Текст книги "Современная болгарская повесть"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Владимир Зарев,Стефан Дичев,Иван Давидков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 33 страниц)

– Да, – искренне ответила я. – Спасибо за предупреждение, хотя, честно говоря, ваши слова меня несколько обескуражили.

– Ни в коем случае! – бодро прервал меня директор. – Начинайте учебный год спокойно, покажите все, на что вы способны. Если встретятся трудности, обратитесь к Кирановой. Она с удовольствием вам поможет. И Андреева тоже, разумеется.

Вечером я еле дождалась Михаила, чтобы рассказать об испытании, которому подверглась в кабинете директора.

– Э, он правильно сделал, что выложил тебе все как есть, – подумав, высказал свое мнение Михаил. – Похоже, тебе предстоит нелегкий год. Но для меня самое важное – чтобы ты осталась такой, какая есть. А теперь давай сходим «к нам», хочешь?

Ходить по недостроенному дому не разрешалось, но строители нас уже знали. Наша квартирка на седьмом этаже была не заперта, и на голом бетонном полу еще виднелись следы нашего последнего посещения. Прислонившись к шершавой стене, я, в который уже раз, расставила столы, книжные шкафы, кровати, оборудовала уголок для детских игрушек.

– Скорей! – тревожный голос Михаила заставил меня вздрогнуть. – Иди сюда скорее!

Чего только я не вообразила себе за те считанные мгновенья, пока бежала через переднюю! Даже оголенный кабель, обвившийся вокруг руки Михаила. Оказалось – пустили воду. Напрягая изогнутую никелированную шейку, кран выталкивал в раковину тонкую ржавую струйку. Мы тут же напились. Вода была чудесная, она скрипела на зубах и превращалась в смех.

Внизу на лестнице нас догнал мастер. Он спускался с крыши, и от его спецовки пахло ветром.

– Еще месяц. Настелим паркет, и готово.

Толстые пальцы мастера порылись в Михаиловых сигаретах и выбрали самую мягкую.

– В вашу квартиру я пошлю одного парнишку, Каменчо. Для инженера, скажу, Каменчо, настелишь паркет поплотней, чтоб не скрипел. Ступишь, сердце порадуется. Вообще-то мы норму гоним, но для вас я распоряжусь.

Во дворе на веревке, протянутой между лесами, какая-то женщина развешивала белье.

– Поди сюда, Василка, познакомься, – окликнул ее мастер. – Мы с женой все по новым стройкам слоняемся. Никак не получим своего жилья. Да иди же сюда, Василка!

Женщина, не улыбаясь, протянула мне влажную руку. За ней на веревке, натянутой между лесами, покачивались мокрые брюки с вывороченными карманами и голубой детсадовский халатик.

– Ходил уж я, нельзя сказать, что не ходил, – продолжал рассказывать о своей беде мастер, подгоняемый настойчивым взглядом жены. – Повсюду ходил, одни обещания. Возьму вот брошу все и уеду. Не смотри на меня так, Василка. Третьего дня я в горсовете так прямо и сказал: если б, говорю, я мяч гонял, вы бы уж сто раз меня прописали.

– Йордан… – осторожно прервала его жена.

– А ты в горком сходи, – посоветовал Михаил. – Прежде всего туда надо было пойти.

Мастер переглянулся с женой.

– Да я и пойду. Вот завтра, как кончим, вымоюсь и схожу.

Пересекая площадь, я обернулась. Наш дом прозрел. За чужим окном, в чужой комнате мягко и трепетно горела керосиновая лампа мастера.

6

Свои первый школьный день я обдумала еще тогда, в середине августа. Не было у меня первого школьного дня – был первый школьный вечер…

Как потом рассказывали мне мои ученики, я испуганно остановилась у дверей, и все решили, что я новая студентка. К доске я кинулась, а когда добралась до кафедры, кто-то шепнул:

– Ну уж…

Спас меня опоздавший. Он топтался на пороге, и на большом пальце у него висели мотоциклетные очки. Под подбородком из выреза джемпера торчала тетрадь. Наверное, сунул туда, чтобы не мять в кармане или уберечь от ветра.

– Можно сесть?

Я строго ответила:

– Нет!

Так отвечали когда-то мои учителя, и я очень хотела быть похожей на них. А он, верно, торопился на этот первый урок, наказывал жене купить ему тетради, пересекал улицы на красный свет, бегом поднимался по лестнице. Но всего этого я тогда еще не знала.

Опоздавший вышел.

Я думала начать с Ботева. Приготовила красивые, гладкие фразы, но в голове у меня вертелась лишь одна строфа из «Хаджи Димитра» – больше ничего. В университете нас готовят ко всему на свете, но только не к первому уроку. Ученики, взрослые мужчины, смотрели на меня и ждали. Тетради казались странно маленькими и слишком белыми в их больших черных руках. И тогда мне в голову пришло самое глупое – я велела им надписать тетради. Ученики склонили головы, а я, спасшись от их взглядов, быстрым движением проверила, хорошо ли у меня сзади застегнута молния. Затем я прошлась между рядами. Воздух над партами был гораздо теплее, чем около доски, и я сразу же почувствовала, как насыщен он запахом горячего железа, влажного угля, бензина, машинного масла – всего того, к чему еще час назад прикасались руки моих взрослых учеников. Это было дыхание моей I «б» группы.

Я тихонько шла между рядами, наклоняясь над тетрадями, чтобы уже сейчас узнать их имена. И вдруг увидела нечто невероятное – седеющий мужчина с третьей парты, надписывая тетрадку, употребил… «ять»…

А я еще хотела говорить о Ботеве! Пришлось начинать с «ятя». Я объясняла, писала, мел скрипел у меня на зубах, а когда обернулась, ученики устало смотрели на меня, а тетрадки у них были открыты уже на четвертой странице. Двое на последней парте спали, прислонив головы к стене.

Итак, из моего опрометчивого решения с первого урока запомнить фамилии всех учеников ничего не получилось. У меня даже не осталось времени проверить их по списку. Запомнила я только лицо седоволосого с третьей парты. Поняв, что объяснять про «ять» я начала из-за него, он покраснел, на бритых щеках у него выступили два смешных алых пятна, и весь урок он старался не встречаться со мной взглядом. Запомнила я и другое – на этом первом уроке мои взрослые ученики скованно склонялись над белыми страницами, словно их руки, привыкшие к важной и трудной работе, не могли найти меру силы, необходимой для легкого движения карандаша по бумаге. От напряжения некоторые совсем по-детски шевелили губами. Я смотрела на их седеющие виски, и внезапно меня охватил страх: в этой школе наука не будет похожа на дорогу вперед, здесь она будет возвращением к тем далеким годам, которые все эти люди когда-то упустили. Я не имела права ошибаться. У них не было времени ни на одну мою ошибку.

Я продолжала диктовать. Учащиеся еще не знали моего голоса и не могли уловить, как он изменился. Иначе они тут же поняли бы, что их преподавательница перепугана.

За открытым окном догорал закат, медленный, придавленный заводским дымом, стелившимся над солнцем. Пыль теплоэлектростанций тяжко плыла над посеревшими крышами.

– Можно мне выйти на минутку?

Он стоял у зеленой полосы висящих на стене ватников, крупный, темнобровый, в руке его поблескивала цепочка с ключом. Меня удивило, как это я до сих пор его не заметила.

– Грузовик у меня внизу, – объяснил он. – Мы с напарником сговорились, что он зайдет, возьмет у меня ключи. Я мигом.

Шофер и правда вернулся очень скоро, но наверняка закурил на ходу и несколько раз успел затянуться, потому что, когда он вошел, от одежды его, кроме бензина, пахло еще и табаком.

«Вначале вам всегда будет казаться, что звонок раздается неожиданно», – предупреждал нас в университете методист. Так и случилось. Сдавленное дребезжание прервало меня на полуслове. Я ело успела закончить фразу и, не знаю уж зачем, брякнула, словно дикторша с телевидения:

– Спасибо за внимание…

В коридоре меня догнала старая учительница болгарского языка. В руках у нее был букет желтых астр с въевшейся в лепестки сажей.

– Ну как, обошлось?

Так спрашивают человека, только что выбравшегося из реки.

– Я вас искала перед уроком, хотела предупредить, если кто опоздает, не прогоняйте. Некоторые приезжают издалека. – Ее черные глаза печально улыбались мне из морщин.

Поднимаясь по лестнице в учительскую, она задохнулась. Я протянула руку – ее пальцы, как и мои, были шершавые от меловой пыли.

Только вечером, ступая по плюшевой дорожке в коридоре гостиницы, я вспомнила, что сегодня ни разу не подумала о Михаиле. Потом, когда мы ужинали хлебом и остывшими котлетами, разложив их на неустойчивом трехногом столике, я призналась ему в этом, но Михаил только засмеялся. Что-то с ним происходит, вот уже несколько дней на все мои вопросы он отвечает шутками, и это меня пугает. Я давно заметила, что он, когда хочет остаться наедине со своими мыслями, словно расставляет между нами пеструю японскую ширмочку шуток, из-за которой я могу только слушать его, не видя его лица. Но в этот вечер Михаил потерял всякое чувство меры. Я готова была взорваться и с трудом сдержалась. Ведь если не считать нашей жизни в палатке, сейчас мы впервые жили под одной крышей, а под крышей, пусть даже и гостиничной, слова теряют свою легкость и с ними нужно обращаться осторожно.

– Ты будешь спать? – спросил он и повернул желтый круг ночной лампы к своей кровати.

Из-под полуопущенных век я видела, как Михаил открыл учебник геодезии и окончательно забыл про меня.

Не знаю, стоит ли обдумывать минувший день. Плохой день нет смысла переживать заново, а хороший все равно невозможно восстановить в его подлинной красоте.

На путях, под самыми окнами, маневрировал товарный поезд. Живя здесь, я обнаружила, что в паровозных гудках нет ни одного лишнего звука, каждый сигнал – или приказ, или какое-то очень важное слово, от которого зависит весь рейс… Кровать Михаила скрипнула. Не открывая глаз, по мягкому целлулоидному стуку я догадалась, что это упала его счетная линейка. Как же я до сих пор не поняла? В жизни Михаила происходит нечто чрезвычайно важное, и это нечто он скрывает от меня, потому что страшится его исхода. Я вскочила с кровати, нарочно быстро, чтобы не дать ему развернуть свою пеструю японскую ширмочку.

Учебник прикладной геодезии был раскрыт на главе о проходке туннелей…

Я без обиняков спрашиваю:

– Когда начнете?

– Завтра, – отвечает Михаил.

– Туннель будет длинный?

– Длинный. От рудника в Рыбном долу до участка Шахта четыре. А что?

Михаил закрывает учебник и встает. Он на целую голову выше меня, и сейчас я вижу только смуглую пульсирующую ямку между отворотами пижамы.

– Это будет туннель по трехрадиусной кривой, но тебе нечего бояться.

Я не прерывала. Позволила ему отвести меня в кровать и укутать одеялом до самого подбородка. Михаил утешал меня, словно я плакала, повторяя, что тысячи инженеров строили туннели по трехрадиусной кривой и что, если проект правилен, обе части туннеля обязательно должны соединиться под землей в точно определенном месте.

– Случается иногда горизонтальное или вертикальное несовпадение, но ведь, если проект правильный, такого не может быть, верно?

– Верно, – ответила я, потому что всем своим напряженным сердцем чувствовала – Михаил нуждается именно в этом слове и, успокаивая меня, прежде всего избавляется от своего собственного страха. Еще в студенческие годы, когда перед экзаменами нужно было подбодрить Марию, я заметила, что ничто так не успокаивает встревоженного человека, как необходимость кого-то утешить. Поэтому я рассказала Михаилу о страхе, который испытала сегодня в классе. Рассказала очень подробно и откровенно: как-никак и женщина и мне можно не скрывать свою слабость.

7

Сегодня директор роздал руководителям групп журналы. Вручал он их торжественно, как вручают судовые документы уходящим в плавание капитанам.

Вот когда мне действительно удалось запомнить фамилии некоторых моих учеников. Чего только не писала я против них в графе «профессия»: слесарь, кочегар, шахтер – все названия, которые носит суровый мужской труд, день и ночь гремящий металлом и наполняющий вагоны Сортировочной токарными станками в сосновых ящиках, листами корабельного железа и углем, пахнущим земными глубинами.

Оказалось, что седого мужчину с третьей парты зовут Филипп.

– Филипп Николов, – назвал он себя, когда, поймав мой взгляд, поднялся из-за парты быстрым солдатским движением. – По профессии шахтер.

Запомнила я и имя шофера, который на первом уроке просил разрешения выйти.

– Семо Влычков. Шофер на Металлургическом комбинате, – громко произнес он и тут же добавил: – Шофер первого класса.

Я записывала и в то же время внимательно разглядывала учеников. И очень скоро сама уже умела отличать шахтеров от всех остальных. У них верхняя половина лба, защищенная во время работы козырьком каски, была очень белой, поднимались они из-за парты медленнее других, а в плечах таилась особая сдержанная сила.

– Иван Дочев, шахтер с Шахты четыре, горноспасатель.

– Костадин Костадинов, вальцовщик на Металлургическом комбинате, – глуховато проговорил худощавый белокурый юноша с последней парты.

Когда очередь дошла до сидевшего у окна мужчины средних лет, он только слегка приподнялся, осветив угол своей белой рубашкой, и, дождавшись тишины, отчетливо, чтобы всем было слышно, произнес:

– Димитр Инджезов. По профессии разрушитель.

Моя ручка замерла сама собой. Я подняла глаза и увидела, что все головы тоже обернулись назад. Димитр Инджезов сел. Ясно, ему хотелось только одного – поразить нас, и, надо признать, он своего добился.

Я растерялась, не зная, что сказать, и хорошо, что Филипп заполнил паузу мудрой и утешительной сентенцией:

– Э, мир широк, каких только занятий не встретишь.

Все же графа против имени Димитра Инджезова осталась незаполненной. Директор приказал: «Всех, кто работает не по специальности, вон!» Я решила, что непременно проверю, что это за такая профессия – разрушитель.

– Стоилчо Антов, плотник в стройуправлении.

Круглые голубые глаза услужливо заулыбались мне с первой парты и вдруг торопливо замигали, словно защищаясь от летящих стружек. На широких плечах беспокойно ерзала голова, готовая в любую минуту повернуться туда, откуда раздастся хотя бы малейший шум. Темя у плотника уже просвечивало, а над ушами еще вились редкие кудряшки, невольно наводящие на мысль о быстротекущих годах.

Последние два урока были у меня в III «г» группе. Там большинство учеников – шоферы, и пишут они мелко и неровно, словно заполняют путевки. До меня с ними занималась Андреева, очень хороший, как видно, педагог, я угадывала это по многим приметам и слегка побаивалась за себя. Наверное, неправильно менять преподавателя в группе. Это всегда заметно. Как, например, заметно, что здание университета начато одним архитектором, а закончено другим. Когда я через несколько дней поставила в III «г» первую двойку, вся группа несколько минут смотрела на меня с обидой и нескрываемой враждебностью. Я знала, что кажусь им злой и несправедливой, что они разочарованно сравнивают меня со своей прежней преподавательницей и что отныне мне не раз придется воевать с их воспоминаниями о «широкой артистичной душе» Андреевой, как иронически охарактеризовала ее Киранова.

На перемене я дежурила на верхнем этаже. Перемены здесь тихие. Мужчины курят, столпившись у зеленых, расставленных по углам ящиков с песком, и негромко беседуют. В шахтах курить не разрешается из-за рудничного газа, и потому шахтеры – самые яростные курильщики из всех, кого я знаю. Затягиваются они так жадно, что на щеках образуются ямы. Из кабинета истории вышел Тодоров. В руках у него была свернутая карта, похожая на копье римского легионера. Я знала, стоит ему оказаться рядом со мной, как обязательно услышу шепот.

– Видела? – Тодоров, похоже, не признавал другой тональности для своего голоса, кроме шепота. – Обернись назад, только осторожно. Вон тот высокий, под портретом Паисия, и есть любовник Весы Жиковой.

Я не обернулась. Я была похожа на человека, которому в кучке миндаля случайно попалось горькое зернышко, а он не может его выплюнуть, потому что вокруг люди. Больше того, он вынужден проглотить его, не переставая улыбаться. Тодоров, выставив свое римское копье, пошел дальше, шептаться с кем-нибудь другим. Я не обернулась. Гадкое слово жгло мозг. Но, если вдуматься, разве слова могут быть гадкими? В университете нас научили определять корни и окончания слов, выяснять их происхождение и по удивительным, как сказки, законам угадывать века и пути их движения.

Любовник… Наверное, когда-то это слово было нежным и красивым, оно заставляло славянок опускать светлые глаза и алой кровью забивало мочки ушей. Потом слово состарилось, его правда выветрилась и исчезла, потому что мы, люди, погубили ее своим нечистым шепотом. Кто-то умный первым почувствовал это и придумал новое слово – любимый. С детских лет всяческие таблички учат нас: «Берегите лес!», «Берегите траву!» А слова?

– Вас директор зовет! – Нянечка смотрит на меня таинственно, не мигая. – Найди, говорит, новенькую по болгарскому и скажи, пусть идет ко мне. Сразу же.

Директор грыз фисташки, и круглая пепельница на его столе была заполнена белесыми лодочками скорлупок.

– Звонили из Отдела народного образования. Присылают нам из Софии исключенного.

Он покончил с фисташками и, говоря, сцепил пальцы лежавших на столе рук. Со стороны могло показаться, что директор меня умоляет.

– Возьмите его к себе в группу. Вам, как молодому педагогу, это будет очень полезно.

– Хорошо, – сказала я, потому что даже не представляла себе, что можно ответить как-нибудь иначе.

После уроков красивая математичка подождала меня, чтобы вместе идти домой. Она спросила, не слишком ли широк каракулевый воротник ее нового пальто. И разумеется, даже не дослушала ответа. На улице она сунула свою мягкую руку мне под локоть.

– Вы до сих пор живете в гостинице? Мы тоже когда-то просидели там целый месяц. Дороговато. А почему вы не поехали в Пловдив?

Для этой женщины нет никаких тайн.

– В гостинице ведь не разрешают стирать? Приходите ко мне. У меня «Рига» с центрифугой.

И, разнеженная собственной добротой, пообещала мне также горячую воду, таз, веревку и прищепки. Не сказала только одного – адреса. А я уже четыре раза стирала у нашей химички, той самой, которую Тодоров назвал «змеей».

Химичка жила в низеньком флигельке, в самом углу большого, полного ребятишек двора. Комната у нее чистая, на окнах кружевные занавески. На столе стопка книг. Над узкой кроватью – фотография мужчины в летном шлеме. Пока я осторожно, стараясь не брызгать, стирала, она что-то читала, и я, подымая голову, видела ее темно-русые, посеребренные на висках волосы. Даже не пыталась подкраситься. Потом я во дворе развешивала белье, и откуда-то выскочил хозяин, подвижный старичок с шахтерским значком на фуражке. Засуетился, подтянул потуже проволоку и несколько раз назвал нас «девушки». Скрестив на груди руки, преподавательница химии смотрела на меня и грустно улыбалась.

У гостиницы красивая математичка протянула мне свои мягкие пальчики и еще раз спросила:

– Так вы придете?

Я не ответила.

Дежурная разложила сегодняшнюю почту за своим стеклянным оконцем. Я издалека узнала бледный мамин карандаш. И вдруг с необычайной остротой захотела иметь наконец свой собственный почтовый ящик.

8

Инженер Харизанов все еще не составил окончательного расписания. Так получилось, что три дня подряд у меня не было занятий в моей группе, и, прежде чем я увидела новенького, из Софии прибыл пакет с его характеристикой. Исключен за кражу золота!

Новенький сел на свободное место рядом с Иваном Дочевым, горноспасателем. Худенький, в ученической куртке, наверное купленной матерью в софийском магазине.

Опять я забыла захватить мел. Руки мои упорно не желали привыкать к этой пыльной учительской обязанности. Плотник Стоилчо Антов со своей стратегической первой парты тут же заметил упущение и выскочил с легкостью, неожиданной для его большого тела.

Я вписала в журнал имя новичка: Мариан Павлов Маринов.

– Деду-то как обидно, – тихо проговорил Семо Влычков, а Иван мрачно взглянул в его сторону.

Сначала я попыталась увидеть порок в лице этого мальчика, но это было самое обычное юношеское лицо, с темным пушком на скулах. Я искала порок в его глазах, но и они были обычны – карие, только немного помоложе и более невыспавшиеся, чем у других. Наконец мне показалось, что я поняла – руки! Худые, смуглые, и каждая беспокойна сама по себе, каждая – как отдельный человек.

Я решила, что с ним все же нужно поговорить, и на перемене подозвала его к себе, чувствуя, что смущаюсь гораздо больше, чем он.

– Я не стану тебя расспрашивать о прошлом.

Ему было всего восемнадцать, и у него уже было прошлое…

– Не стану… Честное слово, – как будто он просил его у меня, это честное слово.

На губах у мальчика словно бы мелькнула усмешка.

– Только знай… здесь такие дела не пройдут.

Карие глаза смотрели на меня в упор. В них не было ни вины, ни раскаяния. Глаза были пусты, и это было самое страшное.

– Ты уже работаешь?

– В Шахте четыре, – хмуро ответил мальчик.

– У Ивана?

– У него.

Только сейчас я заметила под ученической курткой синий свитер Ивана Дочева с двумя красными оленями на груди. Ясно, шахтер уже принял мальчика под свою сильную руку.

Несколько месяцев спустя мне рассказали: первую ночь парнишка провел на вокзале. На вторую – к нему привязалась какая-то женщина, но Иван случайно увидел их в потемках, обругал женщину, влепил парню пару затрещин и отвел в шахтерское общежитие. Комендант уперся – у парня не было паспорта. Но шахтер швырнул на стол свой и грозно рявкнул.

В тот же вечер, возвращаясь в гостиницу, я встретила их еще раз. Оба торопились в ночную смену. Впереди, с сигаретой в зубах, тяжело вышагивал Иван Дочев, а в двух шагах от него рысцой трусил новичок. Парнишка кивнул мне, а шахтер выплюнул сигарету и хрипловатым голосом сказал:

– Спокойной ночи, товарищ Георгиева.

Я почувствовала себя очень неловко, потому что вынуждена была ответить:

– Спокойной работы.

Со спины они походили на отца и сына. Один – в ватнике и брюках, заправленных в резиновые сапоги, другой – в школьной курточке с воротником, поднятым, чтобы прикрыть уши от холодного ветра. Шахтер старше Мариана всего на шесть лет, но в то время, когда он с лампой Дэви в руках преследовал гремучую смерть в галереях рудника, мальчишка, начитавшись потрепанных книжонок, решил украсть золото. Не деньги, не часы, не велосипед – именно золото. Пакет, присланный из софийского техникума, очень подробно рассказал обо всем. В кабинете теологии имелась коллекция металлов: железо, цинк, медь – одинаковые, довольно увесистые куски, а среди них, в специальной рамочке, на ватной подстилке – ниточка золота. Такие коллекции есть во всех школах, и они порой убийственно действуют на юные головы, внезапно и очень грубо открывая детям ценность золота. И Мариан Маринов разбил стекло, вынул золото вместе с ватой и коробочкой и уже к утру ухитрился его потерять. А через несколько дней в наш город в голубом запечатанном конверте полетела характеристика.

Не знаю, так ли уж нужно доверять написанным кем-то характеристикам. Ведь в них неизбежно должна быть какая-то двойственность. В них рассказывается не только о том, на кого они написаны, но и о том, кто их писал. Вот автобиография – дело иное, в ней человек отражается целиком, даже если он что-то придумывает или о чем-то умалчивает.

Приводя в порядок документы моей группы, я особенно ярко запомнила свидетельство Филиппа и автобиографию Костадина. Свидетельство моего самого старшего ученика совсем выцвело, измятое годами и карманами. Красивыми, каллиграфически выписанными буквами начальная школа имени княгини Евдокии удостоверяла, что в 1941–1942 учебном году Филипп Николов Филев закончил ее с «хорошими успехами и похвальным прилежанием». А Костадин на большом белом листе написал только: «Родился в Бургасе, возраст – двадцать шесть лет, вальцовщик на Металлургическом комбинате».

Андреева предупредила меня:

– Первым надо спрашивать того, кто, но вашему мнению, может хорошо ответить. Очень важно, чтобы их не испугал сам факт вызова.

И я решила, что первым будет Филипп. Мне показалось, что, услышав свое имя, он слегка побледнел, потом провел ладонью по губам и встал. У доски он очень напоминал мне моего отца. Те же откинутые со лба волосы, те же две вертикальные морщинки между бровями. Отец говорил, что по таким морщинкам можно узнать, сколько у человека детей. Никогда не забуду я этот опрос.

Филипп говорил спокойно и медленно, словно перед тем, как произнести фразу, он все слова выстраивал в уме и определял их истинность. На его щеках опять появились два смешных красных пятнышка. Я спрашивала его долго. Понимала, что перебарщиваю, но мне так нужно было убедиться, поверить в то, что я преподаватель и что эти взрослые люди за низенькими партами действительно мои ученики. Сцепив большие шахтерские руки на кремовой рубашке, Филипп негромко отвечал на мои вопросы, и в морщинках между его бровями поблескивали капельки пота.

Он получил «отлично». Когда я протянула ему дневник, подал голос шофер Семо Влычков:

– Эй, Филипп, смотри, не забудь, пусть ночью жена распишется…

Все засмеялись. И этот смех тридцати сидящих передо мной мужчин захлестнул меня волной радости и облегчения.

9

Михаил оставил свою первую зарплату на столе, веером разложив пятилевовые бумажки, но я прежде всего потянулась к подарку. С детства обожаю получать подарки, и это, наверное, останется у меня до старости. Я ужасно волнуюсь, развязывая бечевку и копаясь в бумажной обертке, а потом, даже если вещь мне совсем не нужна, она навсегда дорога мне, ведь я знаю, что кто-то, покупая ее, думал обо мне, специально ходил в магазин и там на несколько минут забыл обо всем остальном.

Михаил купил мне зеркало. Круглое зеркало с красным шелковым шнуром, чтоб можно было повесить на стену.

В этот субботний вечер гостиничный ресторан был переполнен. Но официант уже знал нас и нашел нам местечко в конце длинного стола.

– Не люблю сидеть с незнакомыми, – шепнул мне Михаил. – Ни мы не сможем поговорить, ни они.

Однако незнакомцы уже выпили ту свою бутылку, после которой житейские мелочи теряют всякое значение. Черные выходные пиджаки висели на спинках стульев, а из-под белых сорочек виднелись полоски матросских тельняшек. Это были шахтеры – я их сразу узнала, – провожавшие своего инженера.

– Не, это не наш начальник, – объяснил мне сосед, невысокий человек, проблескивая развеселыми глазами. – Он шахтером был, как мы, только учился заочно, а вчера диплом получил. Я, говорит, люди, угостить вас должен, я еще, говорит, пять лет назад это задумал. Вон тот парень, видите?

Я нарочно не стала глядеть в ту сторону. Мне хотелось самой среди десятка смеющихся лиц найти лицо человека, ставшего инженером. Одного за другим рассматривала я сидящих вдоль стола мужчин и никак не могла решить, чего мне, собственно, больше хочется – угадать или ошибиться.

Так я его и не угадала…

На невысоком помосте для оркестра дробно, словно его спустили с лестницы, загремел барабан. Певица сегодня была новая, высокая девушка с длинными волосами. Она все время перекидывала их с плеча на плечо, и сидящий сзади очкастый саксофонист морщился – видно, пряди задевали его по лицу. Девушка пела хорошо, но люди за белыми столами продолжали есть, в голосе певицы не было того необъяснимого тепла, которое могло заставить людей замолчать, положить вилки и вспомнить что-то свое: не полученное когда-то письмо, вечерний вокзал или ушедшую любовь, ушедшую просто так, вместе с годами.

– Держу пари, что малышка окончила студию эстрадных певцов, – тихо проговорил Михаил. Девушка пела опытно и верно, честно брала высокие ноты, а не вскидывала вместо этого руку, как делала прежняя певица. И все-таки вокруг продолжали греметь тарелки…

Мы, люди, не любим оставаться незамеченными. Сначала нас вполне устраивают восторги родителей по поводу наших наивных рисунков, сделанных цветными карандашами, потом мы готовы плясать от радости, если учительница вслух прочтет в классе наше сочинение о весне, и страдаем, если кому-нибудь другому дадут главную роль в новогодней пьесе. Затем, с течением времени, это чувство становится более мудрым, превращается в желание работать как можно лучше, так, чтобы выразить себя в своем труде, и мы счастливы, если окружающие замечают не нас, а наш труд. И, может быть, поэтому несчастен человек, не нашедший дола, в котором он может себя выразить, и тогда зависть становится его единственным оружием против глупой неправды, которую он, в сущности, сам и создал.

И я была уверена, что молоденькая певица не перестает злиться на кого-то из концертного бюро, что, ложась под утро на свою узкую гостиничную койку, она долго вздыхает от обиды на него и на весь этот жующий люд, бесчувственный к ее таланту. И внушает себе, что те, в Софии, завидуют ей и мешают и что все было бы по-другому, имей она на кого опереться. И только одного она никогда не допустит – горькой истины, что в голосе у нее нет того тепла, которое заставляет каждого вспомнить о чем-то споем. Может быть, ее преподавателю в эстрадной студии нужно было быть более искренним.

– Пожалуй, ты не права, – ответил Михаил, когда я изложила ему все это. – Это немного похоже на нашу работу. Если у меня в пластах смешаны глина и мергель, я готовлю взрыв в расчете на мергель. Представь себе, что на ее курсе училось двадцать девушек и только две из них обладали настоящим талантом. Однако преподаватель обязан был работать так, словно талантливы все двадцать, чтобы не обмануть тех двух.

– А остальные?

– По-моему, остальные были обмануты гораздо раньше, – медленно проговорил Михаил, – обмануты еще в дружеских компаниях, где им вдолбили, что из них непременно получатся эстрадные певицы. Давай завтра сходим посмотрим на наш дом, хочешь?

Я уже знала эту его черту. Почувствовав себя правым, он дробит спор на примеры, бьет меня методичными логическими ударами и тут же меняет тему разговора.

Шахтеры за нашим столом сдвинули головы и запели. Они пели тихую, печальную песню о юнаке, потерявшем своего любимого коня, и глядели друг на друга увлажнившимися глазами. Я подумала, что именно сейчас смогу наконец угадать новоявленного инженера.

Не угадала…

Оркестранты уже прислонили свои инструменты к открытому роялю и ужинали за столиком под фикусом. Очкастый саксофонист рассматривал на свет пустой бокал, потом возмущенно остановил официанта. Откинувшись на спинку высокого, обитого плюшем стула, девушка рассеянно крутила концы своих длинных волос.

Когда мы получали свои пальто, два пьяных парня выпытывали у гардеробщицы имя новой певицы.

Утром в воскресенье наш дом заполнился звонкими, «завершающими», по объяснению Михаила, ударами. Внизу у входа электротехник монтировал звонки. Тридцать восемь звонков. Панель была похожа на клавиатуру аккордеона.

На второй площадке мы столкнулись со Стоилчо Антовым. Стоя вполоборота к нам, плотник полировал коричневую спинку перил, и его светлые кудряшки подпрыгивали, выбившись из-под фуражки.