Текст книги "На пороге зимы (СИ)"

Автор книги: Анна Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 37 страниц)

Ардерик почувствовал, как сзади переступил с ноги на ногу Верен, и мысленно усмехнулся. Месяц назад он бы послал к овцам самого Эслинга и подробно объяснил бы, в насколько близком родстве барон состоит с каждой из них. И нашёл бы, что сказать Олларду. Но сейчас слишком многое было поставлено на кон. Верен зря волновался – Ардерик ничего не скажет. Пока не победит.

– Вы нужны здесь. Сейчас не время для дальних вылазок. – Оллард поднялся и сделал Ардерику знак убрать карту. – Мы устроим большой поход ближе к весне. Вопросы, господа?

Вопросов ожидаемо не было. Северяне первыми покинули комнату, Ардерик задержался, сворачивая карту. Верен уже стоял рядом, заглядывал через плечо. Ардерик успокоил его взглядом: пусть знать резвится, как хочет. Время рассудит.

– Да, чуть не забыл: ваши люди превосходно вышколены, барон! – окликнул Оллард выходящего Эслинга. – Я давно не видел столь хорошо поставленного хозяйства. Каждый знает, что ему делать. Если вы отлучитесь на пару недель, чтобы привести то стадо, никто и не заметит.

Глядя на вытянувшееся лицо барона, Ардерик прикусил щёку изнутри, чтобы не расхохотаться. Оллард определённо не боялся нажить врагов в первую же неделю. Впрочем, Ардерику ли его судить?

***

В маркграфской мастерской было натоплено так, что казалось, ледяные узоры на окнах вот-вот растают. Такко устроился на скамье, подобрав ноги и прислонившись спиной к нагретой печной стенке поближе к воздуховоду. Мягкое тепло прогревало до костей; в кружке дымилось сваренное с травами вино, а в миске – ещё горячая жареная оленина с румяными ломтями запечёной моркови. Оллард не позвал с собой на совет, и Такко был только рад: не хотелось торчать за маркграфским креслом и играть в гляделки с Вереном, пока их наставники будут заниматься тем же. Рано или поздно они непременно увидятся и поговорят, но сейчас Такко блаженствовал, ощущая, как протопленная печь и пряное вино гонят последние остатки усталости и холода.

Подземная кладовая и ночь на морозной пустоши не прошли даром. Тогда Такко был уверен, что не сомкнёт глаз в проходной каморке перед маркграфской мастерской, но проспал сутки и еле проснулся следующим вечером. Пить хотелось немилосердно; кувшин стоял в двух шагах от постели, но дотянуться до него не было сил. Перед глазами плыло, в ушах шумело.

Он снова провалился в тряскую черноту и очнулся от липкого ужаса – ледяные пальцы Олларда сплелись на его руке, точь-в-точь как тогда, в подвальной мастерской маркграфского замка. Такко вырвался, вихрем промчался по гулким коридорам до конюшни, вскочил на лошадь и успел доскакать до реки, за которой лежал Эсхен, когда мир распался на куски: в Оллардовом замке у него не было лошади, а в Эслинге не было конюшни. Видения выплывали из темноты одно за другим, мягкие, пыльные, душные. Наконец вязкая чернота рассеялась. Такко снова увидел резной полоток и гобелены на стенах своей новой спальни. Хватка цепких пальцев никуда не делась: Оллард действительно держал Такко за запястье, глядел на часы и едва заметно шевелил губами: считал пульс.

Реальность снова разошлась и сомкнулась над головой, осыпаясь белыми лепестками. Такко слишком долго просидел в усыпальнице, слишком долго стоял у погребального костра. С той стороны звали, и нельзя было отказаться.

В следующий раз его вернул из вязкого сна смутно знакомый голос.

– Травы на исходе, – говорил замковый лекарь, – тратить их на кого попало не буду. Есть другое средство. – Он зашуршал тканью, разворачивая что-то.

Оллард высился перед лекарем, как большая чёрная тень.

– Что это? – спросил он с нескрываемым отвращением.

– Навоз, господин маркграф! Самый лучший коровий навоз! Свежий, вы не подумайте. Едва достал – у них здесь коров днём с огнём не сыщешь, одни козы да овцы… Положим лепёшку на грудь, и мигом всё вытянет!

Такко, наверное, оглох ненадолго, потому что не расслышал, чтобы маркграф издал хоть звук. Но лекарь отчего-то переменился в лице и отступил назад.

– Желаете, я позову вашего войскового травника? – пролепетал он.

– Вон.

Лекаря будто ветром вынесло за дверь. Такко хотел сказать, что с ним всё хорошо, просто замёрз в подземелье и на пустоши, но с губ сорвался только глухой кашель.

Дальше воспоминания путались: шелест юбок, прикосновения влажной ткани, мешочек на груди с чем-то увесистым и тёплым, то ли песком, то ли солью, и горечь, отвратительная горечь целебного питья, от которого мутило и болела голова. Затем жар отступил, а с ним отступили, как перегорели, былые страхи. Если бы Оллард всё ещё мечтал пустить Такко на поделки, то непременно воспользовался бы его беспомощностью, а не звал бы лекаря и уж тем более не тратил бы дорогое снадобье.

– Хорошо, что после Агнет остался целый сундук с лекарствами, – только и бросил Оллард, когда Такко наконец поднялся с постели, шатаясь и кривясь от мерзкого привкуса во рту. – Ты обошёлся мне в пять марок золотом. Потрудись отработать их и больше не болеть.

Пять марок! Сомневаться в правильности этой чудовищной цифры не приходилось – горький порошок, что снимал боль, жар и лихорадку, везли даже не с южных рубежей Империи, а из дальних стран, о которых рассказывали больше небылиц, чем правды. Охранникам такого груза платили золотом. Отец всегда держал немного в аптечном ларце, но, покинув дом, Такко не думал хотя бы увидеть чудесное снадобье своими глазами.

Теперь о болезни напоминали лишь небольшая слабость да неутолимый голод. Такко очистил миску, залпом допил вино и потянулся за старым походным мешком. Чтобы не скучать без дела, нужно было разжиться на кухне перьями, в оружейной – древками, в кузнице – наконечниками. Правда, Оллард строго запретил показывать нос на улицу, но кто ему расскажет? Пусть думает, что у Такко хватило ума попросить кого-нибудь принести.

Солнечный свет бил в окна, двигал по шкурам на полу тень от переплётов, грел не хуже печи. Белые, сизые, рыжие голубиные перья легко распадались под острым тонким лезвием, клей, поставленный у печной стенки, не застывал, и работать было одно удовольствие. Кто бы мог подумать, что отогреться удасться именно здесь, на северном краю мира да в маркграфских покоях?..

Хлопнула дверь. Оллард вошёл стремительно, пересёк комнату, бросив взгляд на кучку готовых стрел и одобрительно кивнул:

– Вовремя! Скоро нам пригодятся и луки, и мечи. Сегодня делай, а завтра возьмёмся за метательные машины для стен. Ты прикидывал, где лучше их поставить?

– Над воротами, на углах у башен и…

– Молодец. Сколько машин понадобится?

– Восемь.

– Не меньше двенадцати. Кстати, где ты взял перья?

– На кухне. Там щипали гусей для ужина, я попросил немного, но мне сказали, что есть ещё голубиные. Они лучше. Я с ними работал, я знаю.

– Хорошо. Так вот, я закончил с чертежами и сегодня напишу бумагу, сколько потребуется дерева и какие детали следует выковать в кузнице. Вечером отнесёшь… – Оллард запнулся на миг, явно перебирая в уме жителей замка, – отнесёшь Дарвелу, а заодно скажешь, какие деревья валить. Там у реки растёт молодой сосняк. Половину враги успели вырубить на камнемёты, но нам хватит.

– Я? Не барону отнести, сразу Дарвелу?

Вместо ответа Оллард достал из шкатулки медальон с гербом. Прежде чем Такко успел спросить, что это, на шею легла тонкая серебряная цепочка.

– Теперь никто не спросит, по какому праву ты здесь распоряжаешься. Не потеряй и не хвались попусту.

Такко взвесил медальон в ладони. Чистое серебро, потемневшее от времени. На одной стороне два меча перекрещивались над круглым щитом, на другой виднелись полустертые от времени буквы.

– Когда-то мой род чеканил свою монету, – объяснил Оллард. – Ещё до того, как присягнул первому императору. Это наш старый герб. Уже позже мечи переделали в циркуль, а щит – в шестерню. Таких монет осталось очень мало. Их дарят за верную службу.

– Это девиз, да? – Разобрать надпись не удавалось, и Такко поднялся, чтобы взять с большого стола увеличительное стекло. – Я не видел его раньше.

– Да. «Храни и требуй».

– Что храни и чего требуй?

– Вот поэтому ты нигде и не видел наш девиз. Все спрашивают. Но нет смысла отвечать тем, кто не догадался сразу.

Такко пожал плечами и снова принялся за работу. Значит, подарок за верную службу… Пожалуй, заслуженный, учитывая, как усердно Такко трудился в маркграфском замке!

– Сбегай к Дарвелу сейчас, – Оллард толкнул на край своего стола небольшой свиток с печатью. – Пусть пошлёт за лесом сегодня же. А вот это, – он положил свиток потолще, – отнеси баронессе или её служанкам, кто умеет читать и сможет растолковать кузнецу, что надо делать.

Такко забрал свитки, а затем украдкой потянул в мешок пучок готовых стрел. Он сам отнесёт чертежи в кузницу; ничего с ним не случится, пока пересекает двор, не такой уж там мороз. А потом испытает новые стрелы. В закутке за дровником совсем нет ветра, да и дело недолгое.

– Не забудь вечером почистить медальон, сын ювелира! – прозвучало за спиной за миг до того, как Такко захлопнул дверь. – И подсвечник заодно – в этом доме совсем не заботятся о металле!

Уличный свет резал глаза даже сквозь дверные щели. Такко остановился перед дверью плотнее запахнуть плащ и дать глазам привыкнуть. Крутанулся на месте, проверяя, плотно ли пристёгнуты колчан с налучем, и успел выхватить в полумраке коридоров широкую спину барона, спускавшегося в подземелье. Верно, шёл считать припасы – как будто это не дело баронессы! При воспоминании о холодных подземельях и кладовых Такко передёрнуло. Он набросил капюшон и распахнул дверь, из-за которой заманчиво лился солнечный свет.

***

Верно, строители Эслинге были пьяны или влюблены – чем ещё объяснить множество ниш, закоулков, тупиков, так подходивших для мимолётных встреч? В набитом людьми замке было не уединиться, не поговорить. Оставалось ловить редкие мгновения и прятаться по чуланам.

Неровный свет выхватывал из тьмы нежную шею Элеоноры, точёные скулы, костяшки тонких пальцев. Такая женщина достойна пуховых перин и шёлковых простыней, нельзя было вот так обжиматься с ней по углам, как со служанкой… но по-другому ещё ни разу не получилось. Ардерик обнимал Элеонору, осыпал короткими жаркими поцелуями, а она успевала сыпать вопросами:

– Что было на совете? Тенрику хватило ума молчать? Что Оллард?

– Махал у меня перед носом укреплениями и отдал их своему Гантэру. Да тьма с ними! Пусть морозят там яйца, если охота.

– Он тебя испытывал, глупый. И Тенрика тоже.

– Брось. Чего там испытывать? Только слепой не заметит, что в замке неладно и наш мешок дерьма помалкивает неспроста. Рано или поздно он опять заведёт свою песню, что не предаст брата и всё такое, тут-то Оллард его схватит на горячем!

– Схватит, только если нарочно приехал искать измену, – Элеонора отстранилась, передёрнула плечами под накидкой. – Рик, нам нужен свой человек при Олларде. Парнишка, которого он взял в помощники, как будто хороший знакомый твоего оруженосца?

– Я бы на него не рассчитывал. – Ардерик снова привлёк Элеонору к себе, но не ощутил и доли былой податливости и доверчивости и нехотя продолжил: – Мальчишка одно время жил у Олларда и кто знает, чего успел нахвататься.

– Да? Расскажи, – потребовала Элеонора, и Ардерик мало-помалу выложил ей всё, даже те предположения, которыми делился с Вереном.

– Быть не может, – решительно заключила Элеонора. – Чтобы Оллард – и прижил бастарда? Это… как же долг перед родом, чистота крови… это немыслимо! – Подняла глаза на Ардерика и осеклась. – Я хочу сказать, немыслимо, чтобы кто-то из Оллардов на такое решился. Я бы поверила, что он сделал отчаянный шаг, когда дочь оказалась неизлечимо больной, но… до брака…

– Есть мысли получше? – хмуро повторил Ардерик то, что говорил Верену. – К себе приблизил, хину вон тратил… парень весь столько не стоит, сколько лекарств на него извели!

Томный жар, только что разливавшийся по телу, оборачивался горечью. Мало досталось с утра от Олларда, так теперь выложил Элеоноре то, что не собирался! Заодно получил щелчок по носу: мол, никто из знати в здравом уме не ляжет с тем, кто ниже родом. И поцелуев от Элеоноры, похоже, больше не дождёшься: губы поджаты, брови сошлись на переносице, взгляд затуманен отнюдь не страстью.

– Так что вы решили на ближайшие дни?

– Что решил господин, мать его, маркграф, ты хотела сказать? Объясню этому столичному выскочке Гантэру, как отстроить укрепления, и… Что ты смеёшься?

– Столичный выскочка? Тенрик называл тебя так же, когда ты только приехал. А теперь ты стал здесь совсем своим.

– Да тьма с ним! Скажи мне лучше, – Ардерик снова привлёк Элеонору к себе и указал глазами вниз, – ты… ну…

– Ещё рано, – качнула она головой. – Я непременно скажу, когда буду знать точно. И, Ардерик! Ты же не поделился с Оллардом… своими подозрениями?..

Ардерик мотнул головой и, не в силах больше сдерживаться, прижал Элеонору к груди. Одной рукой огладил под накидкой между лопатками, другой ниже, где упругий изгиб спины переходил в восхитительную округлость. В висках застучало, по бёдрам снова прошла дрожь. От кожи Элеоноры пахло мёдом и травами, она была такой нежной, манящей, сладкой…

– Кто-то идёт! – мягкая податливость вмиг обернулась тугой пружиной. Элеонора вывернулась из объятий, отпрянула, замерла, ловя чужие шаги.

Ардерик ничего не слышал, так грохотала в ушах кровь. Тонкие пальцы Элеоноры ещё мгновение касались его руки, затем она оправила накидку и шагнула в освещённый коридор. Только бросила на прощание:

– Увидимся за ужином.

***

Восточная башня изменилась. Элеонора лично следила, чтобы с мебели сняли чехлы, а пол хорошенько вымыли, но и ей было не под силу подчинить комнату идеальному, почти механическому порядку. Столы, сундуки, ящики, даже ширма, отгораживающая постель, стояли ровно, как по нитке. Детали были разложены по видам и размерам, а инструменты чинно лежали ручками в одну сторону. Элеонора придирчиво оглядела комнату, размышляя, что непременно поставила бы на стол вазу с цветами, а в простенки повесила занавеси, собранные красивыми складками… Однако аскетическая простота и аккуратность неожиданно успокаивали.

Какое-то подобие жизни виднелось лишь на маленьком столике, придвинутом к печной стене. Там лежали наконечники для стрел и холщовый мешок, откуда торчали кончики перьев. Гусиных?..

– Пришлось ли вам по вкусу наше скромное жилище? – Сесть Элеоноре не предложили, и она устроилась в удобном кресле у камина. Оллард наверняка считал его своим, но хозяйкой здесь была Элеонора, и следовало об этом напомнить.

– Да, всё очень хорошо, – бросил Оллард. – Вы за шкатулкой? Она ещё не готова.

– Очень жаль. Я так к ней привыкла. Вы знаете, долгие годы она напоминала мне о детстве… и нашем знакомстве.

– Вы правда скучаете по отцовскому дому?

– Разумеется. Я оставила на юге свою семью, мне их не хватает.

– Я думал, благовоспитанные женщины не помнят ни дома, ни родни. Вы следуете за мужем и обживаете то место, где он выбрал жить. Заботитесь о тех, с кем он выбрал дружить. Вынашиваете и растите детей, которые продолжат его род. Разве не так?

– И да, и нет. – Элеонора привычно удерживала безмятежное выражение лица, но брови так и норовили сойтись на переносице, а губы сжаться в презрительной гримасе. – Мы сочетаем в себе разносторонние таланты и привязанности и в равной степени преданы своим мужьям, отцам и Императору.

– Невозможное сочетание.

– Отчего же?

Оллард поднялся и пересёк комнату. Элеонора ждала, что он сядет рядом, но маркграф остановился у лучного столика, шагах в семи. Элеонора дорого бы дала, чтобы понять, что таится за нарочитым высокомерием и ледяным спокойствием. Как выглядел мир его глазами, кем была она сама?

А Оллард тем временем дёрнул завязки мешка, набрал пригоршню перьев, оказавшихся разноцветными, и Элеонора от всего сердца прокляла собственную забывчивость, недоумка-Тенрика, кухонных дураков и мальчишку-лучника, которому так невовремя вздумалось мастерить стрелы.

– С каких пор моровую птицу не сжигают, а ощипывают на перо?

– Мороз губит любую заразу, – ответила Элеонора почти без запинки.

– Как же ваши птицы заболели в холод?

– В начале зимы было слишком тепло. Полагаю, болезнь зародилась в грязной подстилке.

Их взгляды не скрестились, подобно клинкам, как писали бы в книгах. Слишком отчётливой жутью веяло от Олларда, и дело было именно в нём, а не во власти, которой он обладал. Всё, что могла сейчас Элеонора – прощупывать оборону, как в учебном бою, искать уязвимые места и ни за что не подавать вида, если удары противника попадали в цель.

– Вы очень невовремя лишились почтовых птиц, – проговорил Оллард и тряхнул рукой, позволяя перьям упасть на стол. Неужели отступил?

– Что поделать, болезни не обходят стороной наши земли.

– Вы говорили, что в равной степени верны супругу и Императору. Что если придётся выбирать?

– А что бы выбрала ваша супруга, господин Оллард? Не сомневаюсь, она была достойной женщиной, чтобы я последовала её примеру.

Вот оно! Чуть заметная дымка в глубине зелёно-карих глаз; лёгкая судорога, прошедшая по лицу, словно рябь по воде. Глупо было полагаться на едва уловимые признаки, но Элеонора была уверена: служить примером Малвайн Оллард не могла. Ещё одно слабое место маркграфа?

– Вы совсем не похожи на неё, – усмехнулся Оллард, в мгновение возвращая лицу былую непроницаемость. – У неё не было столь влиятельной семьи и близкого знакомства с его величеством.

– Не сомневаюсь, что она нашла в вас необходимую защиту и опору.

Элеонора ждала ответа, но Оллард, помолчав, повернулся и направился к рабочему столу.

– Я пришлю шкатулку, когда она будет готова, – бросил он, усаживаясь за стол.

Элеонора и не подумала уйти. Она немного постояла у стола, наблюдая, как тепло от воздуховода шевелит рыжие перья. Затем приблизилась к столу Олларда и наклонилась, так, чтобы взгляд, поднимаясь от чертежей, непременно скользнул по её обтянутой корсажем груди.

– Вы слишком долго жили затворником, – мягко сказала она. – А после – путешествовали с воинами, для которых грубость в порядке вещей. Вы не на поле боя, господин Оллард. У всех нас в этом замке общий враг, и чем скорее мы поладим, тем быстрее победим. Вы привыкли требовать верности от других, однако ваша верность принадлежит не только императору, но и тем, кто будет сражаться рядом. Надеюсь, мы подружимся.

«А если нет – я велю Ардерику убить тебя и свалю на Тенрика. Или убью сама».

Элеонора обворожительно улыбнулась и вышла, не прикрыв за собой дверь. Кивнула Грете, дожидавшейся в передней и незаметно прижала к накидке взмокшие ладони.

Комментарий к 4. Храни и требуй

Зимняя Четверть примерно соответствует 1 февраля

========== 5. Зимняя Четверть ==========

Издали замок напоминал огромный фонарь, присыпанный снегом. Светилось почти каждое окно; на стене тоже горела череда огней. В Империи Зимнюю Четверть особо не праздновали – подумаешь, половина срока между Переломом и Весенним равноденствием. Разве что иной богач вешал на ворота лишний фонарь, чтобы похвалиться достатком. На Севере же, как оказалось, отмечали каждый рубеж, приближавший весну. Вот и Эслинге светился весь, снизу доверху, отгоняя ранние сумерки и подступившие морозы.

Воздух звенел, снег под лыжами поскрипывал, небо над головой полыхало зелёным и лиловым. Морозы по имперским меркам стояли лютые, по местным – только начинались. Верен вдыхал колкий воздух, и сердце замирало от того, как под небесными огнями играют ледяные искры на заснеженной пустоши.

По поясу мягко била добыча – два зайца и куропатка. Ардерик дневал и ночевал в укреплениях и был увлечен стройкой до того, что Верен однажды напросился в лес со здешними охотниками. Да так и привык. Было занятно разбирать следы, ставить ловушки и выцеливать глупых куропаток. А ещё – ходить на лыжах, которые поддались не сразу, но и этой наукой Верен овладел. Разумеется, бегать с местными наперегонки было рано, но в лесу он быстро перестал отставать и обходил все ловушки, даже дальние. Олени отошли на юг, зато зайцев и куропаток было вдоволь – хоть какое подспорье к праздничному столу. Верен втянул воздух, пытаясь учуять, что готовили на замковой кухне, но пахло только снегом, дымом и заячьей кровью.

Шли без факелов; промахнуться мимо освещённого замка, да ещё по наезженной тропе, не мог и слепой. По правую руку едва светились укрепления, а дальше, у реки, темнел чудом уцелевший лесок. Там мельтешило с десяток тусклых огней, и кто-то бранился. Верен остановился и прислушался: гневный голос барона далеко разносился по морозу.

– Рубить… я вас… гнать!.. – слышалось обрывистое.

Верен сунул добычу одному из спутников:

– Отнеси в замок. Я сперва к Рику загляну.

Избавившись от ноши, Верен взял разбег, забирая вправо так, чтобы пройти между укреплениями и рекой. Он уже различал стройные стволы молодых сосен, между которых горели факелы и негодовал барон. Надежды услышать там что-то толковое было мало, но и пройти мимо, не позлорадствовав, не получилось: Верен был на совете, когда барон пытался при всех унизить Ардерика своими овцами и заслуженно получил от Олларда. Правда, ехать за стадом старый бурдюк отказался наотрез. Заявил, что гнать овец надо после праздника, когда окотятся, а пока замок прокормит охота.

– Кто позволил?.. Вы этот лес сажали?.. – Барон сердился не на шутку. – Идите вон сухостой ищите, а здесь ничего не трогайте! Лес молодой, куда его рубить?!

Огни дёрнулись: люди собирали топоры. Верен не сдержал улыбки, провожая их взглядом. Наверняка лесорубов послал Оллард, так что действовать баронскому запрету до следующего утра. Сам Эслинг ушёл последним – тоже на лыжах, двигаясь с неожиданным для его грузного тела проворством. На мгновение Верена кольнуло что-то похожее на жалость. Оллард распоряжался богатствами Эслинге, как своими, и для барона это, разумеется, было оскорбительно. Ещё бы он не решил отстоять хотя бы прибрежный лесок!

Укрепления встретили Верена тишиной. Запалив факел от фонаря на воротах, он быстро прошел вдоль стен, осматривая свежие брёвна. Укрепления особо и не пострадали: Ардерик залатал пару пробоин, достроил башни, восстановил щиты на стене, возвёл два дома и кухню. Теперь всё выглядело почти так же, как до битвы на пустоши. Строители, верно, уже ушли в замок, и лишь одной невезучей десятке предстояло нести службу в праздничную ночь.

***

Ардерик сидел над картой, когда Верен распахнул дверь дома, который они временно занимали, впустив запах снега и дыма.

– В замке фонари зажгли, видал? – спросил Верен, пересекая крошечную комнату в три шага. – Идём! Там вот-вот за стол сядут!

Ардерик устало поглядел на ученика. Вот она, молодость – всё нипочем! Ни морозы, ни огни на небе, от которых раскалывается голова, и в боку у него после обеда, поди, не колет. Ардерик кое-как гнал недовольство, пока шла стройка, но теперь она была закончена, и все старые хвори и беды разом напомнили о себе. А Верен, сразу видно, доволен. Ему всё в радость – и проклятое небо, и вздыхающая под ногами земля, и жирная копчёная рыба, на которую уже и глядеть противно, так приелась за три долгих месяца. Ходит взад-вперёд, расстегнув меховую куртку, которой разжился у местных, задевает макушкой потолочные балки, и по всему видно, что ему тесно под крышей, как годовалому телёнку.

– Барон сейчас у реки ругался, – улыбнулся Верен, остановившись у запертого окошка. – Лес не давал рубить.

– И чего? Прогнал лесорубов?

– Прогнал.

– Завтра от Олларда получит. И поделом.

– А мы поглядим. Представь, какое у него лицо будет!

Ардерик представил. Заодно вообразил, как будет весь вечер сидеть вместе с Эслингом за столом. Слушать его перебранку с северными соседями, жалобы лиамцев на солеварни, пропади они пропадом, смотреть, как Элеонора улыбается им, Олларду, всем… Как встаёт рука об руку с Эслингом, чтобы поднять кубок за мир и здоровье гостей. Представил – и справа под рёбрами кольнуло и сжало так, что рука против воли потянулась к больному месту.

Верен уже был рядом и обеспокоенно заглядывал в глаза:

– Ты чего? Заболел?

Ардерик с досадой мотнул головой:

– Плюнь. Пройдёт.

– Праздник на носу, а ты вздумал болеть.

– Да пошёл он, этот праздник… Знаешь, Верен, ты иди веселись, а я здесь побуду. Мало ли… ребята в ночной страже молодые совсем… Надо присмотреть.

Боль под рёбрами отпускала медленно, нехотя. Но отпускала – стоило отказаться от дурацкого пира. Здесь, в укреплениях, было спокойнее. Можно было ненадолго представить, что не было ни позорного поражения, ни предательства Эслинга. И связи с Элеонорой тоже не было. Совсем недавно Ардерик прикидывал, как его сын станет править Севером. Теперь он ждал новостей от Элеоноры с угрюмым нетерпением. Насколько легче бы стало, если бы она не понесла!

Видимо, на лице Ардерика отражалось всё, о чём он думал, потому что Верен всё стоял прямо перед ним и настороженно вглядывался:

– Ты точно здоров?

– Да что мне сделается? В печёнках у меня этот Север, вот и всё… Уже отпустило.

– Знаешь, тогда и я не пойду, – Верен решительно стянул куртку, нашарил, не глядя, второй табурет и уселся. – Не оставлю тебя.

– Не дури! Иди веселись, заодно поглядишь, как там и что. А завтра поутру, как проспитесь, приведёшь отряд. Забыл, что ли?

Обещанные Оллардом два десятка воинов должен был забрать из замка Ардерик. Они будут нести дозор и в случае атаки из леса примут первый удар. Но что за беда, если отряд приведёт Верен? Пусть привыкает.

– Что сказать-то, если о тебе спросят? – спросил Верен, медленно поднимаясь и снова натягивая куртку.

– Не спросят, – дёрнул плечом Ардерик. – Или скажешь, что дела у меня здесь. Неотложные.

– Может, лекаря тебе прислать? – осведомился Верен напоследок.

– Иди уже!

– Я завтра с отрядом вернусь, как рассветёт, – заверил Верен. – Не скучай!

Дверь захлопнулась, снова впустив в крошечное помещение морозный воздух. Ардерик, уже не таясь, растёр ноющий бок, отхлебнул воды из кувшина и уставился на карту невидящим взглядом.

Назавтра северяне собирались разойтись по домам, оставив в Эслинге несколько возов с рыбой и несколько десятков воинов. Ими будет командовать барон. А сюда, в укрепления, придут имперцы со своим сотником. И Ардерик должен им уступить, больше того, сам привести отряд, словно десятник, получивший приказ…

Какой тут, во имя рассвета, праздник?!

***

Без Ардерика Верен не полез за верхний стол. Нашел себе место в середине, осушил пару-тройку кубков за здоровье хозяев замка, за вечный и нерушимый мир и ещё что-то, и вышел во двор. Там было светло, почти как днём: в кованых держателях пылали факелы, над дверями и по стене висели фонари, а на окнах стояли подсвечники, растопившие морозные узоры. В ход пошли даже снег и лёд: то здесь, то там виднелись башни в человеческий рост, в которых тоже горели свечи. А перед главным входом в замок стоял столб с самым большим фонарём, украшенный лентами и сосновыми ветками. Вокруг были расставлены небольшие железные корзинки, где пылали дрова: можно было подойти и согреть руки.

Впрочем, сегодня все усердно грелись изнутри: столы ломились от жареного и копчёного, а в кубках и рогах не переводился крепкий эль. Под фонарём уже собрались человек по пятнадцать имперских и северных воинов. Разгорячённые элем, они спорили и хвалились мечами и стрелами. Верен немного послушал и нахмурился: хоть время и военное, а зря парням оставили оружие на праздник.

– Я белке в глаз попаду с тридцати шагов! – хвалился парнишка из лиамцев, сжимая тугой лук. – А оленя завалю с пятидесяти!

– Ой уж с пятидесяти! – возражал имперский воин, поглаживая арбалет. – А за двести шагов не хочешь? И оленя завалю, и белку, да хоть медведя!..

– Нет лучше лука, – упорно повторял северянин. Имперцы отозвались дружным хохотом:

– Долго ли твой лук проживёт на морозе? Чуть натянешь, он и лопнет! Что, испытаем, кто дальше закинет стрелу, а?

Слишком хмурился лиамский лучник, слишком открыто смеялся имперский стрелок, так что Верен на всякий случай прикинул, как разнимать драчунов, если что. Упусти миг – и сцепятся все, позабыв, что собрались здесь ради общего врага.

– Да разве ж кто равняет арбалет с охотничьим луком? – знакомый негодующий голос перекрыл гомон. Даже если бы Верен потерял способность различать голоса, догадался бы, кто уверенно проталкивался через толпу парней на голову выше себя. – Из такого только куропаток стрелять! Я тебе сейчас покажу, как бьёт хороший боевой лук! Спорим на серебро, перекину стрелу через двор?

Такко, встрёпанный, раскрасневшийся, на ходу вынимал стрелу из наспех привешенного колчана. Улыбка искривила губы Верена против воли: наконец-то перед ним был привычный Такко, с отросшими вихрами и совершенно шальным выражением лица. Словно не было последних месяцев, недомолвок и глупых ссор. Но что-то изменилось – неуловимо, но отчётливо, и Верен никак не мог подметить, что именно.

Такко тем временем вышел на свет, раздражённо отбрасывая назад съехавший колчан. За его спиной взметнулась длинная тёмная тень, и картинка наконец сложилась: изменился не Такко, а то, как смотрели на него собравшиеся вокруг. Как на человека, за чьей спиной в любой момент может вырасти другой: могущественный, непредсказуемый и потому опасный.

Впрочем, Оллард остался в зале, а здесь кровь горячили эль и мороз, и на лицах собравшихся читались азарт с долей пренебрежения. Арбалетчик усмехнулся, окинул Такко взглядом:

– Да что толку, если и перекинешь? Я с арбалета в медный грош попаду, а ты мимо бревна промажешь!

– Кто промажет? Я промажу? Иди, лепи грош вон на ту стену, я попаду!

– Серебро у тебя лишнее, что ли? Или граф жалования отсыпал?

– Грош лепи, говорю! – Такко уже держал стрелу на тетиве. – Или в кошеле пусто?

Арбалетчик не спешил тянуться к кошелю, но в толпе слышался тихий перезвон монет: кто-то уже ставил медяки и тонкие серебряные монеты, надеясь потешить себя не только чужим поединком, но и небольшим выигрышем.

– Ещё монету портить! – подумав, заключил арбалетчик. – По вон тому фонарю будем стрелять!

Наблюдавшие потеснились, образовав тесный полукруг. Лук и арбалет взлетели одновременно; стекло громко треснуло и фонарь, висевший на воротах в сотне шагов, погас, сбитый сразу двумя стрелами.

– Видал? – Такко разве что не приплясывал на месте, вытаскивая следующую стрелу. – Давай теперь на двести шагов! А пока ты будешь перезаряжать, я ещё три стрелы всажу!

За двести шагов друг мог и промазать, это Верен знал точно, и шагнул вперёд. Напрасно: поединок прервал Дарвел, которого, похоже, вытащили из-за праздничного стола, оттого он и был непривычно зол: