Текст книги "Хождение за три моря"

Автор книги: Анатолий Соловьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 30 страниц)

За тыном, отделяющим Тайный приказ от остального Кремля, постоянно живут воины, все рослые, крепкие: стряпуха с мужем-истопником и несколько баб – постирух, поломоек. Раз в седмицу сюда привозят дрова, мясо, овощи, муку. Утром в своём возке приезжает Ряполовский в сопровождении конных воинов. Его встречают двое писарей, молчаливые, как пни от верб. Они выгружают что-то из возков и носят в избу. Потом князь с писарями скрывается в приказной избе, и не выходят до вечера. Иногда князь Семён остаётся ночевать. Именно в те ночи к приказу подъезжают всадники в плащах с глубокими капюшонами. Они привязывают лошадей к коновязи и звонят в колоколец, возле двери. Охранник открывает ночным гостям дверцу, и приезжий исчезает в приказной избе. Кто они такие, знают лишь три человека на Руси – великий князь, Семён Ряполовский, Степан Квашнин. Иногда во дворе Тайного приказа появляется и сам государь Иван.

Прибыл он и в это утро. Вместе с ним приехал и возок Ряполовского. Воины кинулись было распахивать ворота, но государь повёл глазами на дверцу. Её и открыли. Иван в неё влез с трудом, пошутил:

– Без поклона нет молитвы.

– А без греха – святости, – в тон государю ответил Ряполовский, проворно юркая в проём, не помешало и дородство.

– Ловок! – удивился Иван. – В молодости, видно, силён был?

Князь Семён горько покачал седой головой:

– Эх, государь, все уже забыли удаль Ряполовского. Я ведь с Борисом Захаровичем Бороздиным да с его братом Семёном ходил выручать твоего батюшку ослеплённого. Тогда в Угличе с племяшом Шемяки схватился, а уж тот был медведь, не приведи Господь. Одначе зарубил я его. И за Шемякой гнался до самой Литвы. Забыли, эх-ма.

Ивану стало неловко. Дело то, само собой, давнее, когда двоюродный брат батюшки Дмитрий, прозванный за жестокий ум Шемякой, хитростью захватил отца Ивана в Троице-Сергиевом монастыре и ослепил государя, дабы завладеть ярлыком на великое княжение. Междоусобная война длилась долго, много было крови пролито безвинной. Выручил Василия тверской великий князь Борис, послал рать с воеводами Бороздиными в подмогу московскому великому князю. Иван ласково коснулся рукой крутого плеча Ряполовского, мол, прости, за делами и не то запамятуешь.

В большой приказной избе государя и боярина почтительно встретили подьячие-писцы, сняли с них с величайшим бережением шубы, шапки. Иван расчесал костяным гребнем русые мягкие волосы, оправил кушак на голубом кафтане, сел к столу. Видать, большая нужда его сюда привела. Писцы почтительно покашливали в кулаки, не смея поднять на государя глаз. Князь Семён не Глядя сунул руку за широкую спину, рыжий подьячий ловко вложил в мясистую ладонь листок бумаги, свёрнутый трубочкой и запечатанный сургучовой печатью. Ряполовский протянул письмо Ивану. Тот осмотрел его, спросил:

– Печать Хоробрита?

– Его, его, не сумлевайся, государь.

– А бумага чья?

– Кажись, фряжская. Новгород ведь с Ганзой торгует.

Иван недовольно хмыкнул:

– Что-то, Семён, у нас своего мало, больше иноземное. Сталь из Германии, зеркала и стекло из Венеции, бумазея из Ганзы, вино италийское. И бумага вот фряжская. Аль мы неумехи? Горько сие. Бумагу из чего делают?

– Кажись, из деревов, государь.

– Неуж леса у нас мало?

– Дай срок, батюшка, всему научимся.

Иван покачал головой, вернул листок рыжему подьячему.

– Чти, грамотей, вижу, горазд горло драть.

Дюжий писарь сконфузился, сломал печать, откашлялся и, стараясь, чтобы голос гудел потише, начал: «Боярину Семёну Васильевичу от Хоробрита низкий поклон и донесение...»

Когда письмо было окончено, Ряполовский выпроводил писарей из избы, сопя, открыл ключом громадный железный сундук, спрятал письмо. Иван одобрительно произнёс:

– Знатно, Семён, ты дело повёл, знатно! Ай да Хоробрит! Учинил-таки бунт в городе. Смекалист! Значит, ежли прекратить подвоз хлеба в Новгород, чернь взбунтуется, ась? Может, тогда город без боя сдастся?

