Текст книги "Хождение за три моря"

Автор книги: Анатолий Соловьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 30 страниц)

ПОДГОТОВКА

 ворот боярского дома на лавочке сидел сторож в тулупе с увесистой колотушкой в руке. Рядом с ним прохаживалась девушка в шубке, укутанная в тёплый платок. Афанасий узнал Алёну. Лицо её на морозном воздухе разрумянилось, глаза в лунном свете бирюзово блестели. Нежные губы дрогнули в нерешительной улыбке.

– Кого ждёшь, Алёна? – спросил Хоробрит, подходя ближе.

– Тебя, полуношника, – смело ответила любимица боярыни и неожиданно требовательно спросила: – Где по ночам шастаешь?

Знала бы она, что с ним только что произошло. Конечно, Афанасию хотелось любви и семьи, чтобы кто-то заботился о нём, тревожился в его отсутствие. Помнил он и повеление государя женить его, догадывался и о намерении Степана Дмитрича и Марьи Васильевны окрутить его с Алёной. Но холодный рассудок говорил, что любовь девушки может обернуться для неё горем.

– Мне боярыня-матушка велела тебя дождаться! – объявила Алёна и сердито добавила: – Сам, небось, знаешь, зачем!

Приёмным родителям хотелось, чтобы у Хоробрита были дети. Алёна тоже сирота. Её мать – ключница Квашниных – умерла позапрошлым летом. Поговаривали, что Алёна – дочь Степана Дмитрича. Так, мол, велела сама боярыня, поняв, что у неё не будет собственных детей.

Девушка вгляделась в угрюмое лицо Хоробрита.

– Что, сокол, невесел?

В ласковом голосе её слышалось беспокойство. Так может спрашивать только жена, когда муж возвращается домой. Ответить тем же тоном означало дать предлог для близости. А дальше что? Хоробриту предстоит ещё много походов, чужедальних дорог, опасных встреч. Воин, который помнит, что дома его ждёт сударыня с малыми детушками, бьётся крепче. Но то в бою. А в долгих походах память о семье – пагуба, измочалит душу грусть-тоска, ослабеют помыслы. И любить хочется, а нельзя. Господи, помоги рабу своему! Он сказал неожиданно для себя:

– Оттого, Алёна, я невесел, что упокоил только что троих татей. А у них, мыслю, были малые детушки. Остались они ныне сиротами. А по чьей вине?

Сторож на лавочке гулко крякнул, перекрестился на видневшуюся неподалёку церковь, что-то пробормотал. Алёна отшатнулась было при ужасном известии, побледнела, по-матерински перекрестила Хоробрита, легко, без тени смущения скользнула к нему, прижалась, шепнула:

– Мил ты мне, Афонюшка, люб! – Помедлив, добавила: – Не печалуйся о будущих детушках, Степан Дмитрии и Марья Васильевна обещали самолично вырастить их.

Она сама взяла его за руку, ладонь её была горяча. Молча повела в свою светёлку, которая, как и горенка Хоробрита, имела отдельный вход. И конечно, они не слышали, как боярыня сообщила мужу:

– Слава те, Господи, слюбились!

– Слава те, Господи! – эхом повторил Степан Дмитрии. – Хоть наша кровинушка ныне останется, род наш не сгинет.

– Не загадывай раньше времени, – построжала боярыня.

– Сердце-то, мать, болит. Отправится в Индию, вернётся ли? Время-то смутное!

Марья Васильевна грузно опустилась на колени перед иконами святых угодников и Матери-Богородицы, принялась горячо молиться.

Вернулся Хоробрит к себе под утро, ощущая на губах сладость жарких поцелуев Алёны. Ему хотелось петь. Прочь сомненья! Они достойно венчают лишь слабых духом.

Старичок-домовой встретил Афанасия на пороге, закувыркался, засвистел, уселся в лунном пятне, захлопал в ладошки.

– Ай хорошо, соседушка, ай баско! Страсть люблю, когда детушки зачинаются. А то мне, старичку, скука смертная. Я на боярыню и боярина осерчал, плохо семью блюдут, в доме который год детских голосов не слыхать.

– У тебя, дедок, детушки были? – добродушно спросил Афанасий, стаскивая сапоги.

Домовой даже мохнатыми лапками замахал от возмущения.

– У кикиморы каки детушки! Она хлопотунья, да не по этой части. Ей бы всё людей стращать да пужать. Ух, егоза была, сорочиха, так и норовила из дому улизнуть, в гости к водяному наладиться. Я её уж и за хвост привязывал, дак отрывала! Ей водяной милей хвоста.

Афанасий лёг и устало задремал под ворчливое бормотание старичка. А в окно уже брезжил рассвет.

Утром отрок Федька, открывая Хоробриту ворота, сообщил новость: за три улицы отсюда ночью убили трёх татей. Кудрявый Федька в ужасе круглил глаза, ему ещё такие дела внове и впечатляют несказанно. Сколько нужно горя, чтобы юношеская мягкая душа очерствела?

– Дроворубы ехали, наткнулись. Свезли в мертвецкую. Наш боярин сказывал, мол, один их посёк, даже одёжу с них не снял. Ох, дядь Афанас, тот витязь, видать, ладной был!

– Кто тебе сказывал, что они тати?

– Дак при них оружье нашли – ножи да кистени. Добрые люди с кистенями по ночам не ходят.

В Тайном приказе Хоробрита встретил князь Семён, коротко спросил:

– Твоё рукоделье?

– Моё. Хотели убить. Пятеро их было. Один раненый сбежал, пятого сам отпустил.

– Почему сторожам не сдал?

– Жалко стало парня.

Князь Семён бросил на проведчика испытующий взгляд: уж не ослаб ли душой проведчик. Но взгляд Хоробрита был твёрд.

– Добро. Я сказал управителю, чтоб правёж не устраивал. Ездил смотреть, узрел тулово посеченное и голову отдельно уложенную, догад взял: Хоробрита сабелька! Государь ужо сказал: надо всех проведчиков собрать и на ночь по Москве пустить, враз от душегубов стольный град очистят! – Князь выглянул в поруб[74]74
  Поруб – пристройка к избе.


[Закрыть], крикнул: – Кирилл, подай нам тезика! Купца сейчас приведут, он по-арабски мекает. Кирилл сюда его доставил, глаза ему завязал. Погутарь с ним крепости языка для. Олло, перводигерь, олло карим... тьфу, как ты язык не скривишь?

– Привычка, князе, – улыбнулся Хоробрит одними губами.

– Это ж я и сказывал государю, Хоробриту талан от Бога даден.

Привели высокого, чернобородого, смуглого перса. Хоробрит задал ему первый вопрос по-арабски. Перс удивлённо заворочал совино-круглыми глазами, охотно, даже обрадованно ответил:

– Никогда не думал, господин, что в столь далёкой северной стране встречу человека, знающего мой язык. У меня отец был араб.

– Откуда ты? Как тебя звать?

– Хаджи Лутфулла, господин, звать меня. Родом из Ормуза.

Так Афанасий впервые услышал о далёком южном городе, расположенном на острове на выходе из Персидского залива.

– Велик ли ваш город, богат ли?

Хаджи Лутфулла принялся горячо рассказывать, доброжелательно поглядывая на сидящего перед ним внушительного человека, у которого пристальный взгляд, седеющие волосы, лицо воина, а расспрашивал он о том, что должно интересовать лишь купца.

– Плавал ли ты в Индию?

– Куда именно, господин? Индия – великая страна, весьма обширная, в тамошних землях много государств. Я плавал лишь вдоль побережья, от города Дега до Камбея. Вглубь же не ездил. Там высокие горы и дремучий лес, который называют джунглями. В джунглях много диких зверей, они пожирают тех, кто оказывается в лесу. – В голосе перса послышался страх.

Беседа длилась долго. Чужие слова охотно всплывали в памяти Хоробрита. Учил его арабскому языку шемаханский купец, проживший два года в Московии. За что из казны ему было выплачено десять рублей и дарена шуба.

После того как перс ушёл, не забыв пригласить Хоробрита к себе в Ормуз, Афанасий и князь Семён пообедали кислыми щами и холодной пряжениной с редькой. Князь, вытирая блестевшие жиром пальцы, задумчиво сказал:

– Нового мало, но надобно его слова проверить, так уж у нас завелось: посторонний подтвердит, стало быть, верно. Раздобыл я записи синского монаха Сюань Цзана. Вельми просил сию книгу привезти, заплатил за неё серебром по весу: сколько книга потянула, столько и серебра дал игумену Юрьевского монастыря. Она с персицкого переведена при Василии Тёмном. Когда турки на Константинополь дорогу закрыли, персы к нам много чего привозили. Чти-ко вслух. – Князь бережно снял с полки книгу в деревянных обложках, украшенных позолоченной медью.

«Синский путешественник по имени Сюань Цзан в начале правления династии Тан[75]75
  Династия Тан правила с 618 но 906 г.


[Закрыть] отправился в Индию, проехал земли Сиицзяна, Чагатая, Гандхарус [76]76
  Нынешний северный Пакистан.


[Закрыть], явился в долину великой реки Инд и пробыл у достославного царя Харша 13 лет, после чего через Уйгурию и горы Гиндукуш вернулся на родину и записал всё увиденное. Вот что он зрел сам и не оставил без благосклонного внимания.

О торговле

В Индии имеется золото, серебро, медь, нефрит, амбра, редкостные самоцветы и разнообразные драгоценные камни. Всё это индийцы меняют на предметы, коих сами не производят.

Купцы, занимающиеся торговлей, свободно передвигаются, ведя свои дела по всей стране. Переправы через реки и проходы через рогатки открыты для всех желающих, уплативших небольшую пошлину. Дороги безопасны от разбойников.

Налоги, взимаемые с населения, лёгкие. Каждый спокойно владеет своим мирским имуществом. Те люди, которые обрабатывают царскую землю, платят в виде дани одну шестую продукта.

О народе

Простой народ в Индии хоть и легкомыслен, тем не менее честен и заслуживает уважения. В денежных делах индийцы бесхитростны. Они боятся возмездия в будущих воплощениях душ, а потому не допускают обмана или предательства, верны клятве и обещаниям. Поведение их мягкое и любезное...»

Князь хмыкнул, размышляя, огладил бороду, подумал вслух:

– Стало быть, тот нижегородский купец, с коим мы вчера говорили на пристани, прав. Он баял, в Индии нет ни татей, ни завидливого человека. А што вот воплощение душ? Куда души-то воплощаются?

Хоробрит лишь пожал плечами. Хаджи Лутфулла ни о чём таком не говорил, он лишь сказал, что у индийцев есть «варны» брахманов, кшатриев, вайшьев, шудр и ещё есть «неприкасаемые». Что такое «Варны», Лутфулла затруднился объяснить, лишь заметил, что брахманы в Индии самые могущественые, постоянно молятся своим богам, которых там много. Кшатрии – воины, из них назначают правителей – раджей, вайшьи – торговцы, а шудры – землепашцы, скотоводы. И что переходить из одной варны в другую нельзя. Афанасий рассказал об этом князю. Тот изумился.

– Стало быть, они, индияне, не христиане?

– Стало быть, так.

– Гм. А што ж «Сказание»...

– «Сказание», князе, лживо!

Семён Ряполовский испуганно оглянулся, словно кто мог их подслушивать, замахал на проведчика толстыми руками.

– Што ты, што ты! Таперь об етом говорить... Ведь сам государь поверил! Ни-ни, молчок! Сведать надо!

– Сведаю, князе, что увижу, то государю и скажу!

Ряполовский почесал затылок, цыкнул сквозь щербатые зубы. Скверное дело. Сообщение перса «Сказание» не подтверждало. Верить купцу – о «млеке и мёде» – тоже глупство изрядное. Синский путешественник в своих записках об особенном изобилии Индии не сообщает. Значит, муравьи, добывающие из земли золото, – ложь? С другой стороны, государь питает надежду. Нет, отменить разведку невозможно.

– Что там далее у синца? – спросил огорчённый князь.

– О войске.

– Ну-ка, ну-ка, чти о войске! – оживился глава Тайного приказа и даже мясистую ладонь приставил к волосатому уху, чтобы лучше слышать.

«Главные воины этой страны выбираются из самых храбрых людей. Так как сыновья наследуют профессии своих отцов, то они быстро овладевают военным искусством. Воины живут гарнизонами и во время похода идут в авангарде. Существует четыре рода войск: пехота, кавалерия, колесницы и слоны. Слонов покрывают броней, к хоботам привязывают острые клинки. Военачальники командуют, стоя на колесницах...»

– Число войска какое? – нетерпеливо перебил Хоробрита князь. – Сколь тыщ?

– Не говорено, сии сведения трудно раздобыть.

– Э-эх! – Князь Семён в досаде стукнул здоровенным кулаком по столешнице, аж доска затрещала. – О самом главном – ничего!

– Книга древняя, за тыщу лет много изменилось, – заметил Хоробрит. – Может, там уже и войска негу.

– Как тако нету? Сё не может быть!

– А вишь, синец пишет: люди там мирные, честные...

– Мир-рные? – изумился Ряполовский. – А соседи? А удельные? Опять же тати, чужеверцы, дикие звери, бунтари, соперники... ха, мирные! Нет, надобно сведать! – решительно объявил он.

– Сведаю, князь, но лгать не буду.

Семён Ряполовский хмуро посмотрел на проведчика, угнув голову и посапывая, но промолчал. Сказал про другое:

– Главно дело – сведай про слонов! Што за звери, сильны ли, много ли воинов заменяют. Вдруг тыщу, ась? – Князю явно не хотелось терять надежду.

Ночь Хоробрит вновь провёл с ласковой, податливой Алёной. Она отдалась ему со всей страстью, накопленной молодостью и нетерпеливым ожиданием любви. Закончились томительные мечты, каждая ночь отныне была для неё наполнена счастьем. Но Хоробрит не позволял себе погрузиться в бездонный омут увлечения, постоянно помня, что привязанность губительна. Но пылкая Алёна ничего не замечала.

По замыслу князя Семёна в далёкую страну Афанасий и Дмитрий должны были отправиться как купцы, но не московские, а тверские.

– Сие надобно, штоб татары не сведали, зачем вы едете, – объяснил он проведчикам. – Иначе вам гибель. Насторожатся, схватят, ежли допытаются – то для Руси худо, поймут, что московский государь измыслил в спину им ударить.

Поэтому Дмитрий, побывав в Москве, вновь отправился в Тверь и вскоре оттуда прислал сообщение, что открыл в Затмацкой слободе (посад за речушкой Затмакой) торговую лавку, нанял приказчика от имени купца Афанасия, сына Никитина, а сам собирается вести торговлю в заволжской стороне, куда недавно приезжали послы с «камками драгими» и «атласами чюдными» из Шавруковой орды, то есть из владения султана Шахвручка, сына хромого Тимура. Они «знатно закупили соболей меха да куниц, да горностаев и в цене не стояли». Сообщал он также, что на деньги, выделенные из казны, подыскал дом в Рыбачьей слободе и записал его на Афанасия, так что Хоробрит отныне в Твери свой человек. Дмитрий подтвердил, что новгородские послы наезжали в Тверь и жалобились великому князю Михаилу Борисовичу на Афанасия Никитина, но воевода Борис Захарович Бороздин им ответствовал, чтобы новгородцы повнимательнее разобрались промеж собой, а не искали виновных на стороне. В заключение Дмитрий просил приготовить товары для лавок. Что князь Семён немедленно организовал.

Дни шли за днями. Наступила зима с её холодами и снежными сугробами. Подготовка поездки завершалась. Торопил государь. Предвидя будущие осложнения с Большой Ордой, он готовил новый поход на Казань[77]77
  Второй поход на Казань, закончившийся подписанием мирного договора, состоялся уже после отъезда Афанасия Никитина, в 1469 году.


[Закрыть], и нужны были союзники. Он распорядился начать строительство оборонительной линии от Брянска на Орёл и далее к верховьям Дона. За Доном начиналось Рязанское княжество, граница с ним на юго-востоке шла по среднему течению Оки. По нижнему её течению начинались земли мордвы и черемисов, подвластные Казани. Если вторую оборонительную черту довести до правого берега Дона, тогда левый фланг Московской Руси оставался открытым до Оки. На военном совете, где присутствовали князь Семён и Квашнин, решили линию повернуть круто на север, более чем на двести вёрст. Боярин Квашнин заметил, что проще было бы взять Казань. А заодно и Рязань. Но те пока не поддавались. Князья рязанские хитры, пытаются ладить и с Москвой, и с Большой Ордой. Надавит на них Москва – переметнутся к хану Ахмаду. Иван мрачнел, раздумывая обо всём этом, мучительно искал выход. И всякий раз у него появлялась надежда на нечто необычное, на помощь извне. Манила неведомая Индия с её могучей ратью. Ведь сказано в книге, что индийский царь властен над тремя тысячами царей. Что стоит ему помочь православным братьям? Ударил бы он с юга, а Иван с севера – от конницы Ахмада одни копыта останутся!

Лелеял эту мечту Иван, и чем больше раздумывал над ней, тем доступнее она казалась. Он постоянно помнил, что со времён его пращура Калиты Русь претерпела сто шестьдесят войн. Вдруг эта война станет последней?

Князь Холмский, уехавший за Софьей Палеолог в Рим, всё не возвращался. И то, долог путь до Рима обозом. А обратно с царской невестой – и того дольше.

А ежли Марья Борисовна к тому времени не умрёт? Частенько Иван вечерами одиноко брёл длинными переходами в опочивальню царицы, отсылал прислужниц и лекарей, садился возле больной жены, жадно вглядывался в исхудавшее лицо с нездоровым чахоточным румянцем. Лежала жена с закрытыми глазами, видно, тяжело поднимать веки. Высохла до того, что под периной почти не просматривалось тела, дышала хрипло, в груди что-то клокотало и посвистывало, словно там завёлся сверчок, мучительно кашляла. Иван сам подносил ей чистый рушник, после приступа убирал полотенце, на нём оставались кровавые пятна, он крестился, молил Бога. И сам не знал, о чём молил, чего хотел. Уходил ещё более мрачный, грузно ступая. Жизнь не приносила радостей.

Боярскую думу он созывал теперь редко, но зато малый совет почти ежедневно. Приезжал воевода Шуйский, рослый, с властным малоподвижным лицом, одетый в корзно, из-под которого выглядывала воронёная кольчуга, в шлеме. На малом совете он каждый раз напоминал:

– Граница Твери, государь, в восьмидесяти верстах от Москвы. Литва, наш самый опасный враг, – в ста верстах. Неприятельские полки в три перехода дойдут до кремля. Новгород ищет союза с тевтонами и Литвой. А ежли к ним присоединится Тверь?

Его слова ещё больше усугубляли тяжкие думы великого князя. Как разрубить сей узел? Однажды Иван вспомнил о волхве, обнаруженном Хоробритом в дремучем лесу, и велел разыскать ведуна. Правда, он давно отказался от мысли собрать у себя колдунов, зная о неодобрении сего церковниками, но тут подпёрло так, что дальше некуда. В конце концов, должна же быть хоть в чём-то ясность, не тыкаться же в будущее подобно слепому котёнку. Семён Ряполовский отправился тотчас в Тайный приказ.

Застал он Хоробрита, упражняющимся в рубке на саблях с Кириллом, воином из охраны, человеком столь богатырского сложения, что он не уступал в силе самому телохранителю государя Добрыне, которого за непомерную мощь звали Кожемякой, а то и Пересветом, по имени богатыря-инока, сложившего свою голову на поле Куликовом.

Прервав поединок, князь Семён сообщил о желании государя видеть у себя волхва. Хоробрита поручение князя обрадовало, он давно собирался навестить отшельника, но всё было недосуг.

– Один не езжай, – сказал Ряполовский, – мало ли что. Дело зимнее, шатуны по лесу бродят. Их, сказывают, много развелось.

Хоробрита слова князя обидели, но, видя, что Кирилл исподтишка подмигивает, всячески выражая желание присоединиться к нему, он сказал, что возьмёт Кирилла. Тот от радости даже подпрыгнул, прогудел, что размяться ему в радость.

– Аль с медведушкой схватиться! – прибавил он, выпячивая могучую грудь.

– Неуж врукопашную одолеешь? – улыбнулся в бороду князь.

– А чаго? – лениво ответил гигант. – Дело простое.

– А ты пробовал?

– А чаго? Спробую. Вон Добрыня хотел, не дали.

– Ну-ну, только смотрите, штоб целы вернулись! За Афанасия, Кирилл, ты отвечаешь!

Богатырь в знак согласия лишь головой боднул.

Выехали они рано утром, ещё затемно. По пути завернули в сельцо Медведково, принадлежащее Ряполовскому. Здесь жил Степан Козьи-Ноги, тот самый мужик, что вёз скарб Афанасия и Дмитрия, когда они ехали в Тверь. Князь Семён часто посылал Степана по казённым надобностям, а в благодарность держал его на своей земле из трети урожая, хотя остальные смерды села «по ряду» снимали землю за половину урожая, были «половинниками». Степан – хозяин справный, это видно по тому, что имелось на его просторном дворе. Здесь была житница для хранения зерна, крытая камышом, два бревенчатых хлева для скота, добротный сенник под крышу, забитый сеном, баня, овин. Сама изба Степана – из дубовых брёвен, «трёхкаморная» – зимнее жилище соединялось с клетью[78]78
  Клеть – летняя горница.


[Закрыть] просторными сенями. За домом имелся огород, где стояли рига, сараи.

Открыл им ворота кряжистый сын хозяина, приветливо улыбнулся в бороду, узнав, кто пожаловил. В хлеве убирал навоз ещё один сын, Алёшка, которого Хоробрит хорошо знал, – тот часто подменял отца в поездках.

– Заходьте в жило! – крикнул он, сверкая белозубой улыбкой. – Батя тама, шлею чинит!

Услышав чужие голоса, залился лаем здоровенный пёс возле конуры. Пробежала по двору младшая дочь Степана, Матрёна, в новом шушуне, зыркнула из-под чёрных бровей на громадного Кирилла неожиданно синими глазами, смешливо фыркнула, скрылась за сараем. Кирилл приосанился, подкрутил молодые рыжеватые усики. Вскоре из ближнего хлева донеслось цвиканье тугой струи молока о донце ведра. Промычала корова, из огорода донёсся визг поросят, обеспокоенно хрюкнула свинья. Двор был наполнен утренним радением, всё здесь добротно, основательно, рассчитано на долгие годы трудолюбивой мирной жизни. Заезжая к Степану, Хоробрит всегда это чувствовал, и порой его навещала мысль жить так же, иметь хозяйство, детишек, усадьбу, завести пасеку. Чего ещё желать для счастья?

На крыльцо вышел хозяин в одной косоворотке, холщовых портах и валенках, увидел, кто приехал, кинулся обнимать гостей.

– Ай, славно! – кричал он, похлопывая Хоробрита. – А я вовремя хомут-от починил. Куды едем?

Он уже знал, что коль Хоробрит прибыл, стало быть, предстоит поездка. Хоробрит спросил, есть ли у Степана пасека.

– Како без пчёл? – удивился тот. – Колоды вон в огороде! Три десять семей. Надысь я их в омшанник убрал. Мёду энтим летом вдоволь собрал.

– А коров сколько?

– Коров пять. – И, предупреждая дальнейшие вопросы, охотно перечислил: – Ещё бычок-годовичок, овец десяток, поросяток пяток со свинкой, гуси-куры самой собой. Дак ты, вроде, всё знаешь, чего спрашиваешь?

– Возьмёшь к себе в работники? – улыбаясь, спросил Афанасий.

– Дак, – растерялся тот, – ты ж боярской сын. Мне к тебе лестно наняться, а тебе зазорно! Но я не прочь, найму.

Афанасий рассмеялся. Остальные тоже расценили его слова как шутку, хохотнули.

– Айда в избу! – пригласил Степан. – Хозяйка заутрок[79]79
  Завтрак, за-утро-к.


[Закрыть] уже сготовила. – И сказал Афанасию: – Печь-то я русскую сложил! Ладная получилась. Вся деревня целую седмицу ходила смотреть!

Дело было в том, что в кремле построил себе каменный дом купец Тараканов, а в нём муромли[80]80
  Муромли – камешники, вообше мастера.


[Закрыть] сложили необыкновенную печь, которую назвали русской. Из кирпича, со сложным дымоходом, она обогревала жильё, на ней спали, настолько она оказалась просторна, в ней готовили еду и даже мылись. Афанасий рассказал как-то про чудо-печь Степану. Тот заинтересовался. Такие печи уже были во многих боярских хоромах, но то бояре, к ним подступу смерду нет, а тут впервые печь оказалась у человека простого звания, разбогатевшего на торговле рыбой. Степан, как человек состоятельный, решил у себя тоже завести русскую печь. И вот получилось.

Зашли в избу-пятистенку. Печь стояла возле средней стены, шириной в размах рук, высотой под матицу. Возле неё хлопотала хозяйка, орудуя ухватом. Гости степенно поклонились ей, она в ответ певуче произнесла, что всегда рада их видеть, синие яркие глаза её приветливо улыбались. На загнетке стояли тёплые горшки. Уселись за стол и принялись за крестьянскую пищу – щи с баранинкой, гречневую кашу, пироги с рыбной начинкой, овсяной кисель с мёдом и блинами. Ели да похваливали. Не зазнобиста снедь, да сытна, крестьянскому животу в самый раз. После такого заутрока можно и жилы в работе тянуть. Это свойство русского мужика – хорошо поесть и много работать – замечали многие чужеземцы.

Лес, по которому шла дорога, начинался прямо за околицей. Сначала тянулся мелкий березняк, за ним матёрые дубы с раскидистой кроной. Накануне выпал снег, скрыв под пеленой колдобины, и просека сверкала под солнцем подобно белой пуховой перине, без единого санного следа. Да и лес словно вымер.

Свернули на север, просека углубилась в чащу ельника. Здесь стали попадаться отметины зверья. Вот большими неровными прыжками скакал заяц, в стороне волки неслись во весь мах, разбрызгивая пушистый снег. Перешёл просеку грузный лось, высоко поднимая длинные ноги. Дальше встретился медвежий след: шатуну лень было брести, и он оставил глубокую борозду. Лошади Степана затревожились, жеребцы воинов зафыркали.

– Ох, окаянный, – забеспокоился Степан. – Опас, робятки, великий шатуна зимой встретить. Злющий он голодный.

– Бог не выдаст, свинья не съест! – беспечно отозвался Кирилл.

В лесу было тихо, лишь в вершинах высоких деревьев шумел ветер. Где-то от мороза треснуло дерево. Степан сказал, потирая щёки рукавицей:

– Трещи, трещи – минули водокрещи!

На что румяный Кирилл гулко похлопал широкими десницами, отозвался:

– Афанасий да Кирилло забирают за рыло![81]81
  18 января день Афанасия и Кирилла. В это время стоят крепкие морозы.


[Закрыть]

Ехали до полудня. Лишь полозья скрипели. Скоро просека вывела на наезженную дорогу. Морды у лошадей заиндевели, но бежали они бодро, неутомимо. На небо наползла облачная пелена, сквозь неё солнце светило неярко. На пнях толстыми шапками лежал снег, лапы елей были словно в белых воротниках. Вдруг в лесу что-то провыло, да так глухо и таинственно, что жутью повеяло.

– Неладно, робятки, – тревожно заметил Степан, приподнимаясь в розвальнях. – Эк засвистало.

Лошади вздёрнули головы, прислушались, шумно втягивая воздух ноздрями.

Опять пронёсся по лесу тяжкий вздох, словно деревья застонали. В отдалении завыл волк. Его вой подхватили ещё несколько, протяжный звук поднимался всё выше и разом оборвался, словно лопнула струна.

Проехали дальше версты две. Воздух был совершенно неподвижным. Но в лесу ощущалось странное движение, Афанасию казалось, что деревья тянут свои ветки на север, как люди, о чём-то умоляющие.

– Однако волхв с бесями дружбу водит, – проворчал нахмурившийся Кирилл.

В третий раз в глубине леса простонало неведомое существо.

– Кажись, прибыли, – промолвил Степан. – Тпр-у, стой, волчья сыть! Вон тропка к ведуну.

В густых, припорошённых изморозью кустах белела узкая прогалина. Афанасий узнал это место. Сюда они сворачивали, когда осенью направлялись к отшельнику. Он повернул коня на тропинку. Следом за ним ехал Кирилл.

– Афонюшка, аль мне с вами? – пугливо спросил Степан. – Одному боязно, ась?

– С нами, с нами, – улыбнулся Хоробрит. – Оставаться опасно. Вдруг шатун набредёт.

Домовитый Степан был не в меру осторожен, но это почему-то совсем не мешало ему пускаться в опасные похождения, даже наоборот, риск его взбадривал, он и шарахался угрозы и тянулся к ней, как дитё к огню. Столь необычное поведение своего старого знакомого забавляло Хоробрита.

– Ну, тоды поехали! – Степан решительно направил своих лошадей на тропинку.

Афанасий помнил, что избушка волхва стоит на поляне неподалёку от ручья, как не забыл и морок, который навёл на них тогда отшельник. Интересно, как он их сейчас встретит?

Миновали заросли кустов, берёзовую рощицу, спустились к ручью, за которым стояли высокие деревья. Но не ельник, а густой осинник. Направо увидели поляну, на ней приземистую избушку, накрытую огромной снежной шапкой, так что трубы не видно. Дым не поднимался. Странно, в такой мороз не топить очаг. Жильё выглядело заброшенным.

– Чуйте, гремят! – удивился Степан, прикладывая к уху рукавицу.

Афанасий и Кирилл услышали, что из жилья отшельника доносится глухой барабанный стук. Словно зов о помощи.

Над поляной нависала нежилая тишина. И в ней отчётливо слышались удары в барабан. Тускло желтело слюдяное оконце. Перед крыльцом много звериных следов. Словно лоси, медведи, олени, вепри, лисицы, волки, зайцы и прочая лесная живность зачем-то бродили возле избушки.

Путникам стало тревожно. Степан закряхтел, стряхивая с бороды иней. Кирилл расправил широченные плечи, бодро кашлянул.

На крыльце намело большой сугроб, который почти скрыл отсыревшую дверь. Значит, её долго не открывали. Да уж не помер ли отшельник?

Всадники слезли с лошадей, накинули поводья на столбики дровяного навеса, надели на морды жеребцов торбочки с овсом. Степан на всякий случай остался в санях. Воины направились к крыльцу, всматриваясь в звериные следы. Степан, встав на колени, пугливо и увлечённо следил за ними, держа вожжи наготове, пододвинув к себе острый топор.

– Эк натоптали! Как нарочно! – заметил Кирилл. – Чаго оленям здесь понадобилось?

Он выволок из-под навеса широкую деревянную лопату, в несколько взмахов очистил ступени. Затрещали доски под его сапогами. Но в оконце никто не выглянул. Хоробрит с трудом распахнул дверь. И тотчас из неё вылетела большая серая птица, взметнулась над крышей и словно растворилась в небе. Барабан всё стучал.

В жилье с улицы показалось темно. Когда глаза Хоробрита привыкли к темноте, он увидел белого пушистого зайца, который лапами бил в барабан. На жёрдочке в углу метался чёрный ворон, тревожно каркая. Он был хром на одну ногу.

– Глянь, Афонь, очаг топится! – удивлённо заметил Кирилл. – Куда ж дым девается?

Очаг жарко пылал. В избушке было тепло, пахло увядшими цветами. Старик лежал на топчане в белой длинной рубахе, вытянув к огню босые чёрные ступни, и пристально смотрел на вошедших. Неподвижный сверкающий взгляд из-под седых волос, закрывших лицо старика, мог бы напугать. Но только не воинов. В бою враг покрепче смотрит. Кирилл поискал, куда перекреститься, не нашёл божницы, перекрестился в угол. Заяц, бросив барабан, скрылся под лежанкой старика. Ворон, слетев с жёрдочки, проковылял туда же.

– Здрав будь, старче! – поклонился лежащему Хоробрит.

Прогремел приветствие и Кирилл, словно иерихонская труба. Отшельник молчал. Обросший длинными седыми волосами, с чёрными когтистыми руками, он был похож на зверя.

– Ай заболел? – участливо спросил Хоробрит, наклоняясь над лежанкой.

Отшельник глухо, словно из могилы, произнёс:

– В землю врастаю. Уйти не могу. Не пущает земля.

– Что ты, отче, жалобишься, – весело пробасил румяный Кирилл. – Мы за тобой приехали. К государю, чуй, свезём! Вставай прытче!

Старик перевёл на него упорный взгляд, было в нём что-то необычное, так неподвижно смотрят совы, произнёс:

– Афанасий, убери Кирилла.

– Изыди! – коротко велел тот.

Жизнерадостный богатырь обидчиво произнёс:

– Ну, ин добре. Мне по малой нужде надобно. – Грузно согнувшись, пролез в дверь, затворил её, с грохотом спустился с крыльца.

Чёрные губы старика что-то неясно шептали, взгляд его не отрывался от Хоробрита в тяжкой задумчивости, он словно не решался поведать нечто сокровенное, но и боялся оставить в себе, невысказанное давило волхва.

– Что, отче?

– Подержи меня за руку! Подержи! – вдруг с силой произнёс отшельник, заглядывая прямо в зрачки Хоробрита сверкающими глазами, повторил с непонятной настойчивостью, протягивая ему чёрную руку, напоминающую звериную лапу: – Подержи!

Рука его медленно поднималась, ища опоры. Хоробрит отшатнулся.

– Подержи! – выл отшельник. В его глухом голосе слышалась мука и мольба.

Старик тянулся к Хоробриту, напрягаясь в последнем усилии, но не гнулось тело и трещали кости. Хоробрит с детства знал, что колдуны перед смертью передают чистому душой свою колдовскую силу.

– Возьми мою силу! – молил старик и тянулся к воину. – Стань страхом! Землю беречь надо! Лес охранять! Тебе всё передаю! Возьми моё ведовство...