Текст книги "Современная болгарская повесть"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Владимир Зарев,Стефан Дичев,Иван Давидков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 33 страниц)

«Если желаешь знать мое мнение, – братушка справится и сам», – сказал он, расстегивая шинель: ему явно было жарко.

«Что, Саша, пригодились бутылки синьора Винченцо?» – попытался я придать разговору шутливый тон.

«Нет худа без добра», – ответил он, кивнув.

Никогда прежде не называл он водку «худом», а «добро» она в данном случае принесла несомненно. Кое-кто из драгун даже отирал со лба пот.

«Так ты отпускаешь меня?»

«Не желаю ни разрешать, ни запрещать. Отчисляю тебя из эскадрона, и поступай как знаешь! На свой страх и риск!»

И, повернувшись ко мне спиной, демонстративно заговорил с кандидатом на офицерский чин, юным графом Ребиндером. Однако, когда мы с бай Николой уже двинулись в путь, Бураго не стерпел:

«Фрэнк!.. Фрэнк Миллет, альбом с рисунками оставь здесь! – крикнул он. – И если попадешь к туркам, скажи, что я согласен тебя обменять на их англичанина! Даже на обоих!» – Эти слова долетели до нас, когда его самого было уже не видно.

Подобная возможность прежде не приходила мне в голову, и, пока мы спускались в город, я все время размышлял над нею. Признаться, она некоторым образом льстила моему самолюбию. Ибо, по чести, кто я такой? Вот окончится война, говорил я себе, и художник-корреспондент Фрэнсис Миллет перестанет существовать, останется лишь свободный художник, никому не нужный или, точнее, нужный только себе одному, один из многих тысяч, что сидят в четырех стенах своих мастерских. Тогда как приключения прославленного путешественника Фредерика Барнаби, чем они невероятнее, тем вернее останутся жить благодаря его книгам. И до тех пор пока существует, бумага, пока человеческое воображение способно искать и верить, второго Фрэда Барнаби не будет на свете! Не естественно ли, что каждого соблазнила бы перспектива быть обмененным на такую знаменитость!

– Плоско, дорогой мой, избито! – насмешливо прервал его Фрэдди. – Но признаться ли, господа? Слава, даже осмеянная, сладка! И вдвое сладостней, когда вызывает зависть!

Миллет по привычке неопределенно улыбнулся и пожал плечами.

– Рассказ мой по-прежнему посвящен эскадрону, встрече с Барнаби и освобождению города, – сказал он. – Что касается освобождения Теменуги – хотя это событие и немаловажное, но полагаю, что лучше изложить его, не вдаваясь особенно в подробности. Скажу лишь, что мне постоянно приходилось сдерживать бай Николу.

«Погоди! Не торопись! – останавливал я его на каждом перекрестке. – Посмотрим, нет ли поблизости турок. Оглядись повнимательней».

Обычно осторожный, благоразумный, бай Никола теперь только нетерпеливо отмахивался от меня.

«Идем, – умолял он. – Время дорого. Если турки увезут ее, все кончено. Больше я ее не увижу!»

Некоторое время он шел, задумавшись, и шаги его будто вторили доносившимся сверху пушечным выстрелам. Улицы безлюдны. Ни единой души. Ни огонька.

«Неужели город опустел?» – подумал я вслух.

«Опустел? Нет, мистер, наши здесь. За каждой дверью затаились и слушают. Куда им, бедным, податься? И до сна ли – кто в такую ночь уснет!»

Я чувствовал, что следует как-то успокоить его.

«Дом у них обнесен оградой?» – спросил я.

«У кого? У господина Марко? Не просто оградой, высокой стеной!»

«Тогда напрасно ты боишься, бай Никола. Они тоже, значит, спрячутся, переждут».

Он резко повернулся ко мне, глаза сверкнули в полумраке.

«Знаешь пословицу? Обжегшись на молоке, дуешь на воду».

«Слыхал от тебя».

«Вот увидишь мою Теменугу, поймешь, отчего у меня сердце не на месте».

Это окончательно распалило мое любопытство.

«Что, красавица? Да скажи ты, наконец! Должно быть, и впрямь красавица, если даже каменные стены уберечь не могут!»

Моя шутка разбилась о мрачное молчание. Потом услышал я, как он честит какого-то Халил-бея и Идрис-эффенди, сборщика податей, кажется, не помню. По его словам, приглянулась им Теменуга (речь шла, разумеется, о событиях десятилетней давности). Вмешались консулы и кто-то еще. Опасность миновала. Но сейчас, когда, как говорится, мир раскололся надвое, мало ли что может случиться, в сильном волнении говорил он. Голос его звучал то громко, то спадал до шепота, и мне было мучительно жаль беднягу.

«Далеко нам еще?» – спросил я.

«Не так, чтобы очень, но надо спешить».

И он опять повел было речь о похищениях девушек и прочих ужасах, не выходивших у него из головы, но вдруг перебил сам себя:

«Постой! Здесь можно срезать дорогу!»

Мы свернули в какой-то двор, где ограда была снесена. Затем прошли вторым двором. Третьим. Не помню уж, сколько времени шли мы так. Да это и неважно. Несколько раз мы перелезали через заборы, взбирались на каменные стены. Собаки встречали нас лаем. Слышались испуганные голоса.

«А где мы сейчас? Что там – церковь или мечеть?» – с удивлением спросил я, когда мы оказались перед каким-то приземистым строением с низкими куполами.

«Да это хамам!»

«А что такое „хамам“? Сдается мне, я слышал это слово».

«Хамам – это по-турецки бани, мистер. Отсюда начинается турецкий квартал. Идем, идем, так будет короче».

«Через бани?!»

Дверь была незаперта – так в тех краях принято! И мы вступили в предбанник. А когда отворили внутреннюю дверь с тяжелыми гирями, нас обдало сыростью и удушающим запахом пота. Где-то журчала вода. Из окошек в своде струился холодный предутренний свет.

Пока мы в полутьме обходили огромный каменный бассейн, где обычно нежатся в клубах пара турчанки (разумеется, молодые – о старухах никогда не думаешь), я невольно вспомнил «Турецкие бани» Энгра, доктор! Добавив, конечно, кое-что от себя, из прочитанного и услышанного – наше воображение, как известно, всегда бывает весьма щедрым. Мне слышались звонкие голоса, звяканье черпаков. Мерещились обнаженные тела. Даже мерзкий запах сырости преобразился в возбуждающее благоухание мускуса и амбры… Словом, передо мной предстало все то, что рисуется нашему воображению, едва заходит речь о Востоке. Не так ли, доктор? А минутой-двумя позже, когда мы вышли из задней двери и оказались в глухой улочке, когда из-за оград донеслись настоящие голоса настоящих турчанок, мое воображение облеклось в плоть и кровь, и я мог бы поклясться, что побывал в гареме какого-то паши. Глупые и сладостные мысли, но разве мысль остановишь! Передо мной возникали и балконы, и диваны со множеством подушек, бульканье кальяна и аромат роз, блестящие от кохюла очи – кохюлом там называют белладонну, наши дамы, вероятно, знают, каково ее действие на зрачки.

Да, уж таковы мы, европейцы, и трудно нам перемениться. У каждого из нас в сознании готовый трафарет, именуемый экзотикой. Мои мысли мгновенно прибегли к нему. Помню, бай Никола в подобных случаях говорил: голодной курице просо снится!..

Узкая улочка вывела нас на неровную, в колдобинах площадь. Фонари не горели, однако в дальнем ее конце мы различили доверху груженные телеги и темные фигуры. Турки собирали свои пожитки и удирали! Но и мы также предпочли обратиться в бегство. И хорошо сделали, ибо площадь неожиданно заполнилась всадниками. Телеги загромыхали. Весь квартал огласился криками, воплями, треском выстрелов.

«Мы обнаружены!» – задыхаясь, прошептал я.

«Нет, погоди! – Бай Никола дернул меня за рукав. – Стреляют не в нас».

«Как же не в нас? Прислушайся!»

«Это они прощаются со своими жилищами, мистер».

И опять что-то сказал о душе – о всеобщей человеческой душе, добавлю я. Бай Никола всегда говорил, что турок – хоть он и турок, а все равно человек. И по поводу этих его слов я сейчас думаю: человеческая душа – она-то и есть залог будущего, суть человечности и того братства, о котором все мы мечтаем.

Но так я думаю сейчас. А в ту достопамятную ночь я заботился лишь о том, как бы не угодить к туркам. Нет, они бы не стали ни на кого меня обменивать, я понимал это. Им было уже не до англичан, пусть даже воспитанников Харроу и авторов самых поразительных приключений, какие когда-либо были написаны!

– Это вызов, Фрэдди! Отвечайте ему! – воскликнули одновременно Карло и доктор Паскье.

Но Барнаби на этот раз не удостоил своего оппонента ни взглядом, ни ответом, и у Миллета хватило благоразумия продолжать рассказ:

– Итак, мы с бай Николой уносили ноги, хотя никто за нами не гнался. Однако спустя какое-то время нас действительно учуяли. «Русские! Русские!» – послышались возгласы. А вслед за возгласами – выстрелы. Меня удивляло лишь, что не слышно погони. Вернее, слышен был топот множества ног, но он не приближался, а стремительно отдалялся. Как ни странно (мы-то лучше, чем кто-либо, знали, сколько нас и каковы наши силы), пятьдесят тысяч Сулеймановых воителей превратились в пятьдесят тысяч растерянных, перепуганных людей. Каждый из них заботился только о своем семействе и добре, а пуще всего о спасении собственной шкуры.

– Нет, мое терпение истощилось! Я возмущен! Это непорядочно! Вы нарушаете элементарнейшие правила игры, Миллет! – с раздражением прервал рассказчика Барнаби. – Ваши пристрастия заставляют вас просто-напросто искажать…

– Искажать? Что, по-вашему, я искажаю, Фрэдди? Разве неправда, что на Небет-тепе было всего лишь шестьдесят три полузамерзших драгуна? И что оба орудия нарочно посылали снаряды за пределы города, дабы не пострадали местные жители? Говорите же! Разве неправда, что, как выяснилось впоследствии, начальник пловдивского гарнизона располагал еще полусотней наисовременнейших орудий, но вместо того, чтобы обстреливать обнаружившего себя противника, он приказал впрячь в них лошадей и удирать на юг, в горы. Повторяю, на юг, а не на восток, как предписывал гениальный стратегический план Сулеймана, ибо он решил, что Гурко-паша перерезал дорогу на Адрианополь!.. Но обо всем этом позже. Полагаю, вы сами нам об этом расскажете, Фрэдди! Я же возвращусь к моему Николе. Напоминаю, что он с трепетом приближался к цели всей его жизни.

«Пришли! Слава тебе господи! Мы пришли, мистер!» – неожиданно объявил он и перекрестился. На глазах его заблестели слезы.

Я оглянулся: где мы? Узкая улочка – в точности такая же, как те, какими мы шли. По обе ее стороны тянутся высокие каменные стены.

«Да где же дом? Я ничего не вижу!» – сказал я.

Он, не отвечая, рванулся вперед. А когда я догнал его, то увидел, что он приник к еле заметной дверце в ограде. Такой маленькой и низкой, что войти в нее можно было только пригнувшись.

«Ворота они наверняка заложили, – объяснил он. – Вдобавок ворота выходят на площадь. Мы войдем здесь».

С этими словами он вынул свой огромный револьвер и забарабанил по окованным железом доскам. Постучит, остановится, прислушается. Опять постучит и опять прислушается. Одновременно прислушиваясь к тому, что происходило в нем самом. Я видел это, хотя было еще темно. А может быть, только чувствовал.

«Ну что?» – спросил я.

«Пока ничего!» – И он опять забарабанил в дверцу рукоятью револьвера.

«Господин Марко, открой! – кричал он. – Теменуга! Теменуга! Это я, твой Никола! Отопри… – И вдруг выругался: – Ах ты, дьявол! Надо же, чтобы как раз сейчас…»

Я не понял.

«Что случилось? Что с тобой?»

«А то самое… из-за угощеньица этого итальяшки!»

В самом деле, позволительно ли судьбе так шутить над нами! Едва Никола произнес последние слова, как из-за стены донесся мужской голос, зычный, как медвежий рев.

«Кто ты, говоришь?.. Никола?»

И тут же прозвучал другой голос – тоненький и трепетный. Я сразу догадался: она!

«Отец, это он! Он! Матерь божья, пресвятая богородица!»

«Это я, господин Марко. Это я, моя Теменуга!.. С братушками я пришел. Отворяйте скорее, ради господа бога!»

По ту сторону стены уже что-то торопливо отодвигали, оттаскивали. Никола же обхватил руками живот, сжимал его, давил. Нет, мне не передать выражения его лица, оно было, как в мелодраме, умиленное и страдальческое, словно он разом хлебнул и меда, и хины.

«Не могу, мистер, не выдержу», – твердил несчастный и еще сильнее сдавливал живот, не понимая, что тем самым не замедляет, а ускоряет физиологический процесс.

Дверца скрипнула. В проеме замерцал огонек, тотчас загороженный спиной бай Николы: он протиснулся в дверцу. Я – за ним. И в следующую минуту мы оказались во дворе.

Сознаюсь, что я сейчас невольно затягиваю изложение событий. В действительности это заняло лишь несколько мгновений. При колеблющемся свете фонаря, высоко поднятого чьей-то рукой, я вглядывался в невесту бай Николы. Как завороженный смотрел на нее, не мог отвести глаз.

О небо, какие сюрпризы подносит нам порою жизнь! И как обманул меня этот тоненький, трепетный голосок!.. Возможно, что когда-то она была красавицей. В голове у меня промелькнули имена Халил-бея и сборщика податей, Идрис-эффенди, имевших намерение похитить ее. Возможно, была она тогда стройной и гибкой, но с той поры минуло десять лет – вы понимаете, что я хочу сказать? Ей было уже около тридцати пяти, для некоторых женщин это возраст роковой. Она раздалась, потолстела, причем довольно основательно. Глаз было почти не разглядеть из-за щек, блуза сильно оттопыривалась спереди, юбка – во все стороны… Бедный, столь постоянный в любви Никола! Должно быть, в эти минуты он сравнивал ее со своими воспоминаниями, своей мечтой – и если образ ее объемным представал его воображению, то действительность вдвое превзошла воображаемое. Итак, прощай воспоминания, прощай иллюзии!

«Ах, ах!» – восклицала Теменуга своим тоненьким голоском, простирая руки к жениху.

Бай Никола шагнул к ней, растерянно оглянулся на меня, сделал еще шаг, еще и оказался стиснутым в могучих объятиях.

Отец невесты, освещавший фонарем эту сцену, радостно басил:

«Сколько мы горя приняли, но, видать, услыхал нас господь… Слава тебе, Христе, боже наш!»

Только он произнес эти слова, как случилось то, чего я опасался и о чем забыл в этот высокоторжественный миг. Вырвавшись из объятий невесты, Никола, как безумный, рванулся в неосвещенную часть двора. И прочая, прочая, прочая – в сей неловкой ситуации предпочтительнее закрыть глаза на дальнейшее. Я счел своим долгом объяснить ошеломленной невесте, что это временное состояние, печальное следствие войны. И что путь из Ада в Рай всегда пролегает через Чистилище.

«По-российски говоришь, твоя милость. Братушка, значит?» – приступил ко мне с расспросами повеселевший господин Марко.

«Братушка ли я?.. Да, пожалуй, теперь я уже братушка!» – отвечал я.

Вряд ли он понял, какой смысл вкладывал я в свои слова. Но я мысленно повторил их дважды и трижды. Потому что, как говаривал мой бай Никола, кто мы ни есть и какие ни есть, у каждого из нас душа человеческая.

Часом позже я двинулся в обратный путь к Небет-тепе. Никола, хоть и чувствовал себя прескверно, вышел показать мне дорогу. Однако улица за улицей он все больше увлекался, шел со мной рядом и не хотел покидать.

Уже светало. Серое морозное небо низко нависало над нами. Улицы были по-прежнему тихи и еще более безлюдны, чем прежде. Внизу, в равнинной части города, тянулись турецкие колонны. Устало и сонно погромыхивали орудия от Небет-тепе.

«Не провожай меня дальше, довольно!» – сказал я после того, как бай Никола в очередной раз был принужден остановиться.

«Да ведь заплутаешь, мистер!» – догнав меня, возразил он.

«Но вот же холм, все время вверх, и я там!»

«Не знаешь ты наших улочек и переулков. Что твоя паутина… Не оставлю я тебя одного… Да и незачем мне теперь торопиться!»

Последние его слова не были для меня неожиданными. Они были начертаны на смущенной его физиономии, только прежде он не высказывал этого вслух. Неисповедима природа человеческая. Десять лет верности, мечтаний, стремлений – но при первом же столкновении с реальностью все наши иллюзии лопаются, как мыльный пузырь.

«Уж не бьешь ли ты отбой?» – рассмеялся я.

Нарочно бередил его рану.

«Вовсе нет», – воспротивился он.

А когда мы вышли наконец к заледеневшей, вымощенной булыжником улице, что вела к вершине холма, он, примиренно улыбаясь, сказал:

«Присказка есть, мистер: человек предполагает, а господь располагает! Вот и со мной так… Да и я, верно, тоже переменился… На себе-то не видать».

Полагаю, вам ясно, господа, что было у него на сердце. Но он стоически перенес удар. Даже упомянул о свадьбе – надо, мол, поспешить, чтобы и я, и весь эскадрон капитана Бураго могли быть у него гостями.

«Матушки мои! – воскликнул он, воодушевленный этой мыслью. – Такой пир закатим, чтобы навечно запомнился тот день, когда мы освободили Пловдив».

«Сначала надо освободить его! – попытался я спустить его с неба на землю. – Послушай, вон там, впереди, это не Хисар-капия? Так, кажется, называется?»

Он подтвердил. Желая предупредить дальнейшие возражения, я шагнул к нему и заключил в объятья.

«Ну, с богом! – сказал я. – И спасибо за все. Что касается свадьбы, ты только припаси вина. А драгун я приведу, не беспокойся».

Он крепко обнял меня, даже расцеловал в обе щеки. На глазах у него были слезы. Столько невзгод и опасностей пережито вместе, шутка ли! Такое не забывается.

Поднимаясь к Хисар-капии, я не стерпел и оглянулся, чтобы еще раз посмотреть на него. Он стоял, привалившись спиной к стене, – большое, темное пятно в серых предрассветных сумерках.

Я помахал рукой. Он лишь кивнул в ответ. И таким остался в моей памяти – с этим непроизвольным жестом прощания. Да, я и сейчас словно вижу его. И поднимаю бокал за его здоровье – и за свадьбу, на которой, увы, мне не пришлось побывать.

Когда я добрался до вершины холма, то более всего удивился тому, что никто не остановил меня, никто не крикнул «Стой!» В первую минуту я не только удивился, но даже струхнул. Уж не случилось ли беды?

В действительности же ничего не случилось и, как мне теперь ясно, иначе и быть не могло. Силы человеческие имеют предел, а пошли ведь уже вторые сутки, как драгуны сели в седла, – и вам уже известно, в каких переделках они с тех пор побывали. Особо следует упомянуть о кушаньях синьора Винченцо, не правда ли? И о подаренных им бутылках.

Итак, драгуны по-прежнему находились на Небет-тепе. Но кроме тех, кто оставался при раскаленных орудиях или по необходимости сидел на корточках под скалой, каждый отыскал себе укромное безветренное местечко. Обхватив обеими руками ружья, уронив голову на грудь, они были погружены в глубокий сон. Если бы не посапыванье да легкие облачка пара, можно было подумать, что сон их непробуден.

Я пошел искать Бураго. Увидел Глобу и худенького Ребиндера. Спросил у них, где капитан. Усталым жестом они указали на бараки, и я направился туда.

Вот они, уже близко. Докладывать мне, собственно, было не о чем, но мысль все время возвращалась к предложенному Сашей обмену. Я собирался сказать: «Весьма сожалею, что не воспользовался этой возможностью, Александр Петрович! Да и вас это освободило бы от многих осложнений!..» Естественно, мне хотелось рассказать и о Теменуге. Это было бы не слишком благородно с моей стороны, зато повеселило бы его.

С такими намерениями отворил я дверь в большой барак. Странное зрелище представилось мне… Здесь где-то есть набросок… – вспомнил Миллет и стал рыться в ворохе рисунков. – На нем выражены мои впечатления от той минуты, – как всегда, будто оправдываясь, проговорил он. – Странно, что-то не нахожу… Но не буду прерывать свой рассказ, лучше поведаю вам о том, что победители и побежденные, закутавшись кто во что сумел, привалились друг к другу спинами и храпели. Храпели так богатырски, что фонарь, выражаясь фигурально, качало из стороны в сторону. А духота! В воздухе стоял смешанный запах кожи, ракии, табака и пота. Нет, словами этого не передать! Я поскорей зажал нос. Но самое главное, что от прежнего напряжения не осталось и следа. Примиренные враги, скажете вы. Да. Я бы добавил лишь: просто люди, сморенные усталостью и сном. Люди на войне.

Бураго меж ними не было. Я нашел его в маленьком бараке. Съежившись в своей шинели, он прислонился к стене. Папаха надвинута на самые брови. Спит. Остальные тоже спали, и я несколько минут наблюдал за ними.

Прямо напротив Саши, уронив голову на плечо отца, спала Вета. Лицо ее и во сне хранило выражение счастья. Полураскрытые губки, слегка подрагивая, улыбались и что-то кому-то шептали. Убежден, что не вам, Фрэд, а ему, капитану Бураго, ее освободителю. Романтично, не правда ли? Должно быть, они беседовали перед тем, как уснуть. Я представлял себе, что испытывали вы: ведь она пренебрегла вами – привыкшим всегда и везде быть первым.

– В интересах благополучного завершения рассказа, Фрэнк, перестаньте фантазировать, – прервал его путешественник. Он давно уже не подавал голоса, и, видимо, терпение его подходило к концу.

– Почему фантазировать, друг мой? Ведь именно эти мысли возникли тогда у меня, и, поверьте, на то была причина. Я переводил взгляд с одного спящего на другого и дольше всего задержался на вас. Вы тоже спали, точно в такой же позе, в какой сидите сейчас, обхватив длинными руками колена. Только на лице было страдальческое выражение. Время от времени вы вздрагивали. Не из-за револьвера ли молоденькой поповпы? – спрашивал я себя. Либо же вам снится повар, виновник всех ваших злосчастий? И еще размышлял я над тем, в каком неприятном положении окажетесь вы утром, когда подойдет армия Гурко; какие это вызовет суждения и насмешки, какую всемирную рекламу могут сделать вам мои собратья – корреспонденты, жаждущие сенсациями такого рода внести разнообразие в известия с театра военных действий…

Следует, однако, добавить, что и другие мысли волновали меня, пока я прислушивался к пыхтенью и храпу. Я думал о том узле, который роковым образом затянулся, потому что вы угодили в плен… Я понимал капитана Бураго, от души сочувствовал ему. Он не знал, как ему поступить с вами. Воинский устав, как я уже говорил, запрещал ему отпустить вас. Но, с другой стороны, могли произойти дипломатические осложнения. Я вспомнил, как Александр Петрович негодующе воскликнул: «Неужели ваши англичане не могли удрать вместе со всеми?»

Удрать! В этом увидел я единственный разумный выход. Уподобившись Александру Македонскому, я взмахнул мечом, чтобы рассечь Гордиев узел, то бишь неслышно подошел к вам и осторожно тряхнул за плечо. Вы испуганно открыли глаза. О чем подумали вы – о том ли, что ожили былые кошмары? Но прежде чем вы успели произнести хоть звук, я знаком велел вам молчать, а затем указал на открытую дверь.

Вы догадливы, спору нет, – когда речь идет о спасении. Мгновенно поняли меня. И, возможно, подумали: «Свой своему поневоле брат…» Потому что на вашем лице заиграла весьма многозначительная, даже торжествующая улыбка. Вы вмиг разбудили своего слугу. А дальше – при том, какие длинные у вас ноги, – события развивались с головокружительной быстротой.

Все было ведь в точности так, не правда ли? Либо у вас опять имеются возражения? Нет? Слава всевышнему, наконец-то наши рассказы совпадают!

Итак, леди и джентльмены, шагая впереди своих пленников в вопиющем противоречии с воинским уставом, который ко мне, иностранному подданному, уверял я себя, отношения не имел, я довел их до дороги, ведущей к Хисар-капии, и сказал:

«Все время вниз и прямо! Если поспешите, то догоните какую-нибудь турецкую часть, они отступают на юг».

«На юг? – изумленно переспросил меня Фрэдди. – Вы хотите сказать – на восток?»

«Нет, на юг, – подтвердил я. – К горам».

Он умолк. В глубине глаз что-то шевельнулось. Ирония?! Я не мог поверить. Но теперь-то мне ясно, к кому она относилась.

«А вы, Миллет? – спросил он. – Последний вопрос: вы остаетесь с этими русскими или пойдете с нами?»

«Вы – с теми, я – с этими, – отвечал я. – Желаю вам счастливого пути!»

Я подождал, пока они исчезли за поворотом, и заторопился назад, в маленький барак. Ни часовые, ни спящие меня не заметили.

«Александр Петрович, – окликнул я капитана. – Саша! Важная новость!»

И сильно тряхнул его.

«Да проснись же ради бога!»

Еще не открыв глаза, он схватился за оружие.

«А-а, это ты?.. – проворчал он, узнав меня. – Для чего ты меня разбудил? Показать, что вернулся?»

«Я принес важную весть! Город очищен!»

«Очищен?!»

Вета и ее брат тоже проснулись, только поп и попадья продолжали храпеть на два голоса.

«Турок больше нет! Удирают! Удрали! – с жаром твердил я, втайне надеясь, что мне удастся скрыть мой недавний поступок. – Вся турецкая армия движется на юг, в горы!.. Все улепетывают! Мирные жители тоже!»

Не дождавшись, пока я кончу свои объяснения, Бураго схватил бинокль и кинулся к скалам. Я последовал за ним.

Уже совсем рассвело. Город, ночью казавшийся призрачным, теперь явственно расстилался перед нами в своей снежной пелерине. На улицах от ворот к воротам, пугливо озираясь, изредка перебегали одинокие фигурки. И лишь далеко на юге, где смутно вырисовывались очертания гор, можно было различить толпы отступающих турок.

«Но в таком случае… в таком случае, все идет, как надо!» – воскликнул Саша, отводя бинокле от глаз и вперив в меня сияющий взгляд. Брови, усики, лукавая и мужественная улыбка, которая так ему шла, – все его лицо выражало ликование.

«Ребята! Сюда! Все сюда! Поглядите на турок…» – зычно крикнул он.

Не знаю, разбудил ли их его голос, к которому тотчас присоединились голоса Глобы и вахмистра, либо причиной был колокольный звон, доносившийся к нам из города, но драгуны стали тут же подбегать. Они смотрели, дивились, показывали друг другу на удирающего неприятеля.

«Что же теперь-то? – недоумевали они. – Как же без неприятеля-то, ваше благородие?»

А один даже сказал:

«Прикажите, ваше благородие, – может, пустимся вдогонку?»

Меж тем одинокий колокол внизу, зазвонивший так своевременно, нашел себе сотоварищей, и снизу, из города, широкими волнами поднимался звон.

«Батюшки светы! Что же это?» – громче всех звучал голос Тимошки.

«Братушки небось! Кому ж еще быть?»

«Ясное дело, братушки! Ребята, это они с нами здороваются!» – раздавались вокруг счастливые голоса.

Первым крикнул ответное «ура» вахмистр. За ним – весь эскадрон.

Нестройные их крики или иная причина побудили Вету поспешить к нам – в первую минуту я над этим не задумался. Случайно оглянувшись, я увидел ее. Впереди бежал ее братишка. Он прыгал, корчил рожи, катался в снегу. Славный был мальчуган, не могу забыть его вздернутый насмешливый носик.

«Они убежали! Александр Петрович, они убежали!» – было первыми словами Веты.

«Да, да, вон они! – откликнулся Бураго. – Видите? Они отступают к горам». – Он взял ее за руку.

Она сощурилась, посмотрела вдаль. Потом вновь подняла к нему свои прекрасные глаза. – В них была тревога.

«Я об англичанах, Саша!» – сказала она.

Да, да, она назвала его Сашей. Вам ясно, как далеко увели их взгляды, которыми они обменивались.

«А что с ними? Они сбежали?»

Он огляделся вокруг, словно желая удостовериться, что их нет и среди драгун, потом небрежно передернул плечами.

«Пусть катятся ко всем чертям!»

Так бесславно закончился эпизод с вами, Фрэд. Поверьте, что я вздохнул с облегчением. Хотя вас, вероятно, еще поджидали многие приключения. Прежде чем перейти к заключительной части моего повествования, я бы с благодарностью послушал о них.

– Скажу сразу, никаких особенных приключений не было, – торопливо и даже, пожалуй, сердито проговорил наш путешественник.

История эта, видимо, уже успела ему наскучить. Он вынул часы и некоторое время молча смотрел на них.

– Знаете ли, который час? – произнес он наконец.

Было уже за полночь, но Карло наилучшим образом выразил общее мнение, сказав:

– Мы не двинемся с места, пока не дослушаем до конца!

Общество поддержало его, и Барнаби, хотя и против воли, продолжал:

– С тех пор как помню себя, здоровье никогда мне не изменяло, – сказал он. – Я закален и вынослив. Даже если со мной что и случалось, уверяю вас, я никогда не падал духом. Увы, на этот раз было иначе!..

Вижу, вы улыбаетесь, господа. На вашем месте я, вероятно, вел бы себя так же. Но слишком дорогой ценой заплатил я за свой аппетит. При одной мысли об угощении, которое поднес нам тот субъект, у меня начинались судороги… Бог мой, не странно ли, что я сам повествую о вещах, которые предпочел бы забыть. Но, кажется, мне не остается ничего другого, как изложить в нескольких словах дальнейшие события.

Присутствующий здесь мой спаситель (который явно ждет, чтобы я выказал ему свою благодарность) сказал о том, что он смотрел нам вслед, пока мы не скрылись из виду. Я с нетерпением ожидал этой минуты и, едва мы остались с Рэдфордом одни, буквально рухнул возле чьей-то ограды. Нет, не ограды. Помнится, то были ворота. Мы прислонились к ступеням, покрытым коркой льда. За воротами слышались шаги. Они то приближались, то отдалялись. И голоса слышались тоже. Кто-то переговаривался по-болгарски.

«Опасно здесь, сэр… – шепнул мне на ухо Рэдфорд. – Вдруг отворят… А мы без оружия…»

Я сознавал опасность, однако не в силах был шевельнуться.

«Еще минутку, – сказал я. – Пока совсем не рассветет, никто из них не рискнет выйти…»

Едва ли я убедил его, но он замолчал. Славный юноша был мой Рэдфорд. Несколько медлительный – и не только в физическом смысле. Тогда это было мне даже на руку.

Вдруг – хотя, возможно, и не вдруг, просто я прежде не замечал этого – раздался громкий звон. Как вы догадываетесь, звонили церковные колокола. Я не видел ни церкви, ни колоколен, ни клепал, но громкие удары раскалывали утро, заливали улицы сплошным гулом. И в довершение ко всему с вершины Небет-тепе донесся какой-то дикарский рев, разом напомнивший мне обо всех перенесенных нами страхах и унижениях.

«Вставай! – приказал я Рэдфорду. – Скорее, русские!»

Менее пострадавший, чем я, от кротонового угощения, Рэдфорд мгновенно вскочил на ноги и помог подняться мне. Поддерживая друг друга, мы бросились бежать по скользкой мостовой. Как мы бежали? Спотыкались ли, падали? Не помню. Помню только, что звон колоколов становился все оглушительней. Казалось, кто-то таким ужасным, варварским способом гонит дичь. Увы, в данном случае дичью были мы!

Спешу добавить, пока не выпустил из памяти, что во время этого безумного бега я видел вашего бай Николу, Фрэнк. При каких обстоятельствах? Вы сами догадываетесь! Заметив нас, бедняга юркнул в какой-то переулок, а мы, естественно, в другой. Чем ближе подходили мы к равнинной части города, тем большую следовало проявлять осторожность. Из домов уже выглядывали люди. Иные торопливо перебегали улицу. На одной площади я увидел толпу болгар. Вооруженных, уверяю вас. Под русскими знаменами. И еще какими-то. Зелеными, с эмблемой льва. Как я позже узнал, то были повстанческие знамена. Болгары готовились встречать русских. О небо! Где скрывались они до той поры? И куда девался тот страх, что, казалось мне, еще накануне сковывал весь город?!

Пока я, опираясь на Рэдфорда, переводил дух, я мог наблюдать из нашего укрытия за этой непрерывно разраставшейся толпой. По нетерпеливости ее, по ее ликованию все яснее становилось мне, что турки ушли безвозвратно. И что Сулейманова стратегия обрушилась, точно бумеранг, на них самих.