– Так и я мыслю, государь. Хоробрит ныне купец-тверитянин, обживётся, осмотрится, за Тверь примется.

– Писаря не болтливы?

– Немые, государь, разговорчивее, – успокоил Ивана глава Тайного приказа. – Уже предупредил: хоть слово наружу – у всех языки вон! Вместе с головой.

– То добре.

– Как с волхвом быть, которого Хоробрит зрел? Может, в Москву его привезть? На той седмице колдунов я соберу, как велено. Заодно и волхва?

Иван помрачнел, резко сказал:

– Не надо. Забыл, меня Геронтий в ереси обвинял облыжно?

– Молчу, князюшко, молчу.

Геронтий – бывший митрополит, пожелавший поставить власть церкви выше власти великого князя. Долго пришлось с ним бороться. Много спорили. Иван тайно лелеял мечту изъять часть церковных земель, чтоб было чем наделять новых служилых людей, Геронтий воспротивился, объявил церковные земли «убежищем для бедных и сирых». Пришлось собирать Стоглавый собор, чтобы свалить Геронтия, уговаривать архиереев. Новый митрополит Зосима, приверженец Бахуса, теперь сам еретик. Во хмелю однажды вопросил: «А что то царствие небесное? Что то второе пришествие? А что то воскресение мёртвым? Ничего того несть! Умер кто ин, то умер». Правда, подобное вольнодумство трезвым он не высказывает, службу справляет добросовестно, а главное – Ивана поддерживает. И то добро. Но от церковных земель пришлось отказаться. Собор архиереев – сила немалая, с ней не считаться нельзя. Зосима говорит, что своё добро священнослужители не отдадут, многие из них настроены к государю и его делам враждебно, а если сведают, что великий князь колдунов да волхвов у себя собирает – «пря» наступит, раздрая не миновать. Ох, трудно быть государем! Тяжела шапка Мономахова, ох тяжела. Вчера смотрелся в зеркало, седину в волосах обнаружил. На двадцать восьмом годочке!

Иван тяжело поднялся со скамьи.

– Покажь-ка, Семён, подземный ход к реке.

Они прошли к задней бревенчатой стене, примыкающей к кремлёвской кирпичной. Ряполовский в углу поднял войлок, открыл крышку, нажал что-то в потайном колодце. Часть бревенчатой стены отошла, обнажая тёмное отверстие хода. Крутые ступеньки вели вниз, в сырую темноту.

– Пять саженей, государь, под стену и поболе десятка прямо – так ещё дверь. Откроешь её – вот и река. А на лей паузок с мачтой и парусом. Еда и рухлядь – в будке. Оружье, вёсла там же. Гребцы – матёры, грести способны. Спустимся, государь?

Иван отказался. Ряполовский закрыл потайную дверь. Вернулись к столу. Из Кремля было несколько подземных ходов, один вёл в глухой овраг, другой – в тайные палаты. Иван недавно осматривал их, убедился: жить можно хоть год – и колодец есть, и продув добрый, съестное припасено. В случае чего туда можно казну упрятать. Там уже сейчас хранятся особо ценные украшения, рукописи из княжеской библиотеки.

– Вот, государь, тое сказание! – Ряполовский развернул перед Иваном рукописную книгу. – Называется «Сказание об Индийском царстве». В Кирилло-Белозерском монастыре хранилось. Привезено при Дмитрии Донском.

– Молви кратко, о чём в нём речь.

– В сём писании сказывается, как греческий царь Мануил послал к индийскому царю Ивану посольство со многими дарами, велел расспросить о богатстве его царства и мощи. Государь индийский так ответил греческим послам: «Не описать вам со всеми вашими книжниками моего царства до исхода души своей. Если бы православный брат мой Мануил был в десять раз богаче, то цены его царства не хватило бы даже на харатье[47]47
  Харатье – бумага.


[Закрыть], чтобы описать всё, чем я владею! Земли мои простираются на десять месяцев пути и кончаются там, где небо с землёй сходится. Имею я под собой три тысячи царей да ещё триста. Дворец мой серебряный, а столбы в нём из чистого золота и украшены сапфирами, алмазами, топазами, карбункулами. Когда иду я на войну, везут передо мной стяги и хоругви на двадцати колесницах и ещё на шесть. За каждой колесницей идут сто тысяч пешей рати и конной сто тысяч...» – Князь Семён перестал читать, сказал: – Столько рати, государь, ни у турок, ни у татаровей нет!

– Говоришь, православной веры Индийское царство?

– Православной, государь. Ежли индияне нам помощь окажут, – то подспорье великое! Тогда побьём наших ворогов!

Иван помолчал некоторое время, осмысливая услышанное. Пусть даже его индийский тёзка и прихвастнул, всё равно сила его несметная. Правда, далеко Индия, за пустынями и горами, за лесами дремучими, никто из росских там ещё не бывал. Но союзников искать надобно. Рыцарь фон Поппель открыл для германцев Русь Московскую, а теперь император готов сватов к Ивану заслать. Вдруг и в Индии невестушку для Ванюшки отыскать можно, принцессу, а в приданое войско попросить. У Ивана вспыхнула надежда.

– Сколько войску у хромого Тимура было, когда он Тохтамыша воевал? – спросил он.

Семён Ряполовских почесал седой затылок, припоминая, подошёл к полке, где аккуратно высились книги, достал одну в кожаном переплёте и прошнурованную.

– Тут, государь, все сведения имеются, кто с кем воевал и сколько рати у него было. «В годе 6904 от сотворения мира[48]48
  То есть 1395 год. Разница между старым и новым летоисчислением составляет 5508 лет.


[Закрыть] ходил хан чагатайский[49]49
  Средняя Азия. Чагатайский улус назван но имени сына Чингиза Чагатая.


[Закрыть] Тимур воевати Тохтамыша, имая конной рати двести тыщ и двадцать».

Вон сколько имел! В тот год умер прадед Дмитрий. От трудов тяжких умер молодым, ещё сорока годков не было. А кто из московских великих князей доживал до преклонного возраста? У Ивана вдруг мелькнула догадка, что, возможно, по наущению тайному Дмитрия хан Тимур-Аксак на Тохтамыша ударил? Ведь хитёр был великий прадед, своих врагов старался побеждать тайным умыслом.

– Вызывай Хоробрита! – решительно произнёс Иван. – Тверь подождёт. Пусть сведает об Индийском царстве!

ХОРОБРИТ

етство своё он помнил отчётливо, как страшный сон. Его родитель Никитин «держал» восьмое место[50]50
  Московская рать выступала в походы пятью полками: большой полк, правая рука, передовой и сторожевой полки, левая рука. Каждый полк имел одного или нескольких воевод. Должности воевод по старшинству следовали в таком порядке: первое место принадлежало первому воеводе большого полков, второе – первому воеводе правой руки, третье – первым воеводам передового и сторожевого полка, которые были ровня, четвёртое – первому воеводе левой руки, пятое – второму воеводе большого полка, шестое – второму воеводе правой руки и т. д.


[Закрыть] среди воевод московской рати – чин немалый, за усердие в службе был жалован поместьем за Окой – сельцом в два десятка дворов почти на границе нового Зарайского уезда, соседствовавшего с Рязанским княжеством. Неподалёку начинались дивные Мещёрские леса. Вольные были места, благодатные. Сельцо стояло на реке Осётр, но в ней не только осётры водились, рыбы всякой было неисчислимо, сюда из полноводной Оки даже стопудовые белуги захаживали икру метать. Шестилетний Афанасий однажды видел, как одна такая рыбина тони порвала и чёлн с рыбаками перевернула, махнув саженным хвостом. Великий князь Василий Тёмный с дальним прицелом наделял своих воевод сёлами вблизи Рязани. По соседству жалован был поместьем и Степан Дмитрия Квашнин, тогда воевода десятой руки. Родитель Афанасия и Степан Дмитрия были большими друзьями. А к ним часто наезжал рязанский боярин Рогозин. О чём они беседовали – об том Афанасию неведомо. После Квашнин скажет, что рязанский боярин держал сторону московского князя. Однажды в очередной свой приезд Рогозин привёз Никитиным в подарок татарского мальчонку, худого, смуглого, диковатого, лет четырнадцати, и сказал, что зовут татарчонка Муртаз-мирза. Захватил он Муртаза, отбив нападение «прибеглой» орды.

– Малый орду сопровождал, при старшом ихнем состоял, говорит, мол, присматривал за ним, – пояснил рязанский боярин.

– Он что, по-нашему глаголит? – удивился отец Афанасия.

– Мало-мало мекает.

Татарчонок вдруг по-волчьи оскалился, рванулся, стремясь порвать путы на руках, гордо крикнул:

– Зачем мало-мало! Мой по-русски хорошо мекает! Мой ата[51]51
  Ата – отец (тюрк.).


[Закрыть] тысячник хана Ямгурчея! Он даст выкуп!

– А не врёшь, что ты сын тысячника? – спросил Никитин.

– Мой никогда не врать!

В голосе юного мирзы прозвучало столько неукротимой злобы, что бояре невольно переглянулись, Никитин пробормотал:

– Надо его в Москву свезть, ишь, зверёныш лютой. Птица, видать, важная его отец, раз младень к орде для догляда приставлен.

– Его пуще глаза охранять надо, – заметил Рогозин.

– Ничо-о, у меня запоры крепкие, не сбежит!

Но татарчонок через седмицу сбежал, проделав подкоп из каменного сарая, где его держали. И каков шельмец! Вынутую из норы землю он прятал в пустые бочки для засолки рыбы. Никитин немедля отрядил за утеклецом погоню с собаками. Но в нескольких верстах южнее поместья начинались заболоченные старицы, заросшие непролазным камышом. Там собаки и потеряли след. Никитин только плюнул и забыл о Муртаз-мирзе. И напрасно забыл.

Орда нагрянула к концу лета в глухую полночь. Когда Степан Квашнин примчался в разгромленное татарами село соседа, он увидел, что по пепелищу бродит семилетний ребёнок, отгоняя палкой одичавших собак от трупов родителей, и ругается по-татарски. Квашнина поразило, что сын Никиты не плакал, не звал на помощь. В одних порточках, босой, взлохмаченный, перепачканный сажей, ребёнок походил на ощетинившегося зверька. Он не заплакал, даже увидев спасителей. Бездетный боярин обласкал мальца и взял к себе в дом, став Афанасию приёмным отцом.

С того времени минуло больше двадцати лет.

Судьба-портной выкроила Афанасию кафтан воина, да так ладно, что носил сын Никиты его с той поры не снимая. Там, где сейчас Тайный приказ, при Василии Тёмном была особая школа для детей-сирот, чьи родители погибли на государевой службе. Здесь их обучали грамоте, слову божьему, языкам, тайнописи, чтению землемерных чертежей, государственному устройству окрестных стран, а пуще – воевать «рукопашно и оружно». Об этой школе мало кто знал. Питомцы её становились проведчиками, выполняя поручения великого князя.

Под видом купцов они ездили по Росии, и присоединение удельных княжеств, переезд бояр в Москву, заговоры против князей и другое, что почти всегда остаётся для непосвящённых тайной, редко проходили без их участия. Это были молчаливые, скрытные люди, не обременённые излишней совестью, но набожные. Митрополит Зосима по просьбе Ивана отпустил каждому из них грехи как прошлые, так и будущие. Им было объявлено, что в особых случаях они могут стать католиками, мусульманами, лишь бы по возвращении очистились молитвами, ибо вера не в обрядах, а в помыслах.

– Поклоняйся наружно хоть сатане, но в душе люби Бога – и ты будешь чист перед Господом. Недаром сказано: ложь во спасение. На том свете святой Пётр разберётся, кто более свят: кто грешил для пользы общей, а кто ханжествовал ради погубления христианства, – так говорил лукавый Зосима.

Но говорил не всем. Только тем, к кому питал полное доверие. Афанасия он именно так напутствовал и даже упомянул об искуплении Господом всех грехов людских. А вот Дмитрию ничего такого не сказал. Тот был младшим и не столь искушённым, окончил он школу много позже Афанасия, когда её перевели в Замоскворечье.

В Твери Афанасий встретился с воеводой Борисом Захаровичем Бороздиным и с архиепископом Геннадием.

Кряжистый, густобровый воевода вид имел внушительный, суровый, а голос трубный, повелительный. Ему б московские рати водить. Внимательно прочитав письмо Ивана, сказал:

– Стало быть, надобно, чтобы ты тверским купцом стал. Добро, быть по сему. Представим тебя утеклецом из Москвы. Деньги на обзаведение имеются?

– Найдём.

