355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Анна Субботина » На пороге зимы (СИ) » Текст книги (страница 36)
На пороге зимы (СИ)
  • Текст добавлен: 4 марта 2021, 00:30

Текст книги "На пороге зимы (СИ)"


Автор книги: Анна Субботина



сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 37 страниц)

Теперь было ясно, отчего лекарь говорил загадками и переглядывался с Гретой! Они знали, что будет двойня, предвидели, что наследники могут попроситься на свет пораньше. Только Элеонора с близнецами перехитрили всех.

Она склонилась над колыбелью. Из кожи вон вылезет, но укрепит свою власть так, что с ней будут считаться. Никто не посмеет отнять у неё и детей Север, когда выяснится, что они не Эслинги по крови. Сама природа благословила их с Оллардом союз: один наследник северным землям, другой – восточным. Так и будет. Она всё для этого сделает. Всё, как договорились. Расскажет Ривелену – не сейчас, лет через десять. Осторожно, бережно откроет тайну близнецам. Они будут рады оказаться детьми героя, о котором к тому времени сложат легенды.

Под веками снова вскипели слёзы. Нет, не мог Оллард уйти за Грань по доброй воле!

Элеонора промокнула лицо и поднялась. Что толку скорбеть! Она зажгла светильник и взяла бумаги, которые Оллард передал, прощаясь. Сверху лежала записка. Её Элеонора оставила на потом. Просмотрела выписки из трактатов, их общие мысли о власти и управлении… Это на завтра, сейчас перед глазами плыло от усталости и слёз. Задержала в руках гербовый лист с печатью – письмо о признании наследников. Его она предъявит императору, когда близнецы войдут в года. Она убрала письмо в ларец, разложила бумаги на столе и развернула записку.

Оллард писал:

«Дорогая Элеонора,

я дал вам надежду, которой не суждено было сбыться. Надеюсь, за эти месяцы вы успели узнать меня достаточно, чтобы понять – я никому и никогда не был так верен, как заветам моего рода. Моя жизнь – ничтожная плата за его чистое имя.

Я благодарен отцу за то, что не позволил соединить наши судьбы двадцать лет назад. В вас слишком много жизни, вы желаете обладать всем; я же никогда не принадлежал никому и ничему, кроме своей семьи, и не знаю иных чувств, кроме долга перед ней. Жить изгнанником с чужим именем, под угрозой разоблачения и позора, ждать прощения, в котором не нуждаюсь ни я, ни мой род? Благодарю покорно. Лучше смерть.

Верю, что вы поймёте меня, а также сдержите слово и в положенный срок представите наследников ко двору под их настоящим именем. Несомненно, вы возмущены, что я оставил их; но представьте, если бы вы не могли бы раскрыть своё материнство и принуждены были бы звать своих сыновей, свою кровь чужим именем! Кроме того, умершие предки служат лучшим примером, чем живые, благо лишены пороков и естественных слабостей. Вы воспитаете близнецов обходительными и очаровательными, не таящими угрозы, какими никогда не смог бы воспитать я. К ним отнесутся иначе, чем ко мне.

За помощью обращайтесь к Ривелену. Он слишком много поставил на Север, чтобы не отыскать вам нового наставника. И не спешите травить барона (полагаю, уже маркграфа) Тенрика. Ваш супруг по-настоящему любит свой народ, а это огромная редкость для правителя.

Верю в ваш ум и силу духа. И надеюсь, что вы не были столь наивны, чтобы всерьёз рассчитывать на меня. Быть может, вас утешит, что я и правда привязался к вам больше, чем предполагал. Но есть связи много крепче.

Пусть ваш путь будет лёгким. Я же ухожу за Грань со спокойным сердцем и чистой совестью».

Свечи погасли, а Элеонора всё вглядывалась во тьму сухими глазами. Медленно скомкала бумагу. Открыла ларец, достала письмо и тоже сжала в ладони, ломая печати. Отшвырнула, вскочила и бросилась разжигать протопленный с вечера камин.

– Так дела не делаются! – шипела она. – Бросил меня! Думал, я буду одна бороться за Север? Выращу в одиночку детей, чтобы отдать их? Держишь меня за племенную кобылу? Нет уж! Не для того я терпела муки! Они мои и только мои! Нам хватит Севера, а твоё имя сгинет, пропадёт!

Руки дрожали, огниво не высекало искры. Снова и снова Элеонора била кресалом, разжигая погребальный костёр для своих и чужих надежд. Раздувала слабые искры и яростно шептала:

– Никто не узнает! Никогда!

Комментарий к 10-2. Два меча

«Скорбь неуместна» – эти слова Элеонора говорила Тенрику, когда пала Бор-Линге, в главе «Дорогой крови»: https://ficbook.net/readfic/7914280/26273394.

Начало разговора Эли и Олларда из главы «Новый наряд королевы»: https://ficbook.net/readfic/7914280/24459880.

========== 11. Ландыш и аконит ==========

В покоях Ривелена мало какая поверхность не была завалена бумагами, исписанными знакомым размашистым почерком. Едва узнав о гибели маркграфа, люди канцлера обшарили его комнаты и, кажется, всю восточную башню. Такко ночевал в чужих комнатах и оттого чувствовал себя ещё более потерянным и ненужным.

– Маркграф оставил завещание, – говорил Ривелен, держа в руках гербовый лист. – Тебе полагаются некоторые средства при условии, что уедешь в столицу и будешь учиться. Завещание пока не утверждено Его Величеством, но этот пункт я одобрю сам, невелика сумма.

Такко безучастно кивнул. Делать на Севере было больше нечего. Возвращаться домой – тоже незачем.

– По законам своей страны ты совершеннолетний, но по имперским – нет. Тебе придётся написать отцу и сообщить, где находишься. Средствами пока буду распоряжаться я, потом найдём тебе опекуна.

Отец с ума сойдёт от радости, что сын цел и получит место при дворе. Он столько мечтал, что Такко должен устроиться в Империи, но о столице даже не заикался. Сердце сжалось – а жив ли вообще отец?

– Он жив, – Ривелен словно угадал мысли, – и перестал искать тебя только в прошлом году. Напишешь ему в дороге. Собирайся! Выезжаем завтра.

В восточной башне было тихо и непривычно холодно. Такко сгрёб в мешок свой нехитрый скарб и задумался: можно ли взять инструменты и те вещи, которые давал ему Оллард? Наверное, можно, если их не забрали канцлерские служки.

В зале тоже не топили, изо рта шёл пар. Такко прошёл вдоль рабочего стола. Перерыли даже детали и чертежи – очень аккуратно, порядок был нарушен совсем чуть-чуть, и это только больше раздражало. Такко укладывал в плоские, выложенные бархатом ларцы пинцеты и отвёртки, тиски и грузы для весов, пока в груди не стало совсем тесно. Старался не оглядываться, но краем глаза выхватывал то пустой стол, то приоткрытую ширму у постели. У погребального костра потеря ощущалась остро, здесь же давила исподволь, но отчётливо.

Защёлкнув последний ларец, Такко достал из-за пазухи свиток, который Оллард передал ему на склоне. Подошёл к окну, лёг на широкий подоконник, распутал нить, стянувшую кожаный чехол. Верхний тонкий лист соскользнул, под ним оказались ещё листы плотной гербовой бумаги. Такко собирался посмотреть их позже, но глянул мельком – и не смог оторваться.

«Настоящим свидетельствую… в здравом уме и твёрдой памяти… признаю сыновей Элеоноры Таллард, в замужестве Эслинг, своими наследниками со всеми правами и обязанностями…»

Вот это да.

Вот к чему были долгие зимние разговоры наедине, пока сам Такко обнимал и обхаживал Грету!.. Нет, всё же это ни в какие ворота не лезло и в голове не укладывалось. Чтобы Оллард… и… Может, просто дал близнецам своё имя?.. Нет, чушь. В это было вовсе невозможно поверить.

А затем накатила обида. Она тлела со вчерашнего дня, а теперь затопила с головой. Почему-то стало отчаянно жаль близости с Гретой. Такко всё твердил себе, что девки – блажь, не то что война и чертежи, а оно вот как… Обида никак не облекалась словами, но Такко ощущал, будто у него отняли важное, дорогое. Не Грету, что-то большее. Будто погасили маяк. Обманули, предали.

И зачем ему бумага о наследниках? Ему-то что за дело?

Такко просмотрел остальные листы. Выписка из завещания, которое уже зачитал Ривелен, распоряжение о выплате ученического жалования – немаленького, но радоваться отчего-то не хотелось, – рекомендательные письма каким-то мастерам… Послание баронессе с пометкой «дубликат» – Такко едва пробежал его глазами и сразу отложил. В другой раз полжизни бы отдал, чтобы сунуть нос в чужие бумаги, а сейчас даже касаться их было гадко.

Напоследок он развернул самый тонкий лист – тот, что лежал сверху. Оллард писал быстро: слова не помещались на строках, перо цепляло бумагу.

«Танкварт, друг мой,

поручаю тебе бумаги исключительной важности. Что бы ты ни думал об их содержании – храни как зеницу ока и никому не показывай. Если наш уговор с баронессой будет соблюден, от тебя ничего не потребуется. Если нет – позаботься о том, чтобы наследники были представлены ко двору под настоящим именем не позднее шестнадцати лет. Сейчас эта задача кажется тебе непосильной; но за годы всё изменится. Ты успеешь присмотреться ко двору и станешь другим человеком. Разум подсказывает мне передать бумаги Ривелену как более сильному и опытному в таких делах. Но чутьё твердит, что чем меньше людей узнают тайну, тем лучше. Вокруг неё столкнётся слишком много интересов, и первый – Элеоноры.

Тебе довериться не страшно. Ты всегда умел хранить тайны, а теперь ещё и выучился врать с невинными глазами. И предан моему роду достаточно, чтобы присмотреть за судьбой наследников.

Я ждал их рождения больше, чем победы. Я часто думаю, кем они вырастут без меня. Вспоминаю Агнет и осознаю – шиповник живуч не меньше ландыша и северного чертополоха. Наша кровь возьмёт верх над любой другой. У моих наследников будет фамильный нрав и прочие узнаваемые черты, благодаря которым Эсхенский замок в должный час примет их как хозяев. Это даёт мне силы уйти с лёгким сердцем. Порой нужно убрать старое дерево, чтобы молодые побеги пошли в рост».

Такко отложил письмо. Ошибки быть не могло. В колыбели у баронессы спали наследники родового замка и сводные братья Агнет.

В груди снова щемило. Оллард никогда не говорил с ним так открыто. Пожалуй, только в Лиаме, когда морской воздух и крепкий эль развязали язык. Такко сам тогда ляпнул, что неплохо бы маркграфу сойтись с баронессой. А до того всем сердцем переживал за опустевший замок и желал, чтобы род Оллардов был продолжен. Стоило опустить веки, и перед глазами вставали знакомые до трещинки стены оружейной, темнота подвальной мастерской, башня с закрученной влево лестницей.

Теперь он один знал тайны замка. Один мог показать проход из холла в мастерскую, открыть потайную лестницу, пройти из подвала в усыпальницу. Может, где-то и хранились планы, где все эти ходы были обозначены, но совсем иное, когда хозяин сам проводит тебя по замку. Когда помнишь, как в башне хрустела соль, а под сводами маячила белая тень.

Думал ли Оллард, сближаясь с баронессой, что предаёт память Агнет? Может, потому и не открылся при жизни?

Такко свернул завещание и другие бумаги, сунул за пазуху. Письмо о наследниках положил перед собой и вернулся к записке.

«Я устроил твою судьбу как можно лучше. Не буду повторять наставления сверх тех, что уже дал. Будешь учиться – добьёшься многого.

Скажу лишь одно. Верно, ты столкнёшься со сплетнями, которые могут тешить твоё честолюбие. Поступай как хочешь, но сам знай – я никогда не бывал даже близко от Аранских гор. Наша встреча – чистая случайность, одна из тех, за которые благодарят судьбу.

Если мне суждено после смерти водить Дикую охоту, я буду ждать тебя на пустоши. Вместе с Агнет. Пусть это письмо заменит тебе прощание, которого у нас не будет».

Такко слез с окна, выпрямился, и медальон под рубашкой коснулся кожи. Тёплый, привычный. Как же жаль, что не пришлось так открыто поговорить при жизни! Но, верно, есть слова, которые могут быть сказаны только после. Он ещё раз перечитал письмо о признании наследников, затем копию письма баронессе. Внимательно, не пропуская ни слова. Ну и задачка. Ясное дело, Элеонора не пожелает через шестнадцать лет признаться в измене, иначе потеряет Север. И что сможет сделать Такко?

За дверью загрохотали шаги, раздались голоса. Такко едва спрятал бумаги и подскочил к рабочему столу, будто складывал инструменты, как дверь распахнулась. На пороге стояла баронесса и пятеро крепких парней.

– Отнести в мои покои, – распорядилась баронесса, указывая на письменный стол. – И кресло тоже.

Парни принялись вытаскивать тяжеленную мебель сквозь низкие двери, давясь проклятиями. Такко поморщился и отступил к окну. Хоть бы денёк подождали!

Баронесса обернулась к нему, и он поспешно склонил голову, пряча глаза.

– Тебе должно быть нелегко перенести гибель своего учителя. – Элеонора подошла ближе. – Порой боль утихает, если разделить её с кем-то. Ты был последним, с кем маркграф Оллард виделся и разговаривал, верно?

Голос ласковый, а взгляд цепкий. Раньше и не смотрела в сторону Такко, а тут разве что по голове не гладит. Любому ясно, что если Оллард кому и выболтал тайну, то ему. Выпытать или похоронить её вместе с ним – дело наживное.

– Мы оба потеряли наставника и сегодня можем говорить на равных. – Элеонора по-простому оперлась о подоконник, будто проводя границу, за которой не было места манерам. – Ужасная, невосполнимая потеря! Маркграф Оллард заботился о нас до последнего. Оставил мне советы по управлению, проекты на будущее… Если бы я знала! Я бы не отпустила его. Удержала бы под любым предлогом!

Если бы Такко знал, он бы тоже что-нибудь придумал. Быть может, зря Оллард видел в баронессе врага? Быть может, и правда осеннее безумие толкнуло на ненужный шаг?

– Я знаю, что он отдал тебе родовой меч. Он доверял тебе и мне больше, чем кому-либо. Я вижу, как тяжело тебе хранить память о его последних мгновениях. Поделись, и я помогу – в память о нашем общем наставнике.

Такко разглядывал её руки, сложенные на узорчатом поясе, и едва ли не впервые в жизни благоразумие брало верх над жаждой приключений. Баронесса не ошиблась насчёт тяжёлой ноши. Сейчас солгать несложно, но что будет потом?

Письмо за пазухой было опасно, как трещина в подземных плитах или забытая шахта. Пройдёт шестнадцать лет – и тряхнёт так, что мало не покажется никому. Деньги, земли, власть – всё закрутится вихрем, и Такко окажется в его сердцевине. И близнецы – вместо того, чтобы тихо-мирно править родным Севером.

Как много зависит от того, в чьих руках окажется письмо!

Бумаги за пазухой щекотнули пальцы, когда Такко осторожно вытащил их и вложил в протянувшуюся руку. Баронесса вцепилась, впилась в строки, вскинулась недоверчиво:

– Завещание, рекомендации… И всё?

Такко кивнул. Письмо о наследниках по-прежнему упиралось в ребро, и его он не отдаст, даже если баронесса прикажет. Даже если позовёт всю стражу замка. Но она не позовёт – мысль, как увести подозрения, легла плотно пригнанной деталью.

– Маркграф хотел что-то сказать мне перед смертью. Но не успел. Только вручил родовой меч и… Теперь я не знаю, что делать. – Он нахмурился и взглянул баронессе в глаза. – Он устроил мою судьбу, оставил средства, он всегда хотел, чтобы я учился… но меч?

– Не имею представления, зачем он отдал его тебе, – пожала плечами Элеонора. – Он не оставил распоряжений?

– Только это, – Такко кивнул на бумаги в её руках. – Господин канцлер тоже ничего не нашёл. Я догадываюсь, как надо поступить – когда всё уляжется, перевезти прах маркграфа в родовую усыпальницу и положить меч в гробницу. Я почту за честь сделать это. Но мне не даёт покоя, что он хотел мне сказать. Ведь иначе меч забрал бы господин канцлер, он достойнее… а я… такую честь оказывают только наследникам, верно?

Лицо баронессы просветлело, даже плечи расслабились, опустились.

– Я ценю твою честность и отвечу тем же. Я давно заметила, что вы ближе друг к другу, чем наставник и ученик. Но если бы маркграф пожелал передать тебе своё имя, он бы составил соответствующие бумаги. Поэтому мой тебе совет: гони сомнения прочь. Ты хорошо придумал с мечом, это благородное намерение. Не сомневаюсь, тебе удастся его выполнить.

Такко поклонился в знак благодарности, а когда выпрямился, о баронессе напоминал только тонкий запах духов. Сердце стучало; он ввязался в игру, которая ему была не по силам. Но определённо стоила того, чтобы попробовать разобраться в ходах. Родовой меч обретёт своё место, и отнюдь не в усыпальнице. А кто из близнецов возьмёт его, укажет время.

Такко оставил у Ривелена все вещи, кроме бумаг и двух бутылок вина из потайного маркграфского шкафа. С таким набором можно было пойти только в одно место, и он зашагал по пустоши, беззвучно молясь, чтобы Верен был у себя и свободен.

Верен понял без слов – послал кого-то предупредить Ардерика и Бригитту, другого отправил за бочонком эля.

– Барону титул и без нас дадут. На могилу пойдём, да?

Такко мотнул головой, вздрогнул. После маркграфских покоев, пусть и разграбленных, после живого и искреннего письма идти на могилу хотелось меньше всего.

– Давай к Шейну на курган. Оттуда и праздник увидим.

Замковый двор с холма было видно плохо, только верхний стол. Слуги сновали с полными блюдами и кувшинами. Такко тоже откупорил обе бутылки, одну протянул Верену. Стекло звякнуло, на руки пролилась багровая жидкость. Такко отхлебнул большой глоток и наконец рассказал Верену всё, что носил в себе этот год – о подкинутом серебре и суде, тайных ходах и механизмах, об Агнет и белых лепестках. Умолчал лишь об убийствах – это другу знать не следовало. Верен сперва пытался переспрашивать, потом лишь сидел с круглыми глазами да наполнял пустеющие бутылки элем.

Когда Такко закончил, в замке зажгли праздничные огни. Ударил колокол. Барон встал и поднял рог высоко над головой.

***

Едва увернувшись от слуг с огромными подносами, Ардерик вошёл в замок и почти сразу услышал на лестнице голос Элеоноры:

– Я девять лет управлялась без советника, господин Ривелен. Зря беспокоитесь.

Ответ канцлера было не разобрать, слышался только увещевающий бубнёж.

– Тенрик ценит чужие жизни, – возражала Элеонора. – Годен только голубям… я хотела сказать, он жалел даже голубей, павших от мора. И он далёк от северных заблуждений. Его скорбь не перейдёт в месть. О, Ардерик! Рада вас видеть. Вы сегодня один? Вашему оруженосцу не оторваться от молодой жены?

– Верен помогает другу скорбеть по маркграфу. Я выдал парням меру эля и не жду их до завтрашнего дня.

– Главное чтобы эта милая попойка не задержала наш отъезд, – буркнул Ривелен. – Не хватало застрять где-нибудь у Северного Предела.

– До снегопадов ещё долго, – успокоила Элеонора. – Дайте мальчику оплакать утрату. Простите, господа, я должна вас оставить. У меня разговор к Дугальду Лиамскому. Наши соседи, как всегда, привезли эль, и надо успеть, пока почтенный Дугальд способен отличить меня от сосны.

Ривелен тоже удалился. Ардерик проводил его пренебрежительным взглядом. В воздухе витала тревога, и канцлер даже не пытался её скрывать. И боялся он – смешно сказать! – Эслинга.

После вчерашней схватки барон из презираемого всеми увальня превратился в скрытую угрозу. За этот год у него отняли жену, семью, замок, власть. Наследников, наконец. От такого у любого лопнет терпение, даже у Тенрика Эслинга.

Намётанный взгляд выцеплял кольчуги под одеждами столичных воинов. Лиамцы тащили к столу рыбу и катили неизменные бочки, но и в их взглядах мелькала настороженность. Ардерик огладил рукоять меча. Если судьба даст шанс сделать Элеонору вдовой, он им воспользуется.

***

Южане были везде; таились в нишах коридоров, за зубцами стен, в дверных проёмах. Двор Эслинге будто стал тюремным двором, за которым следили надзиратели. Тенрик стоял в тени конюшни, точь-в-точь как зимой стоял в нише холла. Смотрел, как готовят столы к его торжеству, и чувствовал себя лишним.

Распоряжалась снова Эйлин, разряженная, бесстыжая. Тенрик уже привык видеть её под руку то с одним, то с другим. Сперва крутила хвостом перед сотником, потом взялась за графа, а только того похоронили – уже вьётся вокруг канцлера. И как он раньше не видел, на ком женат?

Теперь уже поздно что-то менять. Не удастся ни развестись с ней, ни оспорить наследников – весь замок будет свидетельствовать, что он был с ней в положенный срок. Ничего не сделать. Сам виноват, сам привёз в дом жадную змею, сам позволил расколоть семью, а после казнить брата. И не отомстил. Никчемный, ненужный.

Брат был прав и правы были родители: присягать Империи было ошибкой. Теперь забияку Шейна сменила жадина Эйлин, и если за братом стояла лишь ошалелая шайка, то эта привела за собой толпу ненасытных южан.

Дул северный ветер, и столы накрыли во дворе, под защитой стен. Вокруг расставили жаровни, разложили костры в железных корзинах. За верхним столом трещали не переставая:

– За гагачий пух весной давали по золотой марке…

– И то с гусиным перемешали!

– Аптекари тюлений жир с руками оторвут!

– А сушёную медвежью печень! В порошок её и продавать по грану!

Только и разговоров было, что о загадочных морских землях и их несметных богатствах. Тенрик зря тешился надеждой, что союз с Империей даст мир. Вышло только хуже. Шейн всего лишь жёг поля и угонял коз, а эти решили выдоить Север досуха.

С казни Шейна прошло ровно три месяца, а Тенрик всё ворочал в голове одно и то же. Как перерезает путы на руках брата, кидает ему меч и закрывает собой. Шейн успел бы проткнуть и графа, и Эйлин, и скрестить мечи с сотником. Торжество было бы недолгим, зато о Тенрике бы сложили совсем другую балладу!

Нож и сейчас висел на поясе. Ещё не поздно. Один удар – Эйлин, второй – канцлеру. Третий – как повезёт.

Одна незадача – после такого он бы перестал быть Тенриком Эслингом.

За столом не смолкали споры:

– Пробьём на побережье дорогу!..

– Солеварни свои построим!

– Закупим тонкорунных овец для островов!

Тенрик знал, как ранима северная земля. Она кажется суровой и безжалостной, но лишь потому, что жизнь безжалостна к ней. Приласкай её – и она воздаст сторицей. Давай полям отдохнуть каждый третий год, семена бросай редко, овец стриги весной, а крой осенью, рубишь лес – не топчи ягоды. Нехитрая наука, которую Эйлин так и не смогла усвоить.

Тенрик вертел в руках полный до краёв рог и усмехался в усы. Южан погубит жадность. Сколько людей и кораблей потонет, пока острова найдут? Сколько погибнет от холода и дурной пищи? Сколько потонет по пути домой?

Погубить имперцев легко. Пусть забирают Север. Пусть истощат поля, заморят овец, выловят рыбу, идущую на нерест, не дав отложить икру. И сдохнут с голода.

Ударил колокол, призывая к тишине. Канцлер завозился со своими бумажками. Эйлин приосанилась. Сейчас зачитают указ, сейчас Тенрик получит титул за то, что предал брата и Север. Он встал и высоко поднял рог, глядя на курган брата.

– На благо Севера! – рявкнул он. Дождался, когда его возглас подхватят в самом конце стола, и выпил до дна, морщась от нестерпимой горечи. Бросил пустой рог на стол, из него покатились ягоды.

Волчье лыко, ландыш, северный борец.

Вся его семья достойно приняла смерть. Тенрик тоже сможет.

Небо завалилось, мир выцвел и погас. Но прежде почудилось, что на кургане встал во весь рост человек. Сегодня брат встретит Тенрика с радостью.

========== 12. Щит Севера ==========

Ардерик оказался у рухнувшего барона одним из первых. Не помочь – для этого рядом уже хлопотали лекарь и Дарвел, разом постаревший лет на десять, – а оттащить от тела Элеонору.

– Он жив! – твердила она.

Лекарь только качал головой, нащупывая жилу на шее и прикладывая к губам зеркало.

– Он жив, жив! – настойчиво убеждала Элеонора. – Рассветные силы, не сегодня, не сейчас!

– Мне жаль. – Лекарь поморщился и бросил на неё извиняющийся взгляд. – Барон Тенрик мёртв.

Зал взорвался голосами, грохотом упавших скамей. До Ардерика не сразу дошло, отчего дрожит Элеонора и так бледен Ривелен. Лучшее, что мог сделать Тенрик Эслинг – сдохнуть. Но худшее, что он мог – сдохнуть бароном.

Его унесли. Стражники кое-как успокоили людей. Побледневший Ривелен вернулся за стол, кашлянул и снова развернул бумагу:

– Смерть Тенрика Эслинга большое несчастье для всех нас. Однако указ Его Величества должен быть зачитан. Маркграфский титул и все связанные с ним права и обязанности переходят к наследникам покойного. До их совершеннолетия править будет Элеонора Эс…

Обрадоваться Ардерик не успел. Канцлера перебили выкриками из толпы:

– Не будет баба править Севером!

– Не бывать!

– Ещё чего выдумали!

– А ландыш-то, ландыш в вине был! Сама и отравила!

– Отравила, убила!

И самое гадкое:

– Умер-то он бароном, с чего это титул переходит?

Люди обступали верхний стол, а вокруг них стягивались Ривеленовы латники. Сплошная стена щитов, над ней – закрытые забрала. Несокрушимые, как скалы. Только людское море не утихало. Мрачные взгляды из-под густых бровей, ножи на поясах, сжатые кулаки. Привыкли к вековому укладу и плевать им на столичную бумажку.

Ардерик потянул из ножен меч, оттесняя Элеонору плечом. Трое латников прикрыли её щитами. А внизу бесновалась толпа:

– Чужая!

– Верни барона Тенрика! Мы ему присягали!

– Когда она вела вас в бой зимой, вы не смотрели, кому присягали! – рявкнул Ардерик. – И когда кладовые вам отпирала – жрали, не подавились!

– А править не будет! – ревела толпа. – Чужая!

Ардерик оглянулся в поисках Ривелена, но он куда-то подевался. Да и толку с него? Севером должен править северянин – простая истина предстала во всей красе. Без Эслинга толпа металась, как курица с отрезанной головой.

– Принесите колыбель, – велела Элеонора охранникам. – И разойдитесь!

– Идите в замок, госпожа, – твёрдо возразил воин. – Войска разберутся с несогласными.

– Править тоже будут войска? – Голос зазвенел гневом. – Нет, почтенные. Здесь вам не столица.

Она прошла к Ардерику, прикрываясь щитом. Оглядела толпу и швырнула щит в сторону.

– Война забрала у Севера двух братьев Эслингов. Я возместила эту потерю. Мы вместе позаботимся о том, чтобы оставить им сильный и богатый Север. А если кто-то сомневается, что я могу накормить и защитить вас – вспомните зиму.

– Эслинги войну и развязали! – заорал кто-то сзади. – Долой их!

– Это всё барон! Пошли бы за Шейном, был бы мир!

– Кто Шейна помянул? Я тебе покажу мир!

Людское море плеснуло, в середине завязалась потасовка. Блеснули ножи. Ривеленовы латники врезались в толпу, разняли, кого-то огрели древком копья, кому-то приставили к горлу остриё… Тут же о шлем разбился кувшин, следом в воинов полетели миски. Щёлкнули замки арбалетов.

Элеонора коротко переглянулась с Ардериком. Вскочила на кресло, подняла полный кувшин вина и швырнула его о стол, смыв раскатившиеся ягоды.

– Вам мало крови? – Её слова затерялись в общем шуме, но Ардерик повторил их, и свара утихла. – Мало костров горело этой зимой? Мало вы оплакивали братьев и отцов?

Голос Элеоноры срывался на северном ветру. Она стояла выше всех, и Ардерик поддерживал её – точь-в-точь как зимой, когда она высматривала со стены врагов. Они снова были вместе против людского моря, только в этот раз воевать надо было не железом, а словами.

– Тенрик Эслинг отдал жизнь за мир на Севере! – выкрикивала Элеонора. – Пожертвовал миром в семье, но сделал всё, чтобы не пустить войну на наши земли! Его тело ещё не остыло, а вы смеете обвинять его?

– Сама отравила! – раздался женский голос.

– Дура! – рявкнул в ответ Дугальд. – Если б сама, дождалась бы, пока канцлер уедет! Да и толку ей травить до титула?

Элеонора обвела двор горящим взглядом:

– Что ж, если не хотите, чтобы вами правили Эслинги, укажите достойного. Кто сделал для Севера больше, чем барон Тенрик?

– Дугальда в бароны! – крикнули из толпы. – Он достоин!

– Лиам отныне вольный город! – отозвался Дугальд. – Мы сами себе бароны и графья! Потому что всю зиму защищали Север от недоумков вроде вас!

Не зря Элеонора щедро раздавала соседям дары! Сколько из толпы ни выкрикивали имена северных вождей, каждый отказался, и мало кто не убеждал, что достойнее Эслингов не сыскать.

Элеонора перевела дух и знаком велела принести ещё кувшин:

– Я поднимаю кубок за Тенрика Эслинга. Сытый и мирный Север был его мечтой, и я её исполню. Мы исполним. Мы вместе найдём заморские земли и будем торговать с югом за золото, а не зерно. Укрепим границы так, что война никогда не вернётся. Вы будете каждый день есть хлеб и пить вино, дарить своим женщинам шёлковые платья, а ваши дети будут не возить навоз, а считать прибыли. Я, уроженка богатого юга, знаю, о чём говорю. Вы будете жить не хуже. А править вами будут Эслинги по воспитанию и крови. Пусть они унаследуют миролюбие и отвагу, пусть с равным искусством кормят и защищают свои земли. Да восстановится род, подаривший Северу мир!

Один за другим люди возвращались к столу и поднимали кубки и рога в знак согласия. Откуда-то вынырнул Ривелен, и в этот раз никто не помешал зачитать указ.

Вынесли колыбель, северяне склонялись перед ней, принося клятву верности. Элеонора стояла рядом, бледная, гордая, спокойная. И никто, кроме Ардерика, не видел, как дрожали её руки под накидкой.

Примчался запыхавшийся Верен – всклокоченный, без меча, но полный решимости. Встал рядом, потянулся к поясу и забавно опешил, не найдя рукоять.

***

К выжженному пятну на пустоши снова свозили дрова. Колыбель унесли, Элеонора тоже ушла, напоследок послав Ардерику благодарный взгляд. Слуги прибирались на столах, готовясь к поминальному пиру.

– Что за дикий край, рассветные силы! – качал головой Ривелен, пряча указ в папку. – Это же не люди, это какие-то дикари! Ардерик, идите за мной.

В его покоях громоздились друг на друга запертые сундуки, увязанные тюки – как и у Ардерика с Вереном. Только сундуки были с тонкой резьбой и позолотой на коронованном гербе. Ривелен, хмурясь, прошёл за стол, но не сел – навис над ним, упёршись в полированное дерево.

– Вы собрались в дорогу?

– Я не поеду.

Далеко на юге рушился дом из красного камня, увитый хмелем и вьюнком. Но уехать и бросить Элеонору Ардерик не мог. Не мог – и всё.

– Я рад, – хмуро кивнул Ривелен. – Чем больше верных людей будет вокруг Элеоноры, тем лучше. – Уставился на стол, скривился и ударил ладонью: – Ну и как прикажете отчитываться? Две смерти подряд! Кто поверит в случайность? Сговорились они, что ли?!

– Так и пишите: пример маркграфа вдохновил Эслинга сделать хоть что-то полезное, – усмехнулся Ардерик.

Рядом с канцлером он чувствовал себя больше северянином, чем уроженцем юга. Глядя на разряженных латников, всю войну отсидевшихся в тепле, не верилось, что когда-то он сам мечтал о столичном блеске. К троллям столицу и весь юг! Если бы не дом. Арну, старшему из братьев, осталось года три до совершеннолетия. В общем, достаточно, чтобы укрепить власть Элеоноры и вернуться.

– Я напишу родным, – сказал Ардерик. – Отправьте с дороги за мой счёт. Дайте перо и бумагу!

– Напишите, – со странной улыбкой согласился Ривелен. – Ах да, совсем забыл. Они тоже вам писали. Вот, – он достал из ларца свиток, на котором Ардерик узнал отцовскую печать. – Перечитывайте долгими зимними вечерами, если вдруг пожалеете о своём решении.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю