Текст книги "На пороге зимы (СИ)"

Автор книги: Анна Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 37 страниц)

Наверху снова ударил колокол. Такко вобрал спиной и стопами его гул и поймал горящий взгляд Олларда:

– Ты тоже чувствуешь это, верно? Слышишь, как колокольный звон бродит меж стен, как поют камни, видишь тени в углах? Знаешь, я бы рехнулся в ту ночь, когда умерла Агнет, если бы не ты. Я и после иногда разговаривал с тобой… в мыслях. Ночью в камере скучно. Днём ты слышишь, как шумят на площади, как герольды объявляют очередной выезд императора, как сколачивают эшафот – для тебя… А ночью тебя обступают тени. Ты пытаешься работать, но только даром переводишь бумагу. Каждый день ждёшь, что следующий станет последним и ты наконец присоединишься к ним, но дни тянутся один за другим. И ночи… тянутся… одна за другой…

Такко едва удержался, чтобы не кивнуть. Он знал, каково это – когда воспоминания окружают и бормочут из тьмы. Как перешёптываются по ночам камни в стенах, как скользят конные тени на пустоши, как прошлое висит камнем на шее и тянет в трясину, пиявками высасывает силы и разум.

Лампа зашипела и погасла. От факела оторвался кусок горящей пакли, заставив и его мигнуть. Света стало ещё меньше. По углам снова закопошились крысы.

– Знаешь, что было самым трудным в тюрьме? – негромко продолжал Оллард. – Воспоминания. Раньше я делил их с Агнет. У нас до поры до времени были общие родственники, а потом – всякие там друзья семьи, слуги, горожане… праздники, путешествия… Этого хватало, чтобы хранить в себе то, что ей не следовало знать. Память – тяжёлый груз, она давит на меня днём и ночью. То, что я разделил её часть с тобой, выглядит, как насмешка судьбы, но теперь у нас больше общего, чем можно было представить. Наш последний разговор окончился плохо. Но больше тебе нечего бояться.

Такко встряхнулся. Нет уж, он не позволит снова себя околдовать.

– Я вам не верю, – сказал он и упрямо вздёрнул подбородок. – И ничего не боюсь.

– Похвально, – улыбка тронула губы Олларда. – Вот теперь я тебя узнаю. Сейчас глубокая ночь. Иди-ка отоспись нормально, а утром поговорим снова. И не забудь заглянуть к сотнику – думаю, у него найдётся для тебя напутствие.

Он поднялся и распахнул дверь, так и не коснувшись оружия:

– Иди!

Такко метнулся в коридор, до последнего ожидая, что на плече сомкнётся рука или в спину полетит нож. Но всё обошлось, и он почти побежал по коридору. Сзади послышался шорох, но Такко не обернулся. Он жаждал одного – поскорее убраться из замка. Куда угодно, хоть в горы к Шейну Эслингу… впрочем, там его точно разобрали бы по косточкам, припомнив каждую посланную без промаха стрелу.

***

– Я не буду ему служить! – Такко почти кричал, опираясь на стол, разделявший его с развалившимся в кресле Ардериком. Верен стиснул зубы: отхватит же, дурень, оплеуху, и не одну! Но Ардерик слушал спокойно, откинувшись на спинку кресла и вытянув ноги, и в его взгляде было больше цепкого любопытства, чем гнева. Рядом с ним на скамье лежали пояс Такко и лук с колчаном.

– Почему это не будешь?

– Я ехал сюда сражаться, а не торчать в мастерских!

– Правда? Мы тоже ехали сражаться, однако в ближайшие дни будем укреплять стены и копать могилы. Не дури. Служить маркграфу – большая честь.

На кухне вчера рассказывали, будто камнееды казнят изменников, разрывая между лошадьми, и сейчас Верен чувствовал что-то очень похожее. Он знал, что друг с утра шатался по двору, оборачиваясь на каждый шорох, и пытался найти лиамцев или воинов Северного Предела. Но они ещё затемно умчались искать следы камнеедов, и Такко явился к Ардерику, расстроенный и потерянный. Подавать другу знаки, чтобы вёл себя потише и вид имел повиноватее, оказалось бесполезно. Такко с порога заявил, что к маркграфу не пойдёт, и Верен ждал бури, разрываясь между другом и наставником.

– Почему я?!

– Другого грамотного лучника здесь днём с огнём не сыщешь. Да за коим хером я тебе всё это объясняю? Приказы маркграфа не обсуждаются. И мои тоже.

– Я не буду ему служить!

– В таком случае ступай куда хочешь! – Ардерик сгрёб и бросил на стол оружие Такко. Следом брякнул тощий кошель. – Твоё жалование за два месяца. И скажи спасибо Верену – по-хорошему следовало выдрать тебя за дерзость!

Верен смотрел, как Такко рывками застегивает пояс, закидывает за спину лук и колчан. Внутри всё рвалось, и он не выдержал: перехватил уже повернувшегося к двери друга за руку:

– Да куда он пойдёт?!

– Да куда хочет! Хоть в деревню ходить за козами и охотиться на куропаток, хоть в Лиам – ловить рыбу. А весной пусть катится в Империю снова охранять обозы. Война не время для капризов. – Ардерик хмуро посмотрел на Верена и снова обратился к Такко: – Назови мне хоть одну причину, по которой ты не можешь служить графу, и, так и быть, я постараюсь что-нибудь придумать.

Вместо ответа Такко зло глянул на него, выдернул руку, подхватил плащ и вышел, хлопнув дверью. Кошель остался на столе.

– Избалованный недоумок, – выплюнул Ардерик. – Мозгов с гулькин хер, зато гордости – с жеребячий!..

– Да какого ляда ты?.. – взорвался Верен. Ардерик стукнул о стол кулаком:

– Придержи язык! Или покатишься следом!

– Он сражался – за тебя! – кричал Верен. – А ты вот так… отдал… ты…

– Бросил невинное дитя в пасть страшному зверю, – ехидно закончил Ардерик. – Я сто раз говорил, что не люблю, когда мне лгут! И ещё меньше люблю, когда лгут друзьям. Почему он не сказал, чего боится? Почему не попросил защиты честь по чести? За своего человека я бы костьми лёг, и маркграф остался бы ни с чем. А вставать у знати поперёк дороги за просто так – нет уж, премного благодарен! Хватит мне одних Виллардов во врагах. Ищите дурака в другом месте. Мальчишка не просил помощи, так какого рожна я должен вмешиваться?

– Я его не брошу, – выговорил Верен сквозь зубы.

Перед глазами мелькали картинки: вместе добраться до Лиама, наняться в любой дом, куда возьмут, дотянуть до весны. А потом? Сердце сжалось. Вернуться охранять обозы после всего, что было?.. Бросить Ардерика?.. Преступить клятву верности? Он в отчаянии ударил по столу – ещё и ещё, пока натруженное мечом запястье не отозвалась острой болью.

Ужас в глазах Такко помнился слишком хорошо. И как он почти удирал из кладовой после разговора с маркграфом, тоже. О чём же они говорили? Каменные стены и дубовые двери не дали разобрать ни слова; Верен, укрывшись за поворотом коридора, слышал только голоса, а после не успел остановить друга, чтобы поговорить.

– Мы обошли половину Империи, не расставаясь ни на день, – проговорил он. – В какие только переделки не попадали! Случалось и хлеб в лавках таскать, и по подложным бумагам проходить, и с контрабандистами этот дурень поначалу спутался… О чём, тьма его раздери, мне нельзя знать? Что там за тайна?

– Всему своё время, – Ардерик подбросил на руке оставленный Такко кошель и кинул в поясную сумку. – Иные тайны не откроешь и близкому другу.

– Ты что-то знаешь?

– Нет, но предполагаю. Выше нос, Верен! Готов биться об заклад, что мальчишка ещё до обеда возьмётся за ум и поладит с графом.

***

Проклиная северную сырость, покрывшую пряжки упряжи рыжими пятнами, Такко даже вспомнил родной язык. Вернее, аранское ругательство само сорвалось с языка, а следом припомнились пара местных слов, удачно дополнивших привычную имперскую фразу. Такко на все лады ругал ржавчину, закисшие узлы, мороз, грозивший свалить на полпути непривычную к такой стуже лошадь, и свою несчастливую судьбу.

Оллард жив и оправдан, а значит, его история будет висеть над Такко вечно. Не имело значения, ищет ли его Канцелярия – Оллард найдёт везде. Раз уж отыскал здесь, на северном краю мира. Поистине, лучше всего было погибнуть при осаде – но ему не оставили и этой возможности. Такко обругал очередной безнадёжно затянувшийся узел. Выхода не было, и побег ничего не решал, только больше запутывал.

Исчерпав словарный запас на трёх языках, Такко решительно поднялся и закинул сбрую под навес. Надо было всё же найти, чем откупиться от маркграфа. Чем – Такко представлял смутно, но пора было поговорить открыто, встретив свой худший страх лицом к лицу.

Олларду предоставили небольшую башню, пристроенную к замку. Попасть в неё можно было как со второго яруса, так и с улицы. Внизу было шумно и душно – там разместили воинов, которых маркграф привёл из столицы. Такко ждал вопросов, но его пропустили, не задав ни одного. Лестница в маркграфские покои была узкой, но светлой. Такко прошёл короткий коридор, миновал проходную каморку без окна, дёрнул на себя тяжёлую дверь и замер на пороге, прижавшись спиной к резному полотну.

Комната была залита светом, и после полумрака коридоров не сразу удалось разглядеть Олларда, сидевшего за столом у самого большого окна. Когда глаза привыкли, стало видно, что перед маркграфом лежит разобранная музыкальная шкатулка. Такко сразу узнал вал со шпеньками и тонкие зубцы гребёнки.

– Как можно было погнуть их? – бормотал маркграф. – Что за варварство…

Такко достался лишь короткий взгляд, и Оллард снова вернулся к работе. Обрывки фраз, придуманных по дороге, вылетели из головы. Такко быстро оглядел комнату. Перегородка делила башню на две половины. Из окон, прорезанных в широком полукруге уличной стены, било солнце. У противоположной прямой стены за ширмой угадывалась постель. На длинном столе лежали ещё механизмы. Среди них Такко с удивлением увидел горсть арбалетных замков.

– Как будто в этом доме никто не умеет работать с металлом, если речь идёт о чём-то сложнее кастрюль и мотыг, – буркнул Оллард. – Танкварт, ты пришёл подпирать дверь? Она не упадёт, не переживай.

– Я… – выдавил Такко и замолчал.

– Пока вспоминаешь, зачем пришёл, глянь арбалетные замки. Мне сейчас не до них. Сотник сказал, ты чинил арбалеты.

Торчать на пороге и правда было глупо. Сердце оглушительно стучало, когда Такко решился сделать шаг вперёд. Он взял замки, и на пальцах остались ржавчина и влага.

– Как будто они лежали в снегу всё это время, – сказал он, размазывая налёт.

– Так и было. Мы нашли их близ ваших укреплений. Может, выпали у кого-то, когда вы отступали…

Короткое «вы» неожиданно согрело Такко сердце. Это была и его история – надежды, отчаянной битвы и позорного отступления. Он искоса глянул на Олларда. Маркграф изменился за эти три месяца: резче обозначились складки у губ, в волосах блестела седина. Но руки двигались с прежней ловкостью, выпрямляя тонкие зубцы с удивительной осторожностью. В камине трещали поленья, часы негромко тикали, и у Такко заныло сердце от того, как он скучал по этой точной и размеренной работе. И совсем в глубине шевельнулось узнавание: залитая солнцем комната неуловимо напоминала отцовскую ювелирную мастерскую. Только здесь никто не принуждал к делу, не кричал, не раздавал подзатыльники.

«Я только почищу замки, – сказал себе Такко, снимая налуч и колчан. – Это недолго».

– Отнеси в кузницу, – бросил Оллард, когда Такко выложил готовые механизмы на чистую ткань и нерешительно переминался у стола. – Местных давно пора вооружить арбалетами и научить ковать замки. Я тебя провожу, у меня тоже дело к кузнецу.

Короткий зимний день медленно переходил в вечер. Такко оглядел двор, подёрнутый мутнеющей пеленой, и подумал, что сегодня точно уже поздно уезжать. Да и некуда. В конце концов, он работал бок о бок с Оллардом три месяца, и это было хорошее время.

Он дёрнулся, ощутив сквозь толстое сукно плаща прикосновение к плечу.

– Я скучал, – окутало его быстрое, едва разборчивое вместе с клубом пара. В следующий миг Оллард прошёл вперёд, не оборачиваясь. Такко глубоко вздохнул, наполнив лёгкие свежим морозным воздухом, и зашагал следом.

***

– Я знал, что рано или поздно ему надоест бегать, – заключил Ардерик, отходя от окна. – А ты переживал!

Через протаявшее в морозных узорах пятно Верен наблюдал, как Такко с Оллардом вышли из башни и вместе пересекли двор. Видел, как Оллард положил руку на плечо Такко. Друг хмурился, но определённо не выглядел напуганным или принуждённым.

– Я ничего не понимаю, – признался Верен. – Почему он остался?.. И почему маркграф… ну, не похоже, что его стоило бояться.

– Разумеется, не стоило. Подумай сам! У такого домоседа, как Оллард, должна быть веская причина заявиться на Север. Если бы его ограбили или, не знаю, присунули его дочке, он послал бы людей разобраться. А тут явился сам! Значит, мальчишка дорог ему. Очень дорог. Знаешь, что я думаю? Что наш граф по молодости хорошо погулял близ Аранских гор. Вот тебе и ответ.

– А… – Верен замер, не сразу осознав смысл. – Да ну. Быть не может. Оллард… и?.. Да он даже на баронессу не смотрел!..

– А ты, стало быть, смотрел? Брось! Самые страшные ханжи выходят из тех, кто по молодости не пропускал ни одной юбки. Пока была жива дочка, он не вспоминал о плодах былых загулов, а потом она стала совсем плоха… Сдаётся мне, в Эсхен вас занесла не простая случайность.

– Да они даже не похожи!

– Аранская кровь сильная, перебьёт любую старую породу. Говорят, дочка Олларда тоже не особо походила на него.

– Всё равно! Как это можно – бросить сына?

– Да почему бросил? Мальчишка ни в чём не нуждался, обучен грамоте и всему такому. И воспитывался у ювелира – верно, нарочно, чтобы умел работать с металлом. Может, и огребал оттого, что ювелир знал, что не он настоящий отец. А Оллард, верно, стыдился сына-полукровки – они ж там все помешаны на чистоте породы. Вот и надеялся до последнего, что дочка вытянет, а она взяла и умерла.

– Бред, – заключил Верен. – Тогда почему Такко так боялся? И почему сбежал?

– Может, у него привычка сбегать от всех, кто пытается его воспитывать, – пожал плечами Ардерик. – Откуда нам знать? Вообще, я б на его месте тоже не особо радовался. Оллард, конечно, спас нам всем жизни и честь, но всё равно похож на старую рыбью кость, и вместо сердца и мозгов у него шестерёнки. Вертел я такое родство!

– Нет, быть такого не может, – Верен даже головой замотал. – Чтобы Такко… – Мысль не укладывалась в голове, даже не желала облекаться словами.

– Если у тебя есть догадка получше, поделись.

Догадок у Верена не было. Ни получше, ни вообще.

– Бред какой-то, – повторил он. А память услужливо подкидывала один образ за другим: как сноровисто Такко управлялся с пером и чернилами, как легко разбирал книги, ловко держался в седле, даже говорил правильнее и чище многих купцов… – А, тьма! Я с ним непременно поговорю!

– Если маркграф разрешит отвлекать своего… помощника, – заметил Ардерик. – Послушай, Верен. Ты хороший друг, но когда-то ваши пути должны были разойтись. Ты нашёл своё место. Дай и лучнику найти своё. У нас тут война. Не время разгребать дела знати. А ещё нас ждёт дело на пустоши, которое не сделает никто другой.

Верен сжал кулаки и в отчаянии повернулся к окну. Оллард и Такко шли назад, к башне. Маркграф что-то говорил, а Такко коротко кивал, как будто между ними не было никакой размолвки. Верен перевёл взгляд дальше, на лес. Там уже стучали топоры, напоминая о том, что предстояло вечером. И где было его, Верена, место, несмотря на отчаянную, леденящую пустоту внутри.

***

Ещё засветло на пустошь начали таскать дрова, а с наступлением сумерек по снегу потянулись повозки, накрытые чистыми белыми холстинами. Между замком и укреплениями разложили погребальный костёр для тех, кто погиб при осаде, и для остатков Ардериковой сотни, больше месяца ждавших погребения распятыми на косых крестах. Отыскали под снегом даже головы, лежавшие под стенами замка с Перелома.

Укладывая полуобглоданные зверьём и птицами останки на деревянное ложе, Верен пытался вспомнить их живыми и не мог. Потом должно было стать легче – когда в замке начнётся пир, на этот раз поминальный. Но сейчас Верену казалось, будто прошлое отрезано навсегда. Три месяца оно истлевало на пустоши, чтобы сгореть в один вечер на огромном костре.

Над головами трёх сотен людей, собравшихся вокруг, клубился пар. Пришли и барон с баронессой. Губы Эслинга шевелились в древней молитве, которую нестройным шёпотом подхватывали остальные северяне. Верен пытался вслушиваться, но не разобрал ни слова – к забытым богам обращались на забытом же северном наречии. А потом всё поглотил рёв костра.

Такко должен был стоять рядом, но он был с Оллардом. Когда в огне что-то щёлкнуло и рассыпалось искрами, они переглянулись, и Верен был готов поклясться, что во взгляде, которым они обменялись, сквозило понимание. Большее, чем могло бы связывать случайных людей. Ардерик рядом переступил и хмыкнул. Баронесса подняла на него глаза, и в их взглядах тоже было не то, что должно связывать воина и женщину, которую он защищает.

Костёр пылал, выстреливая в небо искрами и пеплом. И небо будто отозвалось – пошло странной цветной рябью, и от края до края его прочертила фиолетовая полоса.

– Как им скатертью дорогу выстелило, – зашептали в толпе. – Добрый знак! Прямо в Небесные врата и войдут.

– Эх, мороз слаб… В другой раз как пойдёт узоры писать…

Как ни всматривался Верен в небо, так и не увидел узоров. Но несколько цветных вспышек расцветили звёздный купол, обещая былым соратникам славное посмертие. А на севере, над горами, Верену почудился такой же столб дыма, какой поднимался над пустошью.

Ардерик, которого Верен толкнул локтём, долго щурился на горизонт и презрительно усмехнулся:

– Может, тоже своих хоронят… Пусть. Я теперь достану Шейна Эслинга хоть на этом ихнем Ледяном мосту. Или не сойти мне с места!

Он погладил рукоять меча, явно забыв о Такко и других заботах. Верен вновь уставился на огонь.

***

Мёртвые уходят навсегда. Им незачем возвращаться. Ни к чему даже оглядываться со Звёздного моста. Остаются лишь те, под кем мост шатается и меркнет. Достойные пополняют ряды Дикой охоты, остальные бесплотными тенями скользят по пустоши, а днём прячутся в камни.

Такко всегда легко увязывал разнородные имперские и родные, а теперь ещё и северные верования в одно целое, и сейчас ощущал, как незримый поток устремляется от костра к звёздами, а за спиной дышит и волнуется вереск под снегом. Чувства обострились до предела; не его кости горели на костре, не ему предстояло идти по мосту среди тьмы и холода, а оттого воздух казался по-особому свежим и колким, глаз различал, как языки пламени вьются в пляске, слух ловил каждый треск ветки и вздох в кольце людей. Хорошо было быть живым, жить.

В костре треснуло и сыпануло искрами. За спиной шевельнулся Оллард. Такко ощущал его напряжение, как своё. Он цепко следил за маркграфом всё время, пока ладили костёр и возили тела из замка. Видел тёмный огонь в косых взглядах, что Оллард бросал на повозки, замечал, как крепко сжаты нервные руки в тонких перчатках. Слышал едва различимый вздох, когда барон, баронесса и сотник разом бросили факелы и огонь принял останки в объятия.

– Прекрасный обычай, – глухо проронил Оллард. – Всё лучше, чем гнить в земле. И соблазна меньше.

Такко оглянулся на него и с мучительной ясностью увидел в глазах маркграфа отражение другого костра, на котором пылали остатки кукол-автоматонов. Как он там говорил? Нет ничего тяжелее воспоминаний, которые не с кем разделить?

Ледяной воздух был с дымным и неуместно аппетитным привкусом. Привкусом смерти, от чьего удара Такко удалось уклониться, а тем, кто горел – нет. По спине полз холодок, несмотря на жар костра, но ледяные тиски в груди разжимались и страх отступал. Прошли сутки с того, как сбылся самый страшный кошмар Такко, а он всё ещё ходил по земле. И теперь было с кем разделить воспоминания, которые раньше высасывали все силы.

Костёр догорал. Звон колокола разнёсся над пустошью последний раз, чтобы замолчать до следующей атаки.

Комментарий к 3. Небесный мост

Небольшой стих Мадам_Тихони о встрече Такко и Олларда: https://ficbook.net/readfic/4575615/23087287#part_content

========== 4. Храни и требуй ==========

– Сотня гусей, пятнадцать копчёных окороков, пять мер зерна, три бочки капусты и две гороха, два десятка бочек эля и один вина, – Элеонора заполняла расходные книги и всё больше хмурилась. – Если лиамцы ещё раз заикнутся о своих солеварнях, я им прямо скажу, что у нас они съели в три раза больше, чем стоят эти клятые солеварни вместе с их хозяевами! Ещё неделя – и опустеют не то что замковые кладовые, но и все уцелевшие погреба на десять миль вокруг!

Она отложила перо и обернулась к служанкам. Все пятеро сидели и прилежно работали иголками – чинили одежду воинам. Три сотни здоровых мужчин стали неподъёмным бременем для Эслинге. Прокормить их становилось всё труднее, а ещё нужно было проследить, чтобы изголодавшиеся по женской ласке воины не нажили себе врагов среди местных, не вырубили лес, не обчистили чужие силки и ловушки… Лес и без того отступил на добрую полумилю – город, лепившийся к замку, и разорённые деревни отстраивались заново. Стоило Шейну уйти, как люди потянулись на пепелища. Теперь с рассвета до заката стучали топоры и молотки, визжали пилы, остро пахло смолой и дёгтем, а ещё не смолкали просьбы: нужны были гвозди, скобы, и, разумеется, самих строителей тоже надо было кормить – зимние запасы уцелели не у всех. Север привычно вставал на ноги после очередного сокрушительного удара, поднимался, как молодая поросль подрубленного дерева, и поросль эта выпивала все соки из ствола-Эслинге.

Колесо года крутилось, наматывало дни, приближало Зимнюю Четверть. Круг от погребального костра на пустоши скрылся под свежим снегом, а кости и пепел павших в особом сундуке ждали весны, чтобы над ними возвели курган. Каждый день небольшие отряды отправлялись на разведку к отрогам, но о Шейне не было ни слуха, ни духа. Затаился ли в своей морской крепости или снова собирал силы на востоке – никто не знал. Воспоминания об осаде были ещё свежи, но Элеонора всё реже просыпалась от воображаемых шорохов и шагов за стеной.

Впрочем, её мысли большей частью вертелись вокруг Тенрика. Упрямый осёл ни за что не хотел сказать, где искать Шейна. Ардерик в красках описывал Элеоноре, как на советах Тенрик сидел с лицом каменной жабы, не роняя ни слова, будто не его родной брат оказался предателем. И пропади бы он пропадом, Шейново логово нашли бы без него, но на советах неизменно присутствовал Оллард – с таким же каменным, непроницаемым, нечитаемым лицом – и своим молчанием Тенрик подписывал приговор себе.

Ах, если бы Элеонора была вхожа на эти клятые советы! Но северные соседи, истинные дикари, косо смотрели на женщину, что бралась командовать обороной при живом муже. Разумеется, Тенрик их поддерживал, Оллард не возражал, а слово Ардерика мало что значило. Мужчины всё равно собрались бы ещё раз без Элеоноры, поэтому оставалось обхаживать их за ужинами: улыбаться, восхищаться силой и мудростью, уверять, что вылазки вот-вот увенчаются успехом… И вворачивать в лёгкую беседу замечания, дававшие понять, что перед ними не изнеженная южанка, а женщина, готовая и достойная править Севером.

За дверью послышались тяжёлые шаги и покашливание. Служанки поспешно поднялись, подхватив шитьё, Грета кинулась открывать. О размолвке между супругами не должны были узнать не то что в столице, даже в ближайшей деревне, поэтому по утрам Тенрик угрюмо шагал в покои Элеоноры – показать гостям, что супружеская жизнь ладится.

– Кладовые с северной стороны пусты, – заявила Элеонора вместо приветствия, пока Тенрик устраивался на скамье у самой двери вместо того, чтобы, как раньше, развалиться в кресле напротив.

– Эслинге прокормит всех, – мрачно отозвался он. – Я пригоню скот с восточных пастбищ. С зерном разбирайся сама.

– Шейн наверняка успел и там похозяйничать.

– Я знаю долину, куда он обычно не заглядывает, – Тенрик резко оборвал фразу и недовольно хмыкнул.

Элеонора со вздохом отложила перо:

– Отчёты за этот год покажут одни убытки.

– Война. Что ты хотела.

– Был бы ты маркграфом, никто не потребовал бы с тебя отчётов.

Тенрик тихонько зарычал сквозь зубы. Элеонора поморщилась, бросила короткий взгляд на дверь, за которой скрылись служанки, и продолжала негромко, но настойчиво:

– Нужно быть полным дураком, чтобы не воспользоваться такой возможностью! Не может быть, что ты не помнишь дороги в Бор-Линге! Или не знаешь, у кого её можно выпытать! Подумай, как это выглядит глазами Олларда? Он-то уверен, что ты знаешь, где стоит старая родовая крепость.

– А ты уже взялась его обхаживать, – презрительно бросил Тенрик. – Только он как будто больше смотрит на разные железки. Или на своего мальчишку – у вас на юге и так принято, да?

– Придержи язык!

– Что, обидно, что не все слетелись на твой сладкий мёд?

– Да замолчи ты, во имя рассвета! – зашипела Элеонора. – Не хватало, чтобы чушь, которую ты несёшь, дошла до маркграфских ушей! Пусть тебе нет дела до титула, но Бор-Линге – наш шанс выбраться из-под подозрений! Хотя бы сделай вид, что ищешь эту проклятую тропу! Отправь людей, принеси на совет старые карты, сделай хоть что-нибудь!..

– Я не предам брата. – Тенрик поднялся и взялся за ручку двери. – Счастливо оставаться, баронесса.

Элеонора медленно выдохнула сквозь зубы, борясь с желанием запустить в хлопнувшую за Тенриком дверь чем-нибудь тяжёлым. Было настоящим безумием оставаться на стороне Шейна после всего, что произошло. Тенрик не мог этого не понимать. Хоть бы он спорил из чистого упрямства, хоть бы не вынашивал в недрах своей пустой головы очередной гнусный план…

***

Ардерик вёл кончиком пера по карте – той самой, которую показывал Верену в первое утро в Эслинге. За минувшие три месяца пергамент испещрили новые линии и знаки: тропы, ручьи, приметные деревья и камни, броды, охотничьи и рыбацкие хижины – всё, что Ардерик и его люди успели заметить и о чём разузнать, пока строили укрепления. Недавно прибавились и новые знаки: незамерзающие полыньи, топкие берега, зимние тропы. Это была единственная подробная карта окрестностей замка во всей Империи. Местные не нуждались в том, чтобы рисовать знакомые с детства места, а в столицу уходили лишь приблизительные планы вроде того, с каким Ардерик приехал сюда.

– Дорога в Бор-Линге начинается здесь. – Перо скользнуло между нарисованных сосен к поляне, где бесконечно давно отбивали обоз. – По лесу идёт хорошая проезжая тропа и снега там мало. В деревнях можно найти приют на ночь. На этой поляне ловятся куропатки. Здесь ключ, пополнить запасы воды. – Кончик пера проследовал дальше к горам, пока линия не оборвалась. – Разведать дальше мы не успели.

Ардерик поднял голову и встретился со взглядом пяти пар глаз. Военачальники Лиама и Северного Предела, Оллард и приехавший с ним сотник, даже Эслинг разглядывали клочок пергамента кто с любопытством, кто с завистью, кто с нескрываемой жадностью. С такой картой имперское войско могло обойтись без проводников, пока что на небольшом участке, но намеченные углём линии ясно показывали, что в скором времени весь Север будет разведан, измерен, подчинён линиям и знакам.

Ардерик не хотел показывать карту. Слишком много с ней было связано. Потрёпанный лист пергамента стал для него собственным, покорённым и освоенным кусочком Севера, мечтой, ради которой всё затевалось, а теперь запуталось так, что не враз развяжешь. Но Элеонора похвалилась перед маркграфом, а тот, ясное дело, пожелал взглянуть.

– Хорошая работа, – уронил Оллард. – Позже мы перерисуем карту для столицы. Пока пусть будет у вас.

Он отвёл глаза от рисунка и, казалось, вновь потерял интерес ко всему происходящему. Ардерик не мог отделаться от мысли, насколько Оллард порой был похож на идола, какие стояли в степях на южных границах Империи – каменные, с белыми неподвижными, непроницаемыми лицами. Жители тех земель клялись, что давно забыли старую веру, но выбеленные камни то и дело расцветали бурыми потёками: идолов боялись больше, чем столичного войска. Ардерик откупился от Олларда лучшим стрелком, но всё равно не ждал ничего хорошего.

– Да на кой нам искать Шейна? – заявил лиамец, наконец оторвавшись от карты. Его бодрый голос развеял морок. – Он скоро сам объявится на востоке! В его морской норе, поди, не сыщешь ни дров, ни еды. Проголодается и опять пойдёт с протянутой рукой по деревням.

– В любом случае, нужно усилить защиту с той стороны, – сказал Оллард. – Тем более у нас уже есть форпост. Укрепим стены, поставим пару сторожевых башен… Полагаюсь на вас, – он взглянул на Ардерика.

Внутри взметнулась неукротимая радость. Вернуть укрепления, получить людей – пусть не сотню, да хоть два десятка! С ними Ардерик докажет, что не виновен в поражении и не напрасно император доверил честь завоевать Север именно ему!

– Думаю, трёх десятков на первое время хватит, – продолжал Оллард. – Командовать ими будет господин Гантэр, – он указал на своего сотника, – а вы объясните ему, что к чему. Внутренние постройки полностью восстанавливать не нужно, но укрепления должны быть готовы принять первый удар.

Ардерик склонил голову, пряча разочарование и обиду. Поманить и отобрать, выхватить из рук – больше от знати и нечего ждать. Утешало только, что Эслинг тоже сидел мрачнее тучи. Оллард играючи распорядился его лесом и людьми, не заботясь, как барон будет восстанавливать город и разорённые деревни, а ещё лиамские солеварни, о чьей несчастной судьбе нынче знала каждая собака. Старый бурдюк наверняка клял себя последними словами, что не послушал Элеонору. Был бы сам графом – Оллард бы тут же и утёрся, а так – сиди, кивай и мечтай, чтобы имперский посланец провалился бы куда-нибудь… хотя отвечать за него потом…

– Очевидно, что все эти годы наши враги держались только за счёт помощи с плодородных земель, – продолжал Оллард. – Нужно лишить их этой поддержки. Как можно скорее. Для защиты замка достаточно и сотни воинов. Остальным следует отправиться на восток, как только пройдут морозы, и найти, кому обязаны войной.

Над столом повисла тишина. Никто не смотрел на барона.

– Морозы с два месяца могут стоять, – возразил наконец лиамец. – Мы здесь столько не просидим. Скоро лёд встанет, будем зверя морского бить…

– Лес пора валить, к сплаву готовить, – поддержал его сосед. – По морозу, по санному пути самое время. До Зимней Четверти погостим, а там…

Не в первый раз соседи под разными предлогами отказывались углубляться на восток – старые межклановые споры проложили нерушимые границы. В такие мгновения Ардерик почти верил, что Оллард получил от императора исключительно «дипломатическое поручение»: восточная часть Северного маркграфства оставалась неизведанной землёй, тёмным пятном на карте.

– Я поеду на восток, – заявил Ардерик. – Хоть завтра. Дайте мне два десятка людей, и я найду предателей.

– Заодно и стадо пригоните, – оживился Эслинг. Кажется, он впервые открыл рот с начала совета. – У меня там сотня овец вот-вот должны окотиться.