Текст книги "Современная болгарская повесть"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Владимир Зарев,Стефан Дичев,Иван Давидков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 33 страниц)

Я ехал молча, бай Никола позади меня шепотом переговаривался со священником. Я не сомневался, что речь шла о Теменуге – не знал ли батюшка ее, не увезли ли турки ее с собой? Я пытался вообразить себе незабываемую эту избранницу его сердца. В болгарках, доложу я вам, есть какое-то особое очарование – причудливая амальгама севера и юга: миловидность и сила, нежность и пылкость, робость и страстность…

– Э-э, Миллет! Вы проявляете такую осведомленность… Где в точности находится эта страна? – Мастерская вновь наполнилась веселыми возгласами, и оживленней всех звучал голос доктора: – Это весьма любопытно, господа! Даже с научной точки зрения! Да, да! Главное – с научной точки зрения!

Фрэнк только пожал плечами и продолжал:

– Итак, покачиваясь в седле, рисовал я в своем воображении возлюбленную бай Николы – присутствие поповны наделяло ее портрет живыми чертами. Я видел большие глаза, взгляд, заставлявший робеть; сильный стан, который не удавалось скрыть и полушубку. Даже неожиданное умение ездить верхом, заставившее драгун вдруг позабыть об опасности, что подстерегала их в лесу, – да, даже дерзкая эта езда каким-то образом добавлялась, чтобы создать образ любви, устоявшей перед годами разлуки!

Я и сам чувствую, что нарушаю в своем рассказе соотношение между мысленным и действительным. Но, право, одно заключено в другом, как рука в перчатке, и, предаваясь игре воображения, я всматривался во тьму, объезжал преграды обледенелых рисовых полей, коварных сугробов и пуще всего боялся наскочить на один из тех призраков, что фыркали и пыхтели рядом, подобно мне направляясь навстречу неизвестности. Иными словами, я тоже делал все, чтобы выйти невредимым из непомерно рискованного предприятия, за которое мы взялись.

Я имел глупость заранее объявить вам, что ни один из нас не поплатился жизнью. Так оно и было. Однако на каждом шагу подстерегали нас всякого рода неожиданности. Едва приблизились мы к засыпанному снегом лесу, едва Бураго предупредил нас, чтобы смотрели в оба, как пронзительный крик, даже не крик, а вопль разорвал тишину. Догадываетесь, кто кричал? Конечно, попадья. Драгун недостаточно крепко держал ее, и она плюхнулась в глубокий сугроб. Нет, она не расшиблась. Толстый тулуп служил ей надежной защитой. Но столько глоток испустили разом проклятья, что с трудом можно было услышать взволнованный голос священника.

«Да подымите же ее скорее, чего вы ждете!» – прозвучал нетерпеливый приказ капитана.

Однако засевшие в лесу турки уже обнаружили нас, и поднялась беспорядочная стрельба. Я увидел быстрые вспышки, сотни размытых туманом огоньков. Потом и с другого бока от нас затрещали выстрелы. Там тоже замерцала целая гирлянда огоньков. Не напоминает ли это вам Сциллу и Харибду? Но благодарение всевышнему – нас спасло недоразумение и… страх! Турки, вероятно, решили, что казачий полк, занявший их бивак, теперь разыскивает их в темноте, намереваясь атаковать. Мигающие огоньки поредели, начали отдаляться, предпочтя благоразумную дистанцию грозной неизвестности. Вновь простор звенел от выстрелов, но пули блуждали где-то в стороне, и осторожность была уже излишней. Мы мчались что было сил. Вскоре выстрелы остались позади, однако опасность не исчезла. Дверца мышеловки с шумом захлопнулась за нами. Не оставалось ничего иного, как двигаться вперед.

Меж тем туман рассеялся, и теперь нас окружала прозрачная ночь. С темного небосвода струили свет звезды. Снег фосфоресцировал. Чередуясь с телеграфными столбами, высились черные силуэты тополей. Вдали смутно угадывалось зарево пожара.

Мы выбрались на дорогу, что шла вдоль реки, и поскакали по ней, ожидая, что вот-вот нарвемся на прикрывающие турецкие части. Однако их либо не было вовсе, либо они попрятались, вспугнутые стрельбой. Порою мерещились нам впереди войсковые колонны противника. Позже навстречу полетел собачий лай; мы миновали чей-то разоренный хутор. И продолжали мчаться вперед – вдоль незамерзшей реки и ощетинившихся голых тополей, все дальше и дальше в неизвестность.

Драгуны уже не молчали. До меня долетали обрывки разговоров, шутки, перебранка. Уверяю вас, испытываешь очень странное, ни с чем не сравнимое чувство, когда воспринимаешь людей, не видя их лиц, а лишь слыша голоса, улавливая интонацию. Что волновало их? Мелкие, сиюминутные неприятности: у Фрола сползло седло; Дмитрию не терпелось по малой нужде, о чем он счел необходимым оповестить весь эскадрон; кто-то визгливым дискантом назойливо твердил, что у него обледенели сапоги. Но чаще всего слышалось:

«Эй, Иван, попадью-то крепко держишь, а? Смотри, не потеряй часом!»

И чей-то глубокий бас поспешно, словно только того и ждал, отзывался:

«Кабы ему не попадью, а поповну, он бы уж ее не выронил!»

Сознают ли они, думал я, размеры нашего безрассудства либо же просто притерпелись ко всему? Тогда как мой мозг не переставал анализировать и размышлять. От страха! Да, да, от страха! Ведь что намеревался совершить капитан Бураго? И на что достанет у него сил? Предположим, мы достигнем города. И даже войдем в него. Разве узкие его улочки безопасней, чем окружающая нас равнина? Быть может, Александр Петрович рассчитывает, что болгары, населяющие Пловдив, поднимут мятеж? Это вряд ли осуществимо. Армия Сулеймана вдвое, втрое превосходит численностью все население Пловдива, вместе взятое!

Вот какие мысли теснились в моей голове, пока мы мчались берегом Марицы в ту зимнюю ночь. Я пытался отгонять их, но они возвращались вновь и вновь, и, пожалуй, нет смысла долее занимать вас этим. Не стану говорить и о дальнейших препятствиях войсковых заграждениях, перестрелках, о беженцах, обозах, дезертирах… Опускаю все это… Час спустя из темноты выплыли какие-то строения.

– «Марата! Слава тебе господи! Привелось снова увидеть…» – воскликнул бай Никола, осеняя себя крестом.

Голос священника повторил это название, и голос маленького поповича также.

«Разве это не Пловдив?» – спросил я у Веты, поравнявшись с нею, – знаете, ведь ищешь любого повода.

Она обернулась, остановила на мне взгляд своих большущих глаз, в темноте казавшихся еще более черными, и сказала:

«Мараша – это квартал Пловдива…»

Пока она с волнением рассказывала мне о том, что населяют Марашу исключительно болгары, я различил по другую сторону от Веты силуэт капитана Бураго. Не оттого ли мы так долго не слышали его голоса? Мое вмешательство, видимо, подсказало ему, что следует предпринять.

«Подпоручик Зенкевич, где вы?» – позвал он, словно бы очнувшись.

«Здесь, капитан!» – тотчас откликнулся тот.

«Возьмите несколько человек и поезжайте вперед!.. На всякий случай!.. Выполняйте!»

«Но я не знаю города, господин капитан. И куда мы направляемся, тоже».

Бураго секунду-другую хранил молчание. Он тоже этого не знал.

«Где твой слуга, Фрэнк? – обратился он ко мне. – Пусть он поведет. К центру города! В самый центр!»

Бай Никола только того и ждал, я поспешил за ним. А когда наш разъезд обогнал эскадрон, когда мы углубились в улочки городской окраины, неожиданно обнаружилось, что с нами вместе находится и мальчик – сын священника. Высунувшись из-за спины Тимошки, нашего запевалы, он кричал своим тоненьким голоском:

«Прямо вдоль реки, потом налево! Налево, братушки, налево!»

Фрэд Барнаби только что подробно описывал нам Пловдив – свои впечатления и размышления о виденном и неувиденном. Я, к сожалению, ничего рассказать не могу, то есть не вообще о Пловдиве, а о той ночи. Все мои впечатления относятся к следующему дню, то есть к Пловдиву ликующему. Хотя и разграбленный, он весь был в знаменах и огнях. А при въезде нашем в город глаза различали лишь дома, обнесенные каменными оградами, – покосившиеся, приземистые на окраине и все более внушительные и высокие по мере того, как мы продвигались к центру.

Никто не обнаружил нас, пока мы не налетели на патруль.

«Именем Пророка, кто такие?» – закричали турки.

Бай Никола вместо ответа громко чертыхнулся, а один из драгун, не ожидая команды, вскинул ружье и выстрелил.

«Попал! Так ему и надо!» – ликовал попович.

В действительности же пуля никого не задела. Но патрульные обратились в бегство, открыв, так сказать, нам дорогу.

«Только город разбудят», – презрительно обронил Зенкевич.

Однако инцидент был не так уж безобиден, и вскоре мы убедились в этом. Прозвучали новые выстрелы, более далекие, но и слева и справа. Они как бы кольцом подступали к нам и не умолкали. Не служило ли это предупреждением всему гарнизону о том, что в город вступил вражеский разъезд?

«Взгляните туда… Видите свет?» – крикнул кто-то из наших.

«Не конак^[3] ли это, Николай?» – посыпались вопросы.

«Не знаю, братушки! – виновато отвечал мой слуга и растерянно обратился ко мне: – Я ведь десять уж лет, мистер… Может, тут давно все по-другому…»

Он не успел договорить, попович перебил его:

«Да это же дом консула!.. Греческого консула дом!»

Кто-то посоветовал спросить там дорогу, и тут же последовала команда Зенкевича:

«Стой! Стой!»

Пока мы стучались в окованные железом ворота, нас нагнал эскадрон.

«Что тут происходит?» – крикнул Бураго, на скаку осаживая своего коня.

Драгуны принялись наперебой объяснять, но подпоручик строго оборвал их – в конце концов, он командовал разъездом.

«Мы хотели спросить у кого-нибудь из жителей, где стоят главные силы турок, господин капитан!»

«Правильно, – сказал Бураго, одобрительно кивнув. Он любил это словцо, и сейчас повторил тоже: – Правильно, подпоручик!»

А я с горечью и насмешкой думал: для чего нам, собственно, знать, где их главные силы? Чтобы атаковать или обойти стороной?

Так или иначе, время было дорого. Мы постучались еще разок-другой, довольно громко, пока из-за двери не послышался робкий старческий голос:

«Кто там?»

Спрашивали по-турецки.

«Отопри!» – так же по-турецки отозвался бай Никола.

«Сперва скажите, по какому делу, эффенди. Его благородие консул изволит почивать».

«Изволит – не изволит, пускай подымается! И нету здесь больше никаких эффенди, слышишь? Город освобожден! Русские в Пловдиве, так своему консулу и передай!»

Бай Никола повторил последние слова по-русски, затем по-болгарски. Было нечто многозначительное, символическое не только в словах, но и в тоне, каким он произнес их.

Окованные ворота не отворились. Только послышался за ними чей-то шепот, блеснули в щели чьи-то глаза. Нас рассматривали, удостоверялись, правду ли мы сказали. Затем другой голос, тоже старческий, но холоднее и учтивее, произнес по-французски:

«Здесь находится консульство его величества короля Греции, господа. Следует уважать международное…»

«Мы хотим лишь узнать, где размещены турецкие силы?» – прервал его Александр Петрович.

«В мои обязанности не входит быть о сем осведомленным, – отвечал тот. – Тем не менее я позволю себе… А ваши силы многочисленны ли?» – перебил он сам себя, и в голосе его звучала не радость, не любопытство, а скорее страх.

«Конечно, многочисленны, – с улыбкой ответил Саша. – Нас целый эскадрон!»

Кто-то перевел его слова.

«Сколько, сказали вы?»

«Целый эскадрон, господин консул!» – давясь от смеха, повторил бай Никола, а за ним следом засмеялись драгуны. Признаюсь, я тоже засмеялся, хотя мне было совсем не до веселья.

Старик за воротами, дождавшись, когда мы утихнем, сказал:

«Именем Спасителя нашего Иисуса Христа послушайтесь моего совета, господа. Как можно скорее возвращайтесь туда, откуда пришли! Сюда прибыл собственной персоной главнокомандующий турецкой армией Сулейман-паша, понимаете ли? Он в ресторане, возле вокзала, созвал туда весь свой штаб. Поворачивайте назад, пока не поздно!»

Вот какой совет подал нам невидимка консул, и, если смотреть на вещи трезво, он был совершенно прав. Однако капитан Бураго услыхал из всей этой речи лишь то, что ему было нужно.

«В ресторане возле вокзала? – точно эхо повторил он. – Ну, ребята, видите, где прячется наш голубчик? Как же нам теперь узнать дорогу к вокзалу?»

Я оглянулся на Николу. Он беспомощно повел плечами – железную дорогу построили уже после его бегства из города. Священник и попадья в счет не шли – не уверен, слышали ли они вообще, о чем идет речь. Я поискал глазами их сына. Но еще прежде, чем я увидел его, прозвучал другой голос, неожиданный и оттого еще более удивительный – голос Веты.

«Если проехать Нижним кварталом, – проговорила она, – то мы выедем прямо к железной дороге, господин капитан. А она приведет нас к вокзалу».

«Правильно!» – тотчас согласился Бураго.

Даже ночь не сумела укрыть от наших взглядов, как обрадовался он ее сообразительности.

«По коням, братцы! – скомандовал он. – Указывайте дорогу, Елизавета Дмитриевна. На станцию! Куда Сулейман, туда и мы!»

Позвольте мне признаться: не дерзость поразила меня в его словах, я уже более или менее привык к ней. Поразила меня и – что таить? – кольнула завистью та близость, что успела возникнуть между двумя этими юными существами – благодаря этой ночи, безостановочной скачке, опасности, сердечному трепету… Но зачем мудрствовать? У моего бай Николы была одна пословица, удачнее для этого случая на подберешь: иному счастье – мать, иному – мачеха.

Ну-с, а покуда эскадрон скачет к вокзалу, не послушать ли нам Фрэда Барнаби? Пусть поведает нам, что в это время происходило у турок.

8

– Что там происходило?.. Гм! – Фрэд по своему обыкновению улыбался, но почему-то прятал глаза. – Мы сидели за столом и ужинали. Впрочем, «ужинали» слово не вполне подходящее. Вернее было бы сказать – набивали утробу. Сначала никто не произносил ни слова – так едят лишь истинно голодные люди. Но продолжалось это только до тех пор, пока не раздались первые выстрелы. Синьор Винченцо суетился возле стола, расточал улыбки, усиленно потчевал гостей. Стамо, болгарин-повар, о котором я уже упоминал, вносил одно кушанье за другим и, недовольно сопя, ставил на стол.

Мрачный, неприятный субъект. Глаза его исподтишка и, пожалуй, не слишком почтительно изучали нас – он явно забывал, кто он и кто мы. Нет, нет, Мишель, не смейтесь! Мне заранее известны ваши возражения: свобода, мол, равенство, братство! Боже правый, да когда же эти слова не были всего лишь словами? История с поваром – лишнее подтверждение тому, что между цивилизацией и дикостью – глубочайшая пропасть…

– Простите, что перебиваю вас, Фрэдди! Если говорить о вас и вашем приятеле Стамо – то здесь и впрямь возразить нечего. Но Сулейман – это ведь тоже цивилизация? – Миллет откровенно поддразнивал англичанина.

Барнаби только пожал плечами.

– Если вы все еще не уразумели, что налицо был, как выражаются юристы, преступный умысел… – сказал он.

– А как тогда назовете вы «керосиновую» стратегию турецкого главнокомандующего? Гуманной? Да? На ваш взгляд, предавать огню города и села – не преступление?

– Это совсем иное. Это и впрямь стратегия – возможно, неверная и в какой-то мере преступная, возможно, бесплодная, но все же стратегия, тогда как повар явно замышлял убийство.

– А что из чего проистекает, по-вашему, уже вопрос другой?

Мы напряженно следили за их спором. Чувствовалось, что узел этого двойного повествования вот-вот будет развязан. Но многое еще оставалось недосказанным. Карло не выдержал:

– Расскажите лучше, что было дальше! – взмолился он.

Общество дружно поддержало его.

– Я не должен был вмешиваться, но это было выше моих сил, – виновато проговорил Миллет. – Продолжайте, Фрэдди. Нет, нет, я молчу! Рассказывайте так, как вам все это представляется. К счастью, нравственные категории, о которых шел наш спор, вскоре превратились в категории житейские! Однако – вам слово!

– Мне остается только поблагодарить вас. Очень мило с вашей стороны, вы очень любезны… И все же позвольте сказать еще несколько слов о Стамо. Не скрою, леди и джентльмены, я ненавижу этого субъекта! Вы спросите: за что? Какая может быть связь между англичанином моего ранга и поваром-болгарином, чтобы я возненавидел его? В том-то и дело, что связь возникла, и связь роковая, предугаданная мною в первый же миг! Инстинкт, интуиция – назовите, как угодно.

Я вам опишу его: сухощавый, смуглолицый брюнет, вид хмурый, замкнутый. Взгляд, ощупывающий все и вся. Уши торчком. Меня не покидало ощущение, что он прислушивается к тому, о чем говорится за столом. И вдруг мелькнула мысль: уж не шпион ли он? Русский шпион?

Помню, как ни был мне антипатичен этот субъект, мысль показалась мне потешной. Я обернулся к доктору Джилу (который на этот раз явился не один, а вместе с розовой мисс Грей, сестрой милосердия) и спросил:

«Отчего, собственно говоря, этот повар оставил ваш лазарет?»

«По правде сказать, Фрэдди, я и сам толком не знаю, – отвечал Джил, вероятно удивленный проявленным мной интересом. – Помнится, у нас исчезли тогда кое-какие медикаменты, и мы были вынуждены обыскать младший персонал. По этой или по иной причине он оскорбился. Заявил: „Больше мне у вас делать нечего“. Я уговаривал его, убеждал – где в теперешние времена найдешь такого повара? Но он – ни в какую. Чудак. Синьор Винченцо, натурально, воспользовался случаем… Однако почему вы спрашиваете?»

«Да так… Действительно чудак… Не нравится мне что-то его физиономия. Будто сердит на весь мир…» – Я хотел придать разговору шутливый оборот.

Доктор не поддержал этого тона:

«Я слышал, он перед началом войны потерял всех своих близких… Быть может, вы знаете: здесь было восстание, потом резня…»

«Да, я знаю из газет…» – прервал я его с притворным безразличием, потому что много, слишком даже много читал об этой чудовищной истории и старался не думать о ней.

«Итак, завтра в полдень ваш лазарет снимается с места?» – обратился я к сестре милосердия, за которой усиленно ухаживал Валентин Бейкер. Мне не столько хотелось получить ответ, сколько поддразнить своего приятеля.

Мисс Грей ответила мне улыбкой и кивком головы.

«Ради сестер милосердия и мы с пашой, возможно, ускорим наше стратегическое отступление, – сказал я, подмигнув Валентину. – Направление – восток. Пункт назначения – Адрианополь. Никаких изменений не предвидится?»

«Я предпочла бы сразу вернуться домой, мистер Барнаби. Неужели вам не наскучило тут?»

Разговор велся по-английски. Зная, что главнокомандующий и его генералы не понимают нашего языка, мы чувствовали себя некими конспираторами. Но мне почему-то казалось, что один человек все же подслушивает нас: повар Стамо. Разумеется, сейчас я понимаю всю нелепость этого подозрения. Стамо был всего лишь тем, кем он был. Мое воображение преувеличивало его интеллект. Однако тогда я не спускал с него глаз. Наблюдал за тем, как он вносит очередное кушанье, как окидывает нас взглядом, будто пересчитывая, как ставит блюда на стол, и уши у него при этом оттопыриваются еще больше; как он неслышно пятится, а затем исчезает за дверью. «Какого дьявола? – думал я. – Неужели никто из них не придал значения тому, что повар этот – болгарин, да еще лишившийся семьи во время восстания?» Но мысли эти мелькнули и исчезли. И подобно всем, кто сидел за столом, я тоже тянулся к блюду, чтобы положить себе в тарелку очередное кушанье. Таков в тех странах обычай подавать на стол. Я налег на еду. Вошел во вкус. Выпил глоток вина. И, как и все, молча уступил ненасытному своему аппетиту.

Но тут-то и послышались ружейные залпы.

Сначала мы не придали им значения. Выстрелы были далекими, едва различимыми. Однако вскоре они умножились, стали громче. Перестав жевать, мы слушали и невольно переглядывались между собой.

«А-а!..» – произнес главнокомандующий. И немного погодя снова: «А!..» – И остался сидеть с разинутым ртом, словно так было лучше слышно.

«Это не русские, – затем уже уверенно объявил он. – Быть того не может!»

Два корпусных командира, ужинавшие с нами, поспешили с ним согласиться. Однако выстрелы не умолкали. Весь город, казалось, гудел от них.

«А вдруг опять облавы?» – тихо произнес доктор Джил, обращаясь, вероятно, к сестре милосердия, – та в ответ кивнула своей русой головкой. У этого моего соотечественника были довольно своеобразные убеждения. Наподобие ваших, Мишель. А возможно, он был квакером, не берусь судить. По окончании войны я узнал от мисс Грей, что все его симпатии были на стороне болгар, но он умел это скрывать.

«Сдается мне, русские штурмуют город, – произнес Бейкер, вставая из-за стола. Он отворил окно, и в залу хлынули ружейные залпы, еще более громкие и пугающие. – Вопрос лишь в том, где стреляют».

«Они! Это они! – заявил Сулейман так же уверенно, как только что утверждал обратное. – Трубить тревогу! Всем – к своим частям! Во имя Аллаха, отбейте их, окружите, уничтожьте!..» – с обычной горячностью командовал он.

«Во имя Аллаха! Во имя Аллаха!» – с этими восклицаниями корпусные командиры поспешили на улицу, вскочили на коней и в сопровождении адъютантов неправдоподобно быстро растаяли во тьме.

Я не знал, где стоят их части, в городе либо за его пределами, но они, видимо, это знали.

«Я выступаю!» – провозгласил Сулейман.

Выпученные его глаза сверкали, борода воинственно вздернулась, но в выражении лица была некая обреченность. Мы не спросили, куда вознамерился он выступать. Было ясно, что оставаться в бездействии он не мог.

Офицеры штаба ожидали его на улице. Прежде чем отбыть, главнокомандующий осведомился о намерениях Бейкер-паши.

«Я почитаю первым своим долгом проводить мисс Грей в лазарет, ваше высокопревосходительство, а затем – как вам будет угодно мне приказать».

«Машаллах! Машаллах!» – Сулейман просиял. Будучи сам кавалером высокого класса, он ценил подобные ответы. Но все это было для него лишь эпизодом. Подлинной его стихией был воинский долг.

«За мной!» – скомандовал он и пришпорил коня. Я подивился тому, что он не взмахнул саблей – столь решительный возглас должен сопровождаться и подобающим жестом.

«А мы, Фрэдди, проводим наших друзей, не так ли?» – обратился ко мне Валентин, когда главнокомандующий и его штаб скрылись из виду.

Я удостоверился в том, что Рэдфорд привел мою лошадь, и готовился уже сесть в седло, когда почувствовал вдруг резь в животе. В этом минутном спазме не было ничего необычного – напоминание об определенной физиологической потребности, и только. Но не мог же я сказать мисс Грей и доктору: «Подождите минутку, я сейчас». Вам известно, каковы мы, британцы, на этот счет. Я предпочел погрешить против истины:

«Я вынужден задержаться, необходимо окончить кое-какие дела. Тысяча извинений и до скорой встречи в Адрианополе!.. – И, кивнув своему другу, удивленному, но умеющему не выказать удивления, добавил: – Буду ждать вас здесь, паша».

Они отъехали, а я кинулся к синьору Винченцо, чтобы спросить о том местечке, название коего мы обычно произносим вполголоса.

Итальянец словно того и ждал:

«Конечно, конечно, синьор Барнаби! Налево! Нет, нет, еще раз налево. Это обычный, а дальше – более комфортабельный», – он кричал и взмахивал руками. Преувеличенная его любезность привела меня в такое замешательство, что спазм прекратился. Тем не менее я направился «налево» и «еще раз налево». Дорогой увидал я Стамо, выходившего из какой-то двери. Взгляд его поразил меня неприкрытой враждебностью. Мне показалось, что он хотел что-то сказать, но вместо этого отпрянул и скрылся в глубине темного коридора.

«Эй, в чем дело? – по-турецки крикнул я ему вслед. И, так как он не отозвался, крикнул еще громче: – Поди сюда!»

В ответ послышался какой-то скрип. Стук. В коридор ворвалась струя холодного воздуха.

«Ты почему не отвечаешь? Я тебе велел подойти! – гаркнул я. – Рэдфорд, приведи сюда этого мерзавца!»

Мой слуга не торопясь зашагал за болгарином.

«Пс-ст, пс-ст! – подзывал он. Не знаю, где он приобрел подобную привычку, но я по этому звуку могу отличить его из тысячи верноподданных ее величества: – Пс-ст! Пс-ст! Сюда! Эй ты, поди сюда!» – доносился его голос.

Однако болгарин упорно не отвечал. Как выяснилось позже, его давно уже и след простыл.

«Удрал, сэр!.. Вылез в окно и скрылся», – невозмутимо доложил Рэдфорд, когда я вошел вслед за ним в какую-то каморку, похожую на чулан.

Признаюсь, именно этого я и ожидал, и теперь испытывал некое удовлетворение оттого, что мои подозрения подтвердились. Рэдфорд вынул пистолет и, высунувшись в окно, два-три раза выстрелил. На всякий случай и для порядка, как принято говорить. Ведь у нас все же общие предки с немцами, не правда ли?

Его выстрелы слились с теми, что раздавались в городе.

«Мам-ма миа!.. Что случилось, синьор Барнаби?» – кинулся к нам содержатель ресторана.

«Ваш повар – русский шпион!» – с досадой отвечал я. Он в ужасе отпрянул. Я испугался, что его хватит удар, но зрение уверило меня, что он проживет еще долгие годы.

«Нет! Нет!.. – восклицал он, ограждая себя от моих подозрений. – Ведь он перешел ко мне от доктора Джила!»

«Это лишь подтверждает мои слова. Вначале он действовал там, потом здесь… Это его комната?»

«Комната? Его комната?.. Да, тут он ночует… ночевал…»

Я осмотрелся. Все раскидано. Из сундука в углу торчало платье. Видно было, что он торопился.

Я заглянул в сундук. Не стану говорить, каким запахом пахнуло на меня. Достаточно будет, если вы узнаете… Что, по-вашему, я обнаружил там? Нет, нет, Фрэнк, не говорите! – предупредил он нашего хозяина, который с трудом сдерживал смех.

– Думаю… Нет, я уверена! Тайный шифр! Да? – первой, разумеется, отозвалась Элизабет Американская. Ее мозг работал так же быстро, как и воображение. – Неужели нет? Вы же сами сказали: «русский шпион»! – настаивала она, увидав на лице путешественника какую-то неопределенную улыбку.

– К сожалению, нет… – отвечал он. – Кто следующий?

Предположения были самые различные: верительные грамоты, похищенные военные карты, оружие. Но Фрэд Барнаби тряс головой.

– Я тоже ожидал чего-либо в этом роде, – проговорил он наконец. – А на дне сундука валялось лишь несколько пузырьков.

– Пузырьков?!

– Да, представьте себе. Украденных в лазарете.

– Тем более! Значит, он действительно шпион? – заволновались гости.

– Быть может, болгарин сам был болен либо кто-нибудь из его близких? – только Мишель попытался найти ему оправдание. Но быстро спохватился, что все родные Стамо погибли, и от этой мысли у Мишеля расширились зрачки, и он произнес необычно громким голосом: – Постойте, Барнаби! В пузырьках был яд?

– Да, яд, дорогой мой, именно. Вы угадали! На каждой этикетке череп и кости, а ниже надпись: «Кротоновое масло».

– Кротоновое масло?! – вскричал доктор Паскье. Он даже подскочил от изумления. – Вы действительно прочитали «кротоновое масло», Барнаби?.. В больших дозах это действительно яд, но медики его употребляют как… – он, не договорив, засмеялся. – Рассказывайте же! Продолжайте, бога ради, дорогой вы наш несчастливец! Теперь я понимаю недавние ваши колебания…

Однако колебания Фрэда еще не вовсе исчезли. Он помрачнел, что-то невнятно пробурчал, но затем глаза его вновь заулыбались.

– Беда в том, – сказал он, обводя нас взглядом, – что свойства кротонового масла были мне неведомы. Поставьте себя на мое место! Эти черепа и кости! Я не из трусливого десятка, мне случалось смотреть смерти в глаза, но на этот раз, поверьте, я дрожал как в ознобе. Вдруг русские поручили этому субъекту отравить нас? Подумайте, разве не казалось это наиболее вероятным?

– Не слишком ли далеко увлекла вас фантазия? – остановил его Фрэнк. – Русские «поручили»! Кто же? Не Гурко ли? И загодя определил его на службу в роскошную ресторацию синьора Винченцо. Иными словами, генерал был заранее осведомлен о том, что вы там будете совещаться. Отчего бы не предположить самое естественное, Фрэдди? Что этот болгарин всем своим существом ненавидел убийц своих родных и близких? И вообще убийц в более широком смысле. Что он был одержим жаждой мести?

– Да, но при чем тут я?

– Он подвел вас под общий знаменатель! Ведь, кажется, так говорится в математике: под общий знаменатель.

– Нет, нет, господа! Пожалуйста, не отвлекайтесь больше! Рассказывайте, что было дальше! – настаивал доктор Паскье.

– Я пока молчу. Слово имеет Фрэдди! – Миллет обернулся к путешественнику, жестом приглашая его продолжать.

– Да, я все еще имею слово, – трагическим тоном подтвердил Барнаби. – И вынужден идти дальше. Назад пути нет, мосты, как гласит поговорка, сожжены. Но прежде наполните мой бокал. Нет-нет, я предпочитаю виски, Фрэнк. Благодарю вас, достаточно… – И, осушив бокал, он возобновил прерванный рассказ: – Признаюсь, что с этого мгновения все прочее перестало интересовать меня. Даже прогремевший вблизи нестройный ружейный залп, похоже, со станции, где были сосредоточены части, которым предстояло утром отправиться в Адрианополь. Даже бесчисленные выстрелы, прокатившиеся по вокзальной площади и соседним улицам. Разумеется, я мог пойти, возглавить, организовать оборону. Мог прославить себя, и вся мировая пресса повторяла бы мое имя. Но я был занят тогда лишь тем, что происходило во мне. Прежний спазм повторился, я почувствовал острую резь в животе. Сомнений не было: я отравлен. Я, Валентин Бейкер, Сулейман, все, включая розовую мисс Грей, – все, кто с такой жадностью поглощали аппетитные кушанья, приготовленные поваром синьора Винченцо.

– Лошадей! – приказал я Рэдфорду. – В лазарет, немедля!

Секундой позже я понял, что лошадей у нас больше нет. Усатые аскеры, защитники истинной веры, столь примерно охранявшие нас весь вечер, удрали и угнали лошадей неизвестно куда.

– Разыскивать бесполезно, Рэдфорд, – остановил я своего слугу, уразумев сию горькую истину. – Нам остается лишь бежать отсюда… И как можно скорее! Бога ради, скорее! Но как отыскать лазарет – одному богу известно!

Обхватив живот руками, я, как безумный, кинулся бежать по темным пловдивским улочкам. Позади меня бежал Рэдфорд, еще не сознававший, что находится в таком же трагическом положении, как и я.

9

– Что вы скажете, Фрэдди, если я предоставлю вам отыскивать лазарет доктора Джила и возвращу наших слушателей к эскадрону? То бишь расскажу о том, что случилось до того решающего мгновения, когда мы познакомились с вами. – Фрэнк воспользовался возникшей паузой. – Вы согласны на небольшую передышку, не правда ли? Благодарю вас! – И, удобней расположившись на стуле, он продолжал: – Знаете ли, Фрэдди, ваш рассказ разъяснил мне одно обстоятельство, без которого трудно было понять все происшедшее. Я говорю о выстрелах, леди и джентльмены. Видимо, таково обыкновение у османов: стоит пальнуть одному, как обязательно выстрелит стоящий рядом, за ним третий, десятый, сотый! Добавьте к этому ночную тьму, суматоху, страх. Не возникни среди турок паника, мы бы, несомненно, захватили в плен Сулеймана вместе с его штабом. Однако возымело бы это последствия, которые решительно приблизили бы конец войны? Сомневаюсь. Представьте себе на миг, что в ту ночь Сулейман-паша попал бы в руки капитана Бураго. Султан на следующий же день назначил бы нового командующего западной турецкой армией – человека, уж во всяком случае, с нормальным воображением. Но случилось так, что беспорядочная стрельба, поднятая, турками, нежданно-негаданно спугнула их самих и, когда мы приблизились к железнодорожной станции, сосредоточенные там части уже обратились в бегство. Железнодорожные служащие тоже куда-то попрятались. Только постукивал кинутый всеми телеграф, принимая очередной приказ Сераскера (так у турок называется военное министерство, – пояснил Барнаби, обращаясь главным образом к дамам). По счастью, один из драгун понимал азбуку Морзе, телеграмма была нешифрованной, он оторвал кусок ленты и прочитал: