Текст книги "Хождение за три моря"

Автор книги: Анатолий Соловьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 30 страниц)

Но Хоробрит молчал. У него была своя жизнь, и она принадлежала другим. Что ждёт его впереди? Марьям всё поняла.

– У тебя каменное лицо, – прошептала она. – Когда я в первый раз увидела тебя, подумала, что ты «вышел из скалы», так у нас называют воинов, которые ничего не боятся. Не думала, что ты можешь так горячо любить. Полюби меня ещё. Скоро утро, и мне пора разжигать очаг.

Потом она легко соскользнула с ложа. В двери обернулась, задумчиво повторила:

– У тебя каменное лицо. Прощай!

Она словно предчувствовала что-то. Женщины слабы, а потому вынуждены видеть дальше мужчин.

Утром Хоробрит, как обычно, открыл лавку. Явились ранние покупатели, приезжие из Гиляна, стали прицениваться к тюкам шёлковой ткани. И вдруг Хоробрит увидел: в дальнем тёмном углу лавки возник старик в длинной белой рубахе. Призрак опирался на суковатую клюку и предостерегающе кивнул ему, показав на окно. Покупатели не замечали его. Тихий голос волхва прошелестел:

– Будь осторожен.

И тут же призрак пропал. Словно ушёл в стену. Снаружи базарный дарага прокричал:

– Рынок ра бэбждид – рынок закрывается! Выходите все из лавок! Во имя аллаха!

Покупатели стали расходиться. Хоробрит увидел, как мимо окна прошла молчаливая толпа вооружённых мужчин, сопровождаемая услужливым старшиной-дарагой. Впереди шёл Муртаз-мирза, похлопывая плёткой по запылённым сапогам. Базарный старшина вёл татар к воротам. Они спешили и только потому не заглядывали в лавки. Сейчас Муртаз-мирза поставит в воротах своих людей, а потом они, как через сеть, просеют толпу. В лавке укрыться невозможно. Через стену не перелезешь – слишком высока.

Когда толпа удалилась, Хоробрит выскользнул из помещения, притворил за собой дверь, закрыл на замет. Вдруг старшина базара остановился, что-то сказал Муртазу и повернул назад. Татары кинулись к лавке Мехмеда. Хоробрит едва успел скрыться за углом.

Пробежав вдоль глухих сомкнутых стен, Хоробрит выскочил к водоёму, где приезжие обычно поили лошадей. Вокруг него было несколько коновязей, и здесь сейчас стояло много чужих лошадей под сёдлами. Их охраняли два татарина, прислушиваясь к шуму возле лавок, не забывая дружно подкручивать усы. Сабли их были в ножнах, луки в саадаках, прикреплённых к сёдлам. Караульные так и не успели понять, стали ли красивее, подкрутив усы. Дамасский клинок Хоробрита снёс первому голову с лёгкостью серпа, подсекающего былинку. Хоробритом владела ярость. Продолжая замах, окровавленная сабля настигла второго воина, успевшего обернуться, и пронзила его горло. Не теряя времени, Хоробрит обрубил поводья лошадей, привязанные к коновязи, вскочил в седло первого подвернувшегося жеребца и погнал табун к воротам. Его пронзительный разбойничий свист напугал коней, они, храпя и теснясь, метнулись туда, где несколько конных татар осматривали выходящих с базара. Один из них был Митька. Склонившись с седла, он пытался открыть чадру у одной из женщин, чтобы разглядеть лицо. Женщина завизжала. Хоробрит дико ухнул, подгоняя табун. Лошади ошалело рванулись в ворота. Возникла давка. Митька попытался поднять своего жеребца на дыбы, но налетели лошади с пустыми сёдлами. Митька рухнул под копыта бешено храпящего лошадей. Табун вырвался на улицу. За ним Хоробрит, пригнувшись к лошадиной гриве. Некогда было смотреть, что случилось с татем. Крики, вопли, ржание, топот – всё слилось в мешанину звуков, а над всем этим повисла густая пыль, скрыв происходящее.

Табун мчался по улице, пугая прохожих. Какой-то важный перс не успел отскочить в сторону, был сбит. Лошади неслись, оставляя за собой раздавленные тела. С балконов домов испуганно кричали женщины, визжали дети, ругались мужчины:

– Педэр сэг – сукин сын!

– Нигах кун – глядите! Иа алла – боже мой!

Брань неслась вслед Хоробриту. Он продолжал гнать табун, по-лешачьи ухая, крутя над головой дамасским клинком, готовый к схватке с любым врагом.

Промелькнул майдан. От водоёмов с визгом разбегались женщины, роняя кувшины, закрываясь чадрами, оглядываясь. Привстав на стременах, яростный Хоробрит был страшен. Именно таким его надолго запомнят чапакурцы. А вверх над дикими криками, грохотом копыт, над клубами пыли с минарета плыло тягуче и длинно:

– Нэ деир молла азанвахти... – Я зову вас!

Не сбавляя скорости, Хоробрит влетел в ворота странноприимного дома. Расстилавший в уголке молитвенный коврик сторож, кряхтя, обернулся, подслеповато вглядываясь, прошамкал вслед:

– Селям алейкум, путник! Будь гостем!

На галерее появились испуганные лица. Распахивались двери жилых келий. Хоробриту показалось, что промелькнуло лицо встревоженной Марьям. Но некогда было всматриваться. Спрыгнув с лошади, он забежал в конюшню.

Через мгновение Хоробрит на Орлике пронёсся мимо сторожа. Но тот уже истово молился, стукаясь лбом о коврик, зажав сухими пальцами волосатые уши.

– Прощай, старик! Мир твоему дому! – крикнул Хоробрит.

По ближним переулкам во все стороны разбегались татарские лошади. Их долго придётся ловить. Навстречу всаднику мелко семенила женщина с кувшином на плече. Увидев лицо проведчика, она ахнула. Полный воды кувшин грохнулся о камни.

За городом в разные стороны расходилось несколько дорог. Одна – на запад, в Гилян. Вторая – на восток, в Хоросан. Третья вела на юго-восток, к городу Сари. Хоробрит по наитию свернул на Сари, успев заметить, что в сторону Хоросана удалялась группа разнаряженных всадников с собаками. Видимо, кто-то из богатых чапакурцев собрался на охоту.

РУСЬ ЕДИНАЯ

орьскаа земля обилна вельми; да в Волоской земли обилно и дёшево всё съЂстное; да Подольскаа земля обилна всем. А Урусь ерь таньгры сакласынъ; олло сакла, худо сакла! Бу доньяда муну кыбить ерь ектуръ; нечикъ Урсу ери бегьляри акай тусил; Урусь ерь абадан больсынъ; расте кам даретъ. Олло, худо, Богь, Богъ, данъгры. (И Молдавская земля обильна, и дёшево там съестное. Да и Подольская земля обильна всем. А Русскую землю Бог да сохранит! Боже, храни её! Господи, храни её! На этом свете нет страны, подобной ей. Но почему князья земли Русской не живут друг с другом, как братья? Пусть устоится Русская земля, а то мало в ней справедливости. Боже, Боже, Боже, Боже!)»[123]123
  Этот текст особенно важен для характеристики мировоззрения Афанасия Никитина, возникшего у него в Индии. То, что он пишет слово «Бог» на четырёх языках – арабском, персидском, русском и тюркском, – свидетельствует о том, что он приходит к пониманию единого Бога, равно и единого человечества.


[Закрыть]

Истину кто-то сказал: всему своё время и всякому делу время под небесами.

Волга велика, могуча и полноводна, потому что вобрала в себя множество притоков со всей равнины от Валдая до Уральских гор и ни единого ручейка не отдала на сторону, всю силу притоков скопила, сберегла и направила мощным потоком к одной, ведомой лишь Богу, цели.

Сколько веков ей для этого понадобилось? Кто сосчитал? Да и найдётся ли такой ум?

Что с рекой, то и с племенами и народами. Века и века должны пройти в неустанном труде непринуждённого добровольного, а то и насильственного объединения, чтобы установилась единая молвь, а люди привыкли бы к великому закону братства. И тогда Всевышний направит слитную силу человечества к единой сияющей цели.

Ещё до Ивана Калиты Русь однажды едва не была собрана – Киевская, – да распалась на удельные княжества. И не походы Батыя были причиной того, что обособившиеся родичи возжелали самостоятельности, а, напротив, непомерная гордыня и взаимные обиды властителей, каждый из которых мечтал стать первым среди равных. А ведь клялись же и обещали один другому: «А кто из русской стороны замыслит разрушить эту любовь, то пусть те из нас, кто принял крещение, получат возмездие от Бога-вседержителя, осуждение на погибель в загробной жизни, а те, которые не крещены, да не имеют помощи от Бога и от Перуна, да не защитятся они собственными щитами, и да погибнут они от мечей своих, от стрел и от иного своего оружия, и да будут рабами во всю свою загробную жизнь». «Если же не соблюдём чего-либо из сказанного раньше, пусть я и те, кто со мною и подо мною, будем прокляты от Бога, в которого веруем, – от Перуна и Волоса, бога скота, и да будем желты, как золото, и пусть посечёт нас собственное оружие»[124]124
  Договор князя Игоря в 944 году. Договор Святослава в 971 году.


[Закрыть].

Дружно клялись и столь же дружно нарушали клятвы. И горевали, повторяя самими же выдуманные пословицы. «Беды, аки в Родне»[125]125
  Пословица возникла как напоминание о голоде в г. Родне, осаждённом Владимиром в 980 году.


[Закрыть], «Мёртвые сраму не имут», «Мир стоит до рати, а рать до миру», «Един камень, а много горнцев избивает», «Аще волк овця ввадит, то выносит всё стадо, аще не убиют его», «Безумных не орют, ни сеют, сами ся рожают» – все пословицы возникли в Киевской Руси. Не от хорошей жизни.

Но это была юность народа, пренебрегающая заёмным опытом, воинственная, нуждающаяся больше в воинах, чем в пахарях, а в мудрецах меньше, чем в героях.

И что удивительно. Чтобы прийти к святости, нужно осознать вред греха. То есть потребность в первой есть желание избежать второго. А это означает, что грех появился раньше. ВОЗМОЖНО, ДАЖЕ РАНЬШЕ СЛОВА. И на самом деле. Как проникнуться его вредоносностью, если он не пережит, если не оставил в душе ядовитого разрушительного осадка? Только осознав смрад греха, появляется желание очищения, иначе сказать – действия. А слово – это прежде всего действие.

Бросим изучающий взгляд на груду событий, именуемую Историей, и найдём в ней то общее, что пережили народы Земли – от инков на дальнем западе до не менее далёкой Японии на востоке, от норманнов на севере до арабов на юге, – все они пережили период разъединения.

И Русь не исключение. В качании маятника заложена готовность движения вспять. Величие обратного движения Руси в том, что, объединяясь, она неминуемо должна была вобрать в себя не один народ, а множество. Насколько велик был размах, настолько велика и миссия.

Осознавал ли в полной мере великий князь Иван, названный по очерёдности Третий, что он творил, используя для собирания Руси все возможные средства – от подкупа, улещивания, переманивания, угроз до походов и женитьбы на византийской принцессе Софье Палеолог? Скорее всего, нет, ибо величием цели можно проникнуться лишь на удалении от неё. А Иван спешил, одна за другой вставали перед ним задачи малые, которые уже потомки слили в одну громадную – СОБРАНИЕ ЗЕМЛИ РУССКОЙ.

В отсутствие Хоробрита произошли большие события. Иван готовил рать для похода на Казань. Вернулся из Шемахи Василий Папин, привёз письмо от Фаррух-Ясара и Узуна Хасана, в котором обговаривались условия договора. Читали письмо и на боярской думе, нарочно собранной для этого, и на малом совете, читали и радовались: государи начали признавать Русь! А там и Венеция, и Генуя, и Германия, и другие страны соблаговолят признать равными себе северную державу, а то и помощи попросить. Сообщение Василия Панина о преследовании отрядом татар Хоробрита встревожило государя, и он велел князю Семёну подумать, как помочь проведчику.

Князь Семён увёл к себе дьяка-посла и учинил строгий допрос. Напугало Папина то, что начальник Тайного приказа посадил за соседний стол борзого писца и велел записывать все вопросы и ответы, благодаря чему они дошли до потомков.

Князь Семён, по-бычьи угнув голову и сопя, спросил:

– Где твой племянник?

– Пропал, князюшко. Сам не ведаю, куда делся.

– Не ведаешь?

Василий Папин побледнел и опустил голову. Писец удивлённо глянул на кудрявого посла, почуяв что-то неладное, но тут же спохватился и записал последний вопрос Ряполовского.

– Ходил к Касиму?

– Ходил, князюшко. Сказал, как и было велено, что посол ширваншаха Хасан-бек везёт много кречетов, мол, государь Руси просит пропустить оба судна без задержки.

– Ну?

– Касим сказал: добро, – упавшим голосом произнёс посол.

– Почему же Касим со всей ратью кинулся грабить судно, где был Хоробрит?

– Не ведаю, князе, – прошептал Папин.

Семён Ряполовский встал за столом, навис над послом медведем, с затаённой угрозой рыкнул:

– Скрываешь татя! Родную кровь жалко, ась?

– Помилуй, батюшка, тридцать лет верой и правдой государю служу! Покоя не знаю, отдыха лишён, только бы порадеть на службе... – сбивчиво заговорил посол, ещё больше бледнея. – Митька в Астрахани сбежал. Богом клянусь, отказался я от него! Вот тебе святой крест! – Василий судорожно перекрестился дрожащей рукой.

– Он выдал Хоробрита?

Дьяк упал на колени, стукнулся головой о лавку, сдавленно заплакал. Князь Семён опустился на сиденье, морщась и кряхтя, как от зубной боли. Писец боялся дышать, едва слышно скрипел пером. Посол плакал. И это было так страшно в тишине приказной избы, что писец начал икать. Попытался перекреститься и забоялся ещё пуще.

– Сядь, – велел князь послу.

Тот, всхлипывая, послушно поднялся, опустил лицо в ладони.

– Много дал Хоробриту в Шемахе денег? – спросил князь. – Да перестань хныкать, чай, не мальчик!

Василий поднял лицо, вытер слёзы, видно было, что горе его и на самом деле велико, тихо проговорил:

– Всё, что имел. Мешок с динарами. И сумку со съестным. Послал я его в Баку к своему кунаку из Чапакура Мехмеду. Это верный человек. Я его от гибели спас в Астрахани.

– Из Чапакура, говоришь? Наслышан про сей город. Оттуда куда он наладится? Как мекаешь?

– В Ормуз. Другого пути у него нет. Из Ормуза корабли в Индию ходят. А посуху через горы не перебраться. Опасно. Как я Хоробрита проводил, через малое время татары в Шемаху въехали.

– Не догонят?

– Жеребец у Хоробрита добрый. Царский. Легко уйдёт.

– То добро. Ох, лих Хоробрит! – Князь покачал лохматой седой головой. – Вот что, Василий. Вина твоя немалая. Но ты за племянника не ответчик, так мыслю. Не ты его рожал, не ты и воспитание дал. Но станет ныне астраханский султан заклятым врагом Москвы. Станет ногаев науськивать на Русь. В том твоя вина. Государь об этом уже говорил. Да ладно. Ходу я этой цидулке пока не дам, – князь показал на записи писца. – Спрячу её. А ты вот что. Скоро государь рать двинет на Казань. Попросись с ней идти. Проявишь себя – цидулку забуду[126]126
  Василий Папин отправился в поход и был убит под Казанью в 1470 году.


[Закрыть].

А на следующий день пронёсся по Москве гонец со столь важным сообщением, что в Кремль стали съезжаться бояре, торопясь как на пожар. Гонец сообщил, что Дмитрий Холмский и Софья Палеолог уже в пути и сейчас не далее Смоленска.

Надо было готовиться к встрече. А тут пришло тревожное известие из Кафы. Тамошний правитель отобрал товары у пришедших в Кафу русских купцов, заявив, что ими, дескать, ограблен караван, который шёл из Генуи в Крым. Это была заведомая ложь, ибо купец купца грабить не станет. Иван понял, в чём тут хитрость. Ему уже передавали, что Венеция через крымского хана ищет союза с Москвой. А Генуя старый соперник Венеции. И вот ещё новость: смута в Новгороде. Причиной недовольства тамошней черни явилось прекращение подвоза хлеба в город. Об этом Иван распорядился ещё весной. Донесение «ябеды» свидетельствовало о начале голода в Новгороде.

Ох, заботы, заботы, заботы, наплывают яко осенние тучи, в которых не видно просвета. Надо следить за строительством новой оборонительной линии на юге, укорачивать своеволие воевод, ино забудут воеводы Калуги, Тулы, Орла и других крепостей о государевой нужде, станут пектись о своей. Как и многие бояре, для которых «потерька» собственной чести превыше всего. А справедливости на всех не напасёшься. У смерда забота о хлебе, у купца о прибыли, у воина о заслугах, у боярина о чести, у попа о молитве, а государь обо всех думай! Но пуще всего – о сбережении Руси, ибо это отчина его.

Утром явился в приёмную палату Семён Ряполовский, сказал, что отправит богатыря Кирилла в Ормуз сведать о Хоробрите, а если понадобится – помощь оказать.

– Татарский язык он знает, доберётся, – промолвил Семён и, помявшись, добавил: – Ежли б с ним, государь, ещё и Добрынюшку наладить! Они б целого войска стоили.

У князя Семёна свои заботы. Он прав, отряд посылать несподручно, богатырей лучше. Но лишиться Добрыни – личного телохранителя, который не раз спасал Ивана от неминуемой смерти, закрывал своим телом? Да вот зимой на охоте шатун было кинулся, разметал собак, сбил двух воинов и всплыл на дыбы над пешим Иваном. Тот рогатину упёр в землю, чтобы шатуна с маху положить. Да куда там! Зверь рогатину переломил, как хворостину. А тут Добрыня подоспел. Он всегда в кольчуге; схватил медведя сзади и опрокинул, успел нож выхватить засапожный. И зарезал зверя, аки Мстислав Редедю. Нет, с ним расстаться – что голым остаться.

– Поищи другого, – велел Иван Ряполовскому.

Но искать уже было некогда. Пришлось отправить Кирилла одного.

Отчина-то отчина, да иные наступают времена. Это Иван понимал. В отчине он хозяин, а в державе – государь. А даже в самом рачительном хозяине борются разум и своеволие. И не всегда побеждает разум. Так объясняли умные люди. Иван порой с ними соглашался, ибо по себе знал, как трудно сохранить меру, когда вдруг наплывает ярость или хочется куража. А потому, утверждали сведущие, надобно управлять не по обычаям или по прихоти, а по законам. Так ныне поступают многие самодержцы. И благоденствуют. Ивану тоже хотелось процветания своей державы. Но как трудно отказаться от привычного – вести дела по старине, как пращуры заповедовали. Да умно ли своеволие бояр обуздывать собственным своеволием? Клин клином хорошо вышибать, а зло злом?

Словно в ответ на эти мысли, в дверь всунулась голова Добрыми. Нагнувшись, чтобы не ушибиться о притолоку, сдерживая голос, телохранитель пророкотал, что прибыли бояре малого совета Патрикеев и Захарьин.

– Впустить, государь?

– Пусть подождут. Позови-ка сначала Никиту Беклемишева.

Голова рынды исчезла. В сенях Добрыня громыхнул таким басом, что скляницы в окнах зазвенели:

– Никитку Беклемишева пред светлы государевы очи-и!

Патрикеев и Захарьин – книгочеи и законники. Недавно Патрикеев похвалился, что раздобыл книгу древнего философа Платона «Государство». Отдал за неё пяток добрых ордынских скакунов. Ивану некогда читать многоумные книги, по этой причине он и в греческой молви не силён. Малая собственная начитанность будила в нём подозрительность и зависть к книжникам. Зачем тщатся быть умнее государя? Пусть-ка вот в сенях потолкутся книгочеи. Но тут же Иван подумал: Ванятку сей премудрости следует обучить. Сыну после него править. Ему знания понадобятся. Вдруг и на самом деле наступят времена, когда обычаи на законы придётся менять. Да вот беда, нет в Москве добрых переводчиков с греческого. Иван наказывал Холмскому, чтобы сведущего привёз грека. Привезёт ли?

Прибежал запыхавшийся дородный Никита Беклемишев. Согнулся в поясном поклоне, грузно сгибая чресла, шея кровью налилась.

– Эк тебя от обильных яств разнесло, впору засупонивать! – пошутил Иван.

Беклемишев отдышался, вытер горлатной шапкой раскрасневшееся потное лицо.

– Сыту, государь, от твоего сбережения пьём.

– Добра, стать, сыта?

– Добра, милостивец, ох добра!

– Небось, до сих пор по светёлкам сенных девок мнёшь?

Отшутился и Беклемишев:

– Не похоти, государь, ради, а размножения для! Новых воинов Руси много потребно.

– Смотри, всю мощь на них не трать. А позвал я тебя, Никитка, по службе, дабы ты татарскую молвь не забыл. Езжай-ка ты на посольский двор и выведай у крымского посла Девлет-мурзы, чего от нас Менгли-Гирей хочет. Слыхал, наших купцов в Кафе задержали?

– Слыхал, государь.

– Надобно нам стребовать от кафинского правителя, чтобы рухлядь купцов вернул. А то купцы сильно кручинятся, поруха им великая. Завтра явись-ка с Девлеткой в гостевую палату, Мамырёв выдаст тебе посольскую грамоту. Поедешь в Кафу. Разберись во всём на месте от моего имени. Ежли пригрозить надобно, пригрози. Ступай, да поспеши с отъездом.

– Всё сполню, государь.

Беклемишев вновь поклонился и вышел. После него по переходам вновь раскатился богатырский бас Добрыни:

– Патрикеева и Захарьина к государю-ю!

Следующее утро началось для Ивана с неприятного – со счёта между воеводами Бутурлиным и Одоевским. Явился «искать места» Иван Бутурлин – первый воевода левой руки.

Предстал он перед государем в полной воинской справе. Из-под распашного старинного плаща-корзна виднелся бехтерец, на седой голове шлем с еловцем, на боку сабля с еломанью[127]127
  Еломань – утолщение на конце сабли для нанесения более сильного удара.


[Закрыть]. Взгляд у воеводы мужественный, прямой, могучей фигуре под стать. Веяло от него спокойной удалью и той основательностью, которую Иван особенно ценил у воевод. Такой в бою не растеряется, всегда примет верное решение. Был Бутурлин знаменит тем, что однажды с двумястами ратников в бою под Старой Русой разгромил пятитысячную конную рать новгородцев. И сам в том бою зарубил пятерых ушкуйников, прорвавшихся было к воеводе. Иван дорожил старым воителем, считал его за человека большого ума, а вот, поди ж ты, голос Бутурлина дрожал от обиды, как у малого ребёнка, когда он заговорил:

– Государь, пришёл тебе челом бить. Не вели казнить, вели выслушать.

– Ну, ну, воевода, кого ж мне и слушать, коль не тебя. Реки невозбранно.

– Ведаешь ли, государь, о делах старых слуг твоих? С твоего ли веления Стёпку Одоевского назначили первым воеводой Большого полка? Иль то поруха дьяка Разрядного приказа?

– То моё веление.

– Не забыл ли, государь, обо мне? Стёпка Одоевский отстоит от своего отчича на шесть мест, а я от своего – на пять.

– И то ведают мои дьяки, – посерьёзнел Иван.

– Коль ведают, как же Одоевского назначили первым воеводою, а меня оставили на прежнем? Я верою и правдою служил тебе, отцу твоему... – Старик горестно склонил голову.

Иван не мигая смотрел на старого воеводу, а вместо него видел ветвистое древо боярского местничества, где каждая большая ветвь – отдельный род, размноженный, в свою очередь, на веточки семей, на которых листочки – братья, сыновья, дядья, племянники, – попробуй сочти их, попробуй дай каждому место точно по счёту! Ошибёшься, не так передвинешь – обида смертная, подозрение: вдруг его обнесли нарочно, с ведома государя. Коль так, от обделённого все отвернутся, перестанут ровней считать, ибо государю неугоден, станут обиженного «утягивать» и дальше, вниз. А это потеря чести. А в ней смысл службы и жизни воеводы. Вот трудность в чём: сие древо давно омертвело, а тронуть его нельзя, всё боярское местничество рассыплется. Тогда все служивые встревожатся, мол, ненадёжен государь, своеволен, не поискать ли службы на стороне – у другого великого князя аль у Литвы. Рано древо рубить. А надо. Честь-то бывает не по уму дадена! Неумелый и глупый часто впереди умелого да умного оказываются. Отсюда беды великие.

Случай с Бутурлиным неспроста возник. Воевода стар, и Иван, не посоветовавшись с боярами, решил: пора ему на покой. Но как старому воителю об этом объявить? Поэтому он и велел дьяку Разрядного приказа более молодого Стёпку Одоевского повысить, а Бутурлина оставить на прежнем месте. Авось сам догадается и попросится со службы. А он пришёл с обидой.

Иван попытался найти выход. Он помнил, что Бутурлин приравнен к Одоевскому, как «сын к отцу», то есть отделён от Одоевского всего двумя местами, потому что воевода левой руки – четвёртое место, как у старшего сына. Но поскольку Одоевский отстоял от своего отчича на шесть мест, а Бутурлин от своего лишь на пять, то полагалось при повышении Одоевского поднять и Бутурлина на одно место – на третье. Сделать его воеводой сторожевого полка.

Уф-ф. Сколь трудно дьякам Разрядного приказа составить список и никого не обидеть. Почти всегда возникают споры. Но нельзя с Бутурлина начинать. Промашка вышла. И Иван отступил. Поднялся с кресла, подошёл к воеводе, обнял его.

– Назначаю тебя, славный воитель, на отдельную рать. Будешь в ней выше всех – первым! Поведёшь ты её... – Иван запнулся, рано об этом ещё говорить, – скоро узнаешь куда. Собирай рать!

Утешенный воевода удалился.

А дело было в том, что от новгородского «ябеды» прибыло ещё одно донесение: софийские бояре склонили вече к войне с «низовыми», то есть с Москвой. Новость принесли глава Тайного приказа и Квашнин. Первый вопрос, который задал государь, – велико ли войско собрали новгородские бояре?

– Сорок тыщ. Михалчичи, по слухам, все свои склады открыли – одёжа-обужа, оружие. Им в отступ идти уже нельзя. Михалчичи застращали народ голодом, тебя винят.

Тщательно обсудили все и решили, что войны не миновать. Но эта будет последней. Новгород должен сдаться Москве. Поэтому следовало собрать новую рать.

Так что назначение Бутурлина было выходом из положения.

Но узнав, кто будет первым воеводой новой рати, Квашнин высказал опасение:

– По чину ли, государь, Бутурлину быть первым? Не зачнётся ли новая замятия? Ему место быть третьим.

– Без места! – вскипел Иван. – Без места ставлю! О сём объявлю в указе и стоять буду! Порушу я сию перепутаницу, бояре! Велик разумом воевода – велик ему и чин. Ум должен впереди чести идти!

Помяли бояре свои бороды в задумчивости. Без места. Ум впереди чести. То дело доброе, но несвычное, а оттого тревожное. Сколько будет обид, челобитий, просьб «дать оборонь». А ежли неродовитый «в ряд и крепость возьмёт», «заедет» выше родовитых! Как это понять – по уму? Тут впору в затылке чесать.

Государь успокоил встревоженных бояр.

– Одного Бутурлина без места ставлю. А боле никого. Порухи большой не случится. Но указ объявлю: ум и радение впереди идут! Пусть привыкают! А там видно будет.

– Во сколько тыщ рать направим на Новгород? – спросил Квашнин.

– Это мы сейчас и посчитаем, – отозвался Иван.

После долгих обсуждений, сколько войск потребно на юге против ногаев и орды, сколько иметь на западе для защиты от Литвы, сколько на Казань двинуть, оказалось, что остаётся не больше двенадцати тысяч. Опять закуделили советники бороды: маловато.

– Против-то сорока тыщ... – нерешительно напомнил Квашнин. – Один против трёх.

– Вот Бутурлин и снадобится! – возразил Иван. – Под Старой Русой один на двадцать пять пошёл. Победил же! – И пошутил: – Победит – всех убедит!

– А ежли поражение ему нанесут? – спросил осторожный Квашнин.

Он хотел заметить, что тогда вина ляжет на государя. Но тот напомнил ему высказывание древнего германца Алариха: «Густую траву легче косить» – в ответ на предостережение римских послов о многочисленности римского войска и заключил беседу недоумённым вопросом:

– Неуж не победим?

И столько искреннего неприятия даже намёка о поражении прозвучало в голосе Ивана, что его вопрос с похвальной быстротой распространился по Москве, став как бы поговоркой, заранее утверждающей победу. «Неуж не победим?» – весело спрашивали во дворах, в которых собирали ратников в дальнюю дорогу, где женщины готовили съестное, воины точили сабли, чинили конскую сбрую, доспехи, а старики, отвоевавшие своё, сидя на тёплых завалинках, вспоминали былые походы, вызывая восторг у ребятни, переполненной гордостью за славных дедов и храбрых родителей. Всё останется в крепкой молодой памяти; пройдут годы и они уже возьмут в руки оружие, чтобы завоевать себе славы, а князю чести. Именно по этой причине многомудрый Квашнин велел бирючам ездить по улицам и многолюдным площадям и оповещать честной народ о подвигах русских воинов. Не только богатырей-иноков Осляби и Пересвета, павших на иоле Куликовом за землю Русскую, но и простых ратников Ивана Дуба, Степана Калашникова, Василия Буслаева, Кирилла Земца, крещёного татарина Касима, литвина Александра Боевита. А позже бирючи стали рассказывать и о мужестве Афанасия Хоробрита, убившего татарского царевича.

– Слушайте, христиане православные, о поединке инока Пересвета с татарским великаном Челубеем! – кричал бирюч и звенел литаврами на Ивановой площади в кбремле.

– А расскажу я вам, миряне, бывальщину о славном витязе Афанасии Хоробрите, коего окружила татарская рать несметная... – оповещал второй на торжище.

И собравшийся народ с упоением внимал глашатаям. А отъезжающие разносили бывальщины по всем украинам. В церквах и соборах по велению митрополита Зосимы напоминали прихожанам имена великих предков, молились за победу Руси над ворогами. И находили благодарный отклик в каждой душе, рождали в ней неукротимое стремление к единству. Матери убаюкивали младенцев в колыбелях песнями про Илью Муромца, Добрыню Никитича, Микулу Селяниновича.

 
У оратая кудри качаются,
Что не скачен, не жемчуг рассыпаются...
 

Через седмицу рать была готова к выступлению. Государь лично провожал полки, идущие на Новгород, объехал в сопровождении воеводы Бутурлина выстроившиеся на Куличковом поле войска. Развевались стяги, вздымались хоругви. Священники благословляли воинов на подвиг. Вынесли икону Георгия-Победоносца. Рокотали барабаны и гремели литавры. Все двенадцать тысяч воинов прошли мимо иконы и поцеловали край ступни святого воина, попирающего поверженного змия. Митрополит Зосима осенил войско золотым распятием. Солнце светило в чистом небе, отражаясь в доспехах, огненный зрак Даждьбога сверкал, вглядываясь в проходившие по полю полки, и над ратью гремел клич:

– За Русь единую! За государя! С нами Бог!

А вскоре вслед за войском прогромыхал по бревенчатой мостовой обоз. Со слов князя Семёна государь был осведомлён, что множество москвичей сбиваются в ватаги, чтобы идти в новгородские земли «шарпать вероотступников-ушкуйников», тех самых, что многие годы грабили по верхней Волге. Теперь пришёл черёд им быть ограбленными.

Не успел Иван проводить рать Бутурлина, как прискакал ещё один гонец от Андрея Холмского с известием, что обоз государевой невесты Софьи Палеолог в дне пути от Москвы.

Иван вместе с боярами выехал встречать невесту. Огромный караван растянулся по Смоленской дороге на две версты. От Литвы его сопровождал охранный полк, высланный загодя. Остановившись на взгорке, Иван с волнением наблюдал, как выезжали из леса на луг большие возки, крытые кожей, запряжённые шестёрками сильных лошадей. Скоро они заполнили луг. Вдоль каравана тянулась густая цепь всадников.

К государю подскакал Андрей Холмский в сопровождении Пафнутия Головина, воеводы охранного полка, воина сурового вида, в кольчуге и шлеме. Холмский был одет по-чужеземному – в широкий зелёный камзол с приподнятыми плечами-буфами, бархатную шляпу с перьями, вместо сабли на боку, кургузая шпага, лицо бритое. Князь и воевода соскочили с коней, поклонились государю. И опять Холмский повёл себя необычно: пятился, махал перед собой шляпой. Румяное лицо его оставалось хитроватым и озорным, он как бы посмеивался про себя. У Ивана вновь вспыхнула неприязнь к зятю. Он обнял его, проворчал:

– Гляжу, очужеземился ты борзо. Как доехали?

– В целости, государь.

– Больно ты зловонен стал, – строго заметил Иван, которому чужой запах зятя шибанул в ноздри.

Тот засмеялся:

– Что делать, царевна не любит наших ароматов. Чесноком, мол, от вас несёт и редькой, велела нам разных снадобий накупить для полоскания рта и обтирания лица.

– Где она?

– А эвон, в середине.

– Здорова ли? – У Ивана застучало сердце.

В оконце боковой стены самого большого возка виднелись насурмленные женские лица. Холмский многозначительно произнёс: