стороны. Но ей требовалась помощь в поисках второго орсина, его помощь. Ведь Чарли разбит изнутри и не исцелится, пока не выяснит судьбу Марлоу; так что ей придется терпеть рядом с собой этого человека, помощника монстра, хотя бы ради дела.

Такие мысли промелькнули у нее в голове, когда она потянулась к костяной птице.

– Полегче, Берти, все в порядке, – прошептала она, отвязывая цилиндр с письмом.

«Костяная Берти» – так птицу во время долгого путешествия из Лондона на юг, когда существо прятали в их каюте, называла Рибс. По настоянию мисс Дэйвеншоу из старого дома института на Никель-стрит-Уэст они взяли с собой лишь одну костяную птицу. Но если она и узнала Ко, то не подала ни малейшего знака. Глазницы ее заполняла тьма.

Рибс. Как же Ко скучала по ней! По всем им. Казалось, она провела в одиночестве уже целую вечность, и от этого ярость ее только усиливалась.

Развернув письмо, она потянулась к свече, сжала пальцами фитиль и почувствовала боль от раскаляющейся пыли. Вспыхнуло пламя, она быстро убрала руку, и крошечные буквы стали видны отчетливее. Почерк Оскара.

Как она и предполагала, он в основном спрашивал о поисках. И не сказал ни слова о Рибс или Элис. С удивлением она прочитала о том, что Чарли уплыл в Эдинбург, чтобы попытаться разыскать старую миссис Фик. Интересно, зачем понадобилась Элис знаток алхимии? Больше всего ее беспокоил Чарли, талант которого пропал, оставив на своем месте лишь горе и сожаления.

Достав огрызок карандаша, Ко уселась за стол, разгладила клочок бумаги и при свете свечи написала на его обратной стороне ответ:

«Я узнала дорогу. Отправляюсь завтра утром. Если испанский г. существует на самом деле, я найду его. Осторожно: что-то убивает талантов в Барселоне. Ходят слухи, что вернулся д. Что вам известно о Темном Таланте?

К.»

Засунув письмо в капсулу, она прикрепила его к ноге костяной птицы, та рывком взлетела и исчезла в ночи.

Мистер Бэйли продолжал спать.

Комако задула свечу. Утром они покинут этот город. Но как бы далеко они ни ушли, в душе ее теперь вечно будет таиться грусть. Откинувшись на спинку стула, она задумчиво вглядывалась в темноту. Облачко дыма постепенно рассеивалось.

Она не любила спать, потому что не любила видеть сны.

Ее переполняла усталость, смешанная с гневом. Но, закрывая глаза, она вновь видела перед собой детей из Карндейла, самых маленьких талантов, в ту самую ужасную ночь, когда на них напал Джейкоб со своим личем. Тот Джейкоб, которому она когда-то доверяла, которого даже по-своему любила. Любила как брата или друга. Перед ее мысленным взором вновь полыхало пламя, убивающее стариков, детей и всех остальных. Она видела устилавшие двор трупы. Слышала крики в темноте. И в глубине души понимала, что именно она, повелительница пыли Комако, должна была спасти их. Должна была придумать какой-то способ, ведь ее талант как нельзя лучше подходил для сражений. Она при первом же удобном случае поспешила уехать из виллы под Агридженто, покинув мисс Дэйвеншоу, Оскара и Чарли, чтобы быть подальше от уцелевших талантов, ведь находиться рядом с ними было невмоготу, слишком больно.

И даже если какие-то сны Комако и не были наполнены ужасом, они все равно оставляли ощущение пустоты и уныния. С тех пор как она приехала в Барселону, ей снилась ее младшая сестра Тэси, погибшая в Токио, – сестра, которую она, сама того не желая, растила как лича, еще не понимая, на что именно способен ее талант. И именно Джейкоб нашел ее, помог ей осознать всю жестокость, весь эгоизм ее желания продлить земное существование Тэси. И если быть честной с самой собой, то иногда, в самые темные часы ночи, она задумывалась, не ошибся ли Джейкоб и не было бы лучше оставить Тэси в живых, пусть даже в виде лича, вместо того чтобы потерять последнего родственника. Она поклялась себе, что этого больше не повторится: те, кого она любит, не умрут.

Она не позволит им умереть.

Ей было больно думать и о Марлоу, бедном маленьком Марлоу.

Он был мертв. Она знала это, ощущала каждой частичкой своего разума. Ей было противно наблюдать за тем, как Чарли цепляется за свою веру. Марлоу был как Тэси, как мама, мистер Коултон или даже хотя бы Джейкоб. Все, кого она любила, рано или поздно умирали. От осознания этого у нее болело сердце. Но ведь следует признать правду – нельзя просто так войти в орсин и исчезнуть по ту сторону на долгие месяцы, оставаясь живым. Никто не сможет там остаться живым. Кем стал Марлоу сейчас – одним из духов умерших или кем-то еще, – она точно не знала. Ко лишь надеялась, что Марлоу не больно, что он не страдает. Стоило серому свету пробиться сквозь ставни, как она поднялась, откинула одеяло и подошла к накрытому умывальнику в углу. Вокруг опухших глаз темнели пятна. Бедняжка Марлоу.

Сполоснув лицо, она уставилась на свое отражение в зеркале. Состроила недовольную гримасу. «Ты сама виновата, – прошептала она девушке напротив. – Ты должна быть сильнее. Ты не смогла даже остановить Джейкоба. Так как же ты могла спасти мальчика?»

Из дальнего угла комнаты донесся кашель. Комако повернулась.

– Который час? – приподнялся на кровати мистер Бэйли, высокий и обрюзгший, заросший щетиной.

Его освещаемое утренними лучами лицо казалось пустым. Одно веко было опущено, скрывая молочный глаз.

При виде Бэйли в Комако вновь вспыхнул былой гнев. Слуга Бергаста. Единственный, кто знал об истинных намерениях своего хозяина и не остановил его. И он с облегчением – с облегчением! – выслушал известие о том, что Марлоу заблудился в орсине. Пробормотал лишь что-то про Темного Таланта, а потом затих и молчал от страха. Комако хотелось выплеснуть на него всю свою злость, собрать пыль и бросить в него, нагрубить ему, увидеть проявление его слабости. Она прикусила губу. Это неправильно. Она не должна радоваться страданиям других.

Отойдя от умывальника, она вытерла лицо и руки, причесалась и отбросила волосы за плечо.

– Умойтесь, мистер Бэйли, – холодно сказала она.

Мужчина обреченно осмотрел помещение, потом перевел взгляд на нее.

– Вы не ложились, – заметил он.

– Кто-то же должен был следить, не появится ли ваш другр.

Мистер Бэйли поморщился.

– Прошлой ночью вы сказали, что испанский глифик обитает на юге. Вам доводилось бывать в тех местах?

– Лишь однажды, – ответил мужчина устало. – Когда только начал работать в Карндейле. Доктор Бергаст посылал меня туда.

– Зачем?

– Из-за недомогания мистера Торпа. Бергаст понимал, что Карндейл и его орсин станут… бесполезными без глифика.

Мистер Бэйли стоял неподвижно. Половину его лица скрывала тень, туловище пересекали полоски света от ставен. Глухим голосом он продолжил:

– Мы так мало знаем о глификах. Известно, что они способны открывать доступ к неведомому нам плану бытия, что они… связаны друг с другом так же, как и со всеми талантами. Мистер Торп знал, где искать юных новичков для Карндейла, и сообщал об этом. Глифики доживают до глубокой старости, мисс Оноэ. Но с возрастом они как бы пропитываются окружающей их средой. Как мистер Торп, слившийся с деревом.

– А испанский глифик тоже такой, слившийся с деревом?

– Нет, – ответил мистер Бэйли, поднимая к лицу огромные шишковатые ладони. – Он очень стар, даже по меркам глификов. Настолько стар, что его уже нельзя назвать человеком. Он существует внутри собственного сна. Не думаю, что его как-то заботят наши тревоги и желания. Он обитает в пещере за деревней Мохакар в Альмерии. В Сьерра-Кабрера. Говорят, он прибыл с востока, по подземным рекам, из глубоких пещер Болгарии более тысячи лет назад. Еще до мавров, даже до самой Испании. Надеюсь, вы обнаружите, что он разделяет мои чувства в отношении сияющего мальчика. То есть тоже полагает, что лучше бы его не искать, пусть остается подальше отсюда.

– Ну что ж, посмотрим, – невозмутимо ответила Комако. – Есть хотите?

– Да.

– Плохо. Поедим в поезде. Не забудьте пальто со шляпой.

Мужчина лишь пожал плечами, но не пошевелился. Он выглядел подавленным. Ей даже почти стало жаль его.

– Да, я видел его однажды. Одного раза хватило. Вы сами не знаете, чего просите. Лучше оставить эту затею.

– Я ничего не прошу, – сказала Комако, посматривая на часы.

Еще не было и шести. Если поторопиться, они успеют на утренний поезд в Мадрид. Ее маленький сундучок стоял открытым возле кровати, но в нем не было ничего нужного. Только кошелек для монет и лайковые перчатки для покрытых язвами рук.

Собрав пыль в кулак, она подошла к двери и, вытянув одну руку, угрожающе направила ее на мистера Бэйли. Темная пыль грозно заклубилась у ее запястья.

– Собирайтесь. Я жду.

Мистер Бэйли наблюдал за пылью, прижавшись спиной к стене.

– Даже если вы его и найдете, толку от этого не будет, – пробормотал он. – Глифик не говорит по-английски. Он говорит на латыни.

– На латыни?

– Как я уже сказал, он очень стар.

Но Комако подумала, что раз однажды ему уже доводилось общаться с глификом, то должен же он найти способ сделать это снова. Сняв с вешалки шляпу и пальто мужчины, она распахнула дверь на лестничную площадку.

– В любом случае это не существо, – холодно сказала она. – Глифик – это человек, мистер Бэйли. Вам следует помнить об этом.

Они шли к вокзалу по утренним улицам, мимо направлявшихся на рынок телег и повозок, мимо открывавшихся на бульваре Ла Рамбла лавок. Шли они налегке. При дневном свете мистер Бэйли в покрытых пятнами грязи брюках и шляпе, в пахнувшем потом и дымом пальто имел весьма потрепанный вид. Должно быть, они являли собой странное зрелище – стройная иностранка с властным взглядом и в лайковых перчатках, а рядом с ней покрытый шрамами слуга с подбитым глазом.

Вокзал представлял собой желтое двухэтажное здание, прижавшееся к серому небу, из дверей которого торопливо выходили люди в сюртуках.

«И в самом деле, та еще парочка», – подумала Комако, протискиваясь через толпу прибывающих в город служащих.

К своему неудовольствию, она была вынуждена признать, что мистер Бэйли оказался полезным спутником. Несмотря на свою потрепанный вид, он размахивал тростью с серебряным набалдашником и свысока поглядывал на низкорослых испанцев, которые, в том числе и продавец билетов, предпочитали обращаться к нему, а не к ней, даже если кошелек для оплаты открывала именно Ко. Его испанский был превосходен, хотя сносно объясниться могла бы и она; он скользил в толпе незамеченным, а она привлекала к себе ненужное внимание. Оказалось, что, несмотря на то что Барселона – немаленький город, азиатов, за исключением приплывших на торговых кораблях, здесь почти нет, и потому неплохо одетая молодая японка притягивала посторонние взгляды.

Долго им ждать не пришлось. Не успел мистер Бэйли остановиться у тележки разносчика, чтобы купить пирожки, как послышался свисток паровоза. Комако поспешила выйти на окутанную дымом платформу, где на путях стоял старый, сделанный в Англии несколько десятилетий назад зелено-золотой локомотив «Тардьента» с низко сидящим котлом для пара и нелепой, похожей на печную, высокой трубой. За ним тянулись четыре деревянных вагона, каждый выкрашен в зеленый и золотисто-коричневый цвета. Дамы в пышных юбках и мужчины в шелковых шляпах разошлись по своим купе.

Все утро поезд скрипел и покачивался, медленно перебираясь через холмы к Сарагосе, пока мимо проплывали суровые испанские пейзажи, и в конце концов перед ними открылась ровная долина реки Эбро, блестящей как кованая сталь. Поездка до вокзала Делисиас в Мадриде длилась семь часов двадцать две минуты, и все это время Комако просидела в купе, не сводя глаз с мистера Бэйли. Они были не одни. Рядом с Ко расположилась пожилая испанка, одетая во все черное и держащая на коленях покрытую платком корзину. Комако хотелось о многом расспросить мистера Бэйли, и она могла бы говорить с ним по-английски, но вместо этого предпочла ехать молча. В Лериде мистер Бэйли развернул маленький квадратный платок и съел пирожки, которых ему должно было хватить на весь день, а еще час спустя корзинка на коленях старушки зашевелилась, и из-под платка высунулась мордочка котенка, тут же исчезнув. Когда они приехали на новый, отделанный железом и стеклом мадридский вокзал, стоял жаркий полдень. Комако купила два билета до Кордовы, и им пришлось бежать, чтобы успеть на пересадку.

На этот раз они оказались в купе из полированного дерева с латунными вставками одни. Перед отправлением проводник запер их купе снаружи. Когда Мадрид остался позади, Комако наклонилась и попробовала открыть узкую дверь, но та нисколько не поддалась.

– Это потому, что пассажиры порой вываливаются из вагонов, – объяснил мистер Бэйли, прищурив один глаз. – В этой стране к поездам еще не привыкли, вот и приходится предпринимать меры предосторожности. Вплоть до того, чтобы запирать двери.

– Испанцы? Вываливаются? – спросила Комако, смотря на него с укоризной.

– Да.

– Не все испанцы глупы, мистер Бэйли. Если человек не англичанин, это не повод считать его недалеким.

Поезд с грохотом переехал на другие рельсы. Мистер Бэйли покачивался на своем сиденье. Сняв шляпу, он разгладил запястьем ее поля.

– Разумеется, мисс Оноэ. Не все. Вы весь день не сводите с меня глаз. Вы что, боитесь, что я попытаюсь сбежать? И тогда вам придется воспользоваться своим талантом, чтобы остановить меня?

Комако пожала плечами.

За окном проплывал бурый пейзаж с чахлыми деревцами и поросшими пожухлой травой холмами.

– Нет, – тихо ответила она, глядя ему в глаза.

– Так ли?

– Вы верите, что за вами охотится другр, мистер Бэйли. И я единственная, кто может хоть что-то ему противопоставить. С вашей стороны было бы глупостью убегать.

– И ты, девочка, воображаешь, что сможешь сразиться с другром? – неожиданно откровенно обратился к ней мистер Бэйли. – Так вот, твой талант ничто. Так, фокусы для потехи.

– Почему тогда вы до сих пор со мной? Почему не скрылись в толпе в Мадриде?

– На то есть свои причины, – ответил он загадочно.

Некоторое время Комако сидела молча, размышляя над его словами. И вдруг ее осенило. Он надеется скормить ее другру, если тот вновь появится! Она должна отвлечь монстра, пока мистер Бэйли будет убегать.

Между тем мистер Бэйли отложил шляпу и, переплетя покрытые шрамами пальцы, спокойно сидел.

– Ваша мисс Дэйвеншоу на уроках в Карндейле не рассказывала вам о Темном Таланте?

– Наши занятия досрочно прервали.

Он небрежно улыбнулся. В его улыбке не ощущалось ни капли доброты.

– О нем говорится в старом пророчестве, которое сделал древний глифик, очень могущественный. Глифик, предвидевший падение королевств, предсказавший возвышение Карндейла с его орсином. Глифик настолько древний, что его плоть стала мечтой о плоти.

Он немного помолчал со странным выражением лица.

– Хочешь знать, о каком глифике идет речь?

– Попробую догадаться. Об испанском?

– Да, как раз о том существе, к которому мы едем.

Комако невозмутимо потерла зудящие из-за сыпи ладони.

– И о чем же говорилось в пророчестве?

Проведя языком по пересохшим губам, мистер Бэйли продолжил:

– О том, что однажды родится талант, отличный от всех остальных. Живое дитя из мира мертвых. Дитя, которое разрежет миры, словно ткань, перекроит их заново и обречет на гибель все таланты.

– И это все?

– Шутить изволите? Это пророчество широко известно.

– Как и сказка про трех поросят. От этого она не становится правдой.

– Я, мисс Оноэ, стыжусь своей роли в том, что произошло в Карндейле. Более, чем вы можете представить. Но в одном я уверен: Темный Талант – погибель для нас всех.

– Марлоу никакое не воплощение пророчества, – сердито сказала Комако. – Он просто ребенок. Был ребенком. Хорошим.

– Был? – переспросил мистер Бэйли после небольшой паузы.

– Ну или есть. Был и есть. И не делайте из него козла отпущения за ваши с доктором Бергастом грехи. Может, это Бергаст – Темный Талант. А может, и я…

– Доктор Бергаст верил, что…

– Откуда такая уверенность? – с раздражением прервала она его. – По всей видимости, он вам многое недоговаривал, иначе сейчас вы были бы менее уродливы.

Она указала на его ожоги и поврежденный глаз.

– А ты выросла жестокой, – холодно процедил мистер Бэйли.

– Я научилась приберегать свою доброту для тех, кто ее заслуживает, – ответила Комако.

В Кордове они купили билеты до Малаги и сели на последний дневной поезд, а в Малаге вышли уже в непроглядной темноте. Мистер Бэйли поднял воротник пальто и низко надвинул шляпу, чтобы скрыть свои шрамы, но вокруг и так почти никого не было. Комако ощутила смутное чувство вины за сказанное в вагоне, но тут же разозлилась на себя. Он не заслужил ничьей жалости, а уж ее тем более. В тихом зале ожидания на деревянной скамейке сидела маленькая японка со сложенным зонтиком, а рядом с ней ее гувернантка. К ним подошла испанка и заговорила с ребенком по-испански. Комако не сводила с них глаз. Она давно не видела никого, кто был бы похож на ее сестру Тэси. Она вспомнила скрип старого деревянного театра в Токио, запах пыли и помоев, блестящие в свете очага глаза сестры. Топот ее маленьких ножек по коридору.

Переночевав в придорожной гостинице, поздним утром они нашли повозку с кучером, которому заплатили за поездку на север по прибрежной дороге. Дождь не прекращался. Измученная Комако, прислонившись к борту повозки, пыталась уснуть. Мистер Бэйли наблюдал за дорогой, а она вспоминала о том, что было давным-давно, и о том, что она потеряла.

Однажды они с Тэси, совсем маленькие, нашли в гардеробе приютившего их театра маленькие кимоно, почти их размера, – кимоно, отороченные нежно-голубым и белым, такие шелковисто-мягкие на ощупь. Задорно хихикая, они помогли друг другу нарядиться, вышли в шумный город, сжимая в кулачках несколько сэкономленных монет, и в золотистом свете дня проделали весь путь до Садзаэ-до, чтобы посмотреть на гору Фудзи, как и другие дети. Как будто у них были мать и отец, которые любили их, баловали и дарили им красивую одежду. Наверное, тогда была весна, ведь в воздухе парили белые лепестки.

Тэси крепко сжимала ее руку, пока они входили в ворота, пересекали храмовые сады, поднимались по винтовой лестнице на третий этаж и смотрели через болота на огромную величественную гору, наслаждаясь неземной красотой. К уголкам губ улыбающейся сестренки прилипли кусочки купленных ими по дороге красных нори. На всю жизнь Комако запомнила сладость и неизбывную доброту того момента. И сейчас, трясясь в повозке, она крепче сжимала кулаки, пытаясь удержать его перед своим мысленным взором.

Когда они подъехали к расположенному у подножия Сьерра-Кабрера Мохакару, начинало вечереть, но и в сумерках деревня с белеными домами и извилистыми улочками выглядела прекрасной. Спокойной, древней, неизменной. Несмотря на время года, на балконах росли цветы и зелень. Каменные мостовые были изрезаны веками проточенными следами тележных колес. Повозка остановилась на небольшой площади.

Возница привез их к обещанному ночлегу – небольшому зданию с толстыми стенами и садом. Привязав лошадь у входа, он уверенно вошел в дом, как будто бы жил там. Хозяйка – вдова во всем черном, приземистая и серьезная, – увидев Комако с мистером Бэйли, покачала головой и о чем-то быстро заговорила по-испански. По-английски она не знала ни слова, а ее речь Ко разобрать не могла. Женщина тут же проводила мистера Бэйли в комнату в задней части дома, а Комако показала на спальню в передней части, не переставая бормотать, пока зажигала лампы и готовила постели.

Ко поняла, что очень устала, а следующий день обещал быть еще более утомительным. Вместе с мистером Бэйли и возницей она уселась ужинать за стол, на который хозяйка выставила горшок со смешанными с оливковым маслом луком и красным перцем, курицу на керамическом блюде и креветки. У нее хватало сил лишь уныло кивать, как кивал и мрачный, нависавший над всеми мистер Бэйли. Ей было уже все равно. Затем Ко быстро скинула ботинки с перчатками, забралась в кровать и потушила лампу. Чуть позже в комнату вошла старая вдова со свечой, разделась за комодом, застегнула ночную рубашку до подбородка, поклонилась прибитому к стене распятию и, ни слова не говоря, задула свечу и легла в кровать рядом с Комако. Ее волосатые ноги были холодны как лед.