– Чтобы в месную гильдию войти, надо пай внести пятьдесят рублей, лавку купить. Ряполовский с Квашниным хитро задумали: купечество тверское к Москве повернуть, купцы ныне – главная сила, им выгода нужна, а от Литвы аль Новгорода какая выгода? Новгородцы нашим с Ганзой торговать не велят, а Казимир пошлины не по-божески берег. Надысь наш караван в Крым ходил, дак его в Диком поле разбойные ногаи пограбили. Пора Твери под руку Москвы входить. Твой помощник где?

– На постоялом дворе оставил, там, где татарские палаты.

– В Затмацкой слободе, что ли? Ин добро. Пусть он остаётся в Твери, а сам езжай в Новгород. Вернёшься – будет у тебя лавка и приказчик добрый.

На том они и расстались.

Об архиепископе Геннадии князь Семён сказал Афанасию, что тот имеет желание стать митрополитом Руси после Зосимы. Судя по цветущему виду владыки, надеяться на митрополичью митру у него были основания. Но цель посещения Афанасием иерарха была не в упрочении влияния владыки Геннадия. Проведчику требовалось как можно больше узнать о ересях в Новгороде.

– Зачем тебе сие ведать? – недоумённо спросил архиепископ, прочтя письмо Ивана к нему с просьбой оказать содействие.

– Для дела, владыка.

– Гм. Какое же у тебя дело?

– Про то знает только государь всея Руси Иоанн! – строго сказал Афанасий, впервые назвав великого князя московского тем титулом, который только недавно начал входить в употребление.

Иерархи не любят с посторонними обсуждать запретное, тем более если ересь направлена не против церкви, а против пороков её служителей, а в особенности если еретиками являются сами же духовники. Архиепископ нахмурился, склонил голову в клобуке, жуя пухлыми красными губами, промолвил осуждающе:

– Ныне и в домах, и на путях, и на торжищах иноки и мирские сомнятся, все в вере пытают. Сие грех смертный, сыне. Ну, коль тебе для дела надобно и сам государь преславный просит... Льщу себя надеждой, что то на пользу Росии пойдёт.

– На пользу, владыка. Крестом святым клянусь!

– Добре, коль так. Ереси ныне славным Новгородом завладели, уже и до духовенства добрались. Надысь архиепископ новгородский прислал мне весточку, в ней сказывает, из двадцати семи ему известных тамошних еретиков боле половины дьяконы, попы и клирошане.

– Что же их подвигло к ереси, владыко?

– В той весточке молвлено, приехал из Литвы жидовин Схария и стал в народе языком блудить, показывать книгу, «Шестокрыл» именуемую, по которой якобы можно определять, когда на луне затмения случатся за много лет вперёд. Это ж чистое богохульство непотребное! От него и ересь пошла. Ныне возглавили новгородские секты два купеческого звания человека, Алексей и Денис, глаголят, мол, не будет в седьмитысячном годе конца света, учат не верить архиереям, а ещё толкуют, что людей обучать надобно цифири, числам, логике, истории, врачеванию, насмехаются над верой в чудеса Христовы. Народ во многие сумления вводят, чтобы люди отказались от поклонения иконам, не почитали храмы господни. Мало того, на перекрёстках кричат, что духовники суть блудодеи, лихоимцы, пьяницы, гнать их надо из клира. А уж когда они стали глаголить, чтоб землю монастырскую и церковную отобрать и раздать её бедным, архиепископ повелел схватить их, посадить на коней мордами к хвосту, надеть на них шутовскую одежду и колпаки берестяные. В таком виде их по городу возили, а колпаки сожгли прямо на голове. Ныне еретики затаились. Мыслю, мало наказание. Надо их для устрашения прочих на костре, яко колдунов, жечь!

У Афанасия мелькнула мысль спросить, есть ли хоть крупица правды и пользы в ереси, но он сдержался. Чего доброго, архиепископ заподозрит и его в богохульстве.

– Среди бояр новгородских еретики есть, владыко?

Архиепископ вновь зажевал влажными губами, с неудовольствием ответил:

– Есть. Михалчич. О других не ведаю. Ты сам-то московский?

– Нет, владыко, из... – Афанасий хотел было сказать, что он из Твери, но ответ наверняка вызвал бы недоумение архиерея и вопросы, на которые опасно отвечать, поэтому он сказал, что из Коломны.

Итак, жидовин Схария, купцы Алексей, Денис, боярин Михалчич.

В Новгород Афанасий прибыл, имея при себе грамоту, что он тверской купец и приехал по торговой надобности.

Одет он был в мирянскую одежду – кафтан распашной, шапка, мягкие сапоги, – по ней легко было определить, что он человек среднего достатка и в кошеле у него не густо; остановился он на постоялом дворе, где «за тепло, и за стряпню, и за соль, и за капусту, и за скатерть, и за квас, и за утиральники» взималась плата в две деньги за неделю. На гостином дворе для «лутчих» плата в два раза больше. Горожанам постояльцев принимать запрещалось. Двое оборванных бездельников, навостривших было уши, когда Афанасий в воротах разговаривал со сторожем, углядев что-то необычное в лицо гостя, заметно увяли. А жеребец под гостем был хорош. Пламенела на солнце атласная кожа, круто изгибалась сильная шея, косил на людей огненный зрак, широко раздувались ноздри, дробно цокали по деревянной мостовой крепкие копыта, и при каждом шаге упругие мускулы перекатывались под гладкой кожей, что свидетельствовало о необыкновенной породистости. Неутомимость и сила ощущались в выпуклой широкой груди жеребца, в глубоком дыхании чувствовалась готовность уподобиться вихрю, в танцующей, слегка приседающей походке ясно обозначалось горделивое сознание собственного достоинства, а в огненности глаз – смелость и благородство. Орлик был величествен и прекрасен.

– Ах, конёк, конёк, что за чудо-конёк! – ласково забормотал один из оборванцев, провожая глазами Орлика, которого сторож вёл в конюшню. – Сто рублёв стоит на купите, ась?

Его сосед, лохматый верзила в разорванной на плече косоворотке, с заплывшим чернотой правым глазом, сплюнул, лениво отозвался:

– Ха, дурный ты, право, Ванька, цена его полтора ста рублёв, не меньше!

– Ой, лепота, лепота! – восторженно пропел Ванька, жилистый и кудрявый, обличьем напоминающий цыгана, на его левое плечо щегольски был наброшен рваный армяк. – Ой, баско, Степ! А ворота в конюшне крепки ль? Запоры надежды? Замок-от нерушим ли? Ась?

– Двась! Чаго спрашивать? Подь проверь.

– Ой, право, обояльник[52]52
  Обояльник – обольститель.


[Закрыть] ты, Стёп, проверить – не напасть, как бы под ножичек не попасть! Эх-ма, уж не сподобить ли на самом деле?

Оборванцы тесно сдвинули головы, принялись шептаться, потом отодвинулись, и лохматый Стенка, подмигивая заплывшим глазом вернувшемуся сторожу, состроил из двух пальцев многозначительную фигуру, постучал ею по своему грязному кадыку – жест, понятный для всех пьяниц от Москвы до украин. Сторож лишь руками развёл.

– Дак, робятки, на службе я.

– А сменят тебя когда? – Стёпка придвинулся к сторожу. – А то у нас «ганзеюшка» припасена, винцо доброе, фряжское, ух ты! У тебя когда смена-то?

Рослый сторож зачем-то поглядел на низкое предвечернее солнце, подкрутил вислый ус, с досадой отозвался:

– Дак утром, язви тя...

– А мы вечерком придём, ась? – откликнулся цыганистый Ванька. – Как Ярило зайдёт, темнота падёт, мы и явимся.

– Ну, приходите, мне веселей...

В это время во двор начат въезжать длинный обоз, телега за телегой, усталые лошади едва плелись. Сторож кинулся к воротам. Оборванцы степенно удалились.

Явились они поздним вечером. Сторож открыл им калитку в тыну. Ворота были заперты, гостей в столь позднее время не ожидалось. Приезжий двор, поместному «амбар», состоял из двух изб, соединённых с сенями. За избами к тыну примыкали длинные приземистые склады. Возле них чернели пустые телеги. Конюшня находилась правее, шагах в сорока от сторожки, и со стороны гостевых изб была прикрыта сеновалом, между сторожкой и сеновалом стояла мыльня, возле неё бревенчатый сруб колодца с длинным журавлём. Крохотное оконце мыльни, затянутое бычьим пузырём, несмотря на время, было освещено, и оттуда доносились глухие мужские голоса.

– Возчики помывкой занялись, – объяснил сторож парням.

– Шли бы на реку, – недовольно отозвался Стёпка.

Из бани вывалилась толстая баба в подоткнутом сарафане с двумя деревянными бадейками в руках, зацепила одну из них за крюк, опустила журавель к колодцу. Набрав воды, легко неся двухпудовые бадейки, она влезла в дверь мыльни – спины возчикам тереть. Ванятка завистливо хохотнул, почесал кудрявый затылок.

– Ух, бой-баба Василиса! Аль потти помыться?

– Што, мякка? – спросил Стёпка.

– Горяча, – кратко объяснил сторож, посмотрел на парня, подумал, решил: – Тебя скинет, ты лёгкой. Поперва пузо наешь.

Все трое исчезли в сторожке. Стёпка держал в руке берестяное лукошко. Вскоре из мыльни вывалились распаренные весёлые возчики, возбуждённо похохатывая, побрели к избе. За ними выбралась богатырша Василиса, напевая:

 
Подымалась туча грозная
Со громами, с молоньями,
Со частыми со дождями,
Со крупными со градами.
С теремов верхи посбивала,
С молодцев шляпы посрывала...
 

Теперь двор обезлюдел. На небе густо высыпали пушистые звёзды. Где-то в отдалении брехали собаки, гремя цепями. Дверь сторожки тихо приоткрылась, из неё вышли двое. В душной темноте крохотного помещения слышался заливистый храп сторожа.

– Эк развезло недреманное око! – недовольно шепнул Ванька, закрывая дверь. – Пошли, что ль?

– Чтой-то мне, Вань, рожа того приезжего не понравилась, – нерешительно проговорил его спутник. – Какая-то она у него... – поднатужился, чтобы точно определить, что ему не понравилось, не смог. – Когда мы на его жеребца пялились, он на нас зыркнул...

– Ты ножик припас? – перебил его Ванятка.

– А во. – Стёпка высунул из рукава армяка блестящее лезвие в добрую пядь.

– Чаго ж тоды пятишься?

Ванятка решительно зашагал к конюшне. Пристыженный Стёпка спешил следом.

Вдоль прохода длинной конюшни в денниках стояли лошади. Ванятка вынул из-под полы армяка потайную плошку, осветил проход. Полумрак помещения, настоенный на чудесных запахах трав, цветов, конского пота, кож, седел и сбруй, шумно дышал, всхрапывал, взвизгивал, стучал копытами. Лошадей было много, они косились на чужаков, фыркали. На дешёвом гостином дворе конюхов не держат. Ванятка осторожно поднимал плошку, осматривая каждый денник. Его лицо было вымазано сажей. Вдруг в углу, там, где было свалено сено, послышался шорох, мелькнуло что-то чёрное, пушистое и скрылось.

– Чтой-то пробежало? – испугался Стёпка.

– Домовой, – равнодушно пояснил его спутник. – Нас испужался, под пол побег прятаться. А вот и тот конёк!

Освещённые тусклым светом плошки, на них глядели огненные глаза Орлика. Жеребец стоял неподвижно и напоминал изваяние. Вход в его денник был перегорожен тремя жердями, просунутыми в кованые крюки.

– Тпрусеньки, тпрусеньки! – ласково забормотал Ванятка, осторожно снимая верхнюю жердь.

Вдруг гремящий голос за их спинами насмешливо спросил:

– Отпрукал или мне пособить?

Конокрады вздрогнули, оглянулись. Из угла, там, где было сено, выступила тёмная фигура; по стати и мощному телосложению нетрудно было узнать хозяина жеребца. Ванятка толкнул в бок своего напарника, мол, вынимай нож, сам же, подняв повыше плошку, чтобы темнота скрыла блеск клинка, стал вкрадчиво придвигаться к купцу, с ласковой напевностью поясняя:

– Ой, мил человек, ночевать нам негде, вот и решили в конюшне ночь подремать, сторож нас пустил, утречком уйдём подобру...

– Что за обычай в Новгороде такой странный: перед сном рожи углём мазать? – столь же насмешливо спросил гость.

– Ой, да не обычай, мил человек, а надобность... – Ванятка вдруг шагнул в сторону, крикнул: – Давай, Стёпка!

Лохматый верзила ринулся на Афанасия, норовя всадить ему клинок в живот. И сам не понял, как оказался брошен на пол, словно вихрь его опрокинул. Нож отлетел к ногам Ванятки. Тот проворно подхватил его, по-бычьи угнув голову, прыжком метнулся к купцу. И тоже оказался на полу, рядом с недоумевающим Стёпкой. Оба разом вскочили, но опять были повергнуты непонятным образом. А нож очутился в руке приезжего. Кажется, он не сделал ни единого движения.

– Чтой-то ты, мил человек, дересся? – прохныкал Ванятка. – Ай мы тебе чем не угодили? Аль обидели чем?

Приезжий подобрал плошку, затоптал загоревшие от неё травинки, повелительно произнёс:

– Поднимайтесь, ишь развалились! И не вздумайте шутить, убью! – В свете ночника лицо его было сдержанно-грозным.

Конокрады нехотя поднялись, уныло опустили головы; оба решили, что их немедленно отведут к посаднику. У посадника Андрияна Захарьинича рука тяжёлая. Стёпка вдруг всхлипнул. Афанасий цепко оглядел понурившихся оборванных парней.

– Что, ушкуйники, аль жрать хотите?

– Хоти-им, – провыл Ванятка, уловив в голосе купца странное дружелюбие. – Третий день не жрамши, мил человек, ой хотим!

В руках купца вдруг возник увесистый кожаный кошель, он раскрыл его, протянул несколько серебряных монет кудрявому парню.

– Зло хотели мне содеять, но я вам добром отплачу, берите.

Ошалелые оборванцы переглянулись, бухнули Афанасию в ноги. Ванятка прокричал:

– Век будем за тебя Бога молить. По-божески ты с нами поступил, и мы с тобой по-божески! Што хоть для тебя сделаем! Хрест святой на том кладём, скажи только!

– Добро. Вы мне понадобитесь. Завтра утром приходите сюда, тогда и поговорим. А пока ступайте с Богом.

Парни удалились, оглядываясь и перешёптываясь. Афанасий не сомневался, что они придут, по опыту зная, что из таких выходят самые преданные друзья. Или слуги.

Утром они и на самом деле явились. С умытыми лицами и даже в новых косоворотках, – видать, денег Афанасия хватило на еду и на рубахи. У Степана кровоподтёк под глазом почти зажил, а целый глаз бойко сверкал. Лицо Ванятки выглядело смышлёным, он производил впечатление человека бывалого. Пожалуй, им можно было довериться. Афанасий повёл парней в едальню, велел могучей краснощекой Василисе накормить. Та оборванцев знала, с удивлением посмотрела на внушительного купца, недоумевая, что между ним и этими бродягами общего.

– Что им подать-то? – нерешительно спросила она.

– А что душа запросит.

Душа Ванятки запросила сёмги, яиц десяток, пирога с мясной начинкой и пива. Стёпка оказался поскромнее, пожелал икры, пирога, баранинки, пареной репы, сыти, мёду, осетрины. Подано всё это было без промедления. Помогали Василисе две девки в панёвах. Когда стол был накрыт, румяная повариха поинтересовалась, куда это всё мелкокостные парни собираются запихать?

– А в чересла, Василиса, – вскричал бойкий Ванятка, облизывая в нетерпении пустую деревянную ложку. – Вот пузо наем, ужо с тобой поборюсь!

– Я дак песни люблю петь! – объявил Стёпка с набитым ртом.

– Уж мне борцы да певцы! – смешливо фыркнула повариха. – Охальники вы! И пьянчужки.

– «Веселье Руси есть пити, не можем без того быти!» – оправдался кудрявый Ванятка. – Владимир Красно Солнышко не здря сие молвил! – И жадно принялся за еду.

Женщина, видать, эту присказку терпеть не могла, рассердилась, в сердцах бросив:

– Воистину «безумных не орют, ни сеют, сами ся рожают».

– Безумные сраму не имут! – крикнул ей вслед парень и беспечно расхохотался.

Афанасий слушал шутливые препирательства с удовольствием, видно было, что новгородцы на язык остры, общительны, скорей веселы, чем угрюмы, беззаботны и дружелюбны. Эти черты свидетельствовали о свободе нравов, лёгкой и сытой жизни. Народ, не обременённый непосильной нуждой, легче возмутить.

Чрева у парней и на самом деле оказались ненасытными, умяли всё, даже косточки оглодали. Довольный сверх всякой меры, Стёпка, свесив кудлатую голову, запел старинную песню про Илью Муромца, известную всей Руси.

 
Он идёт служить за веру христианскую,
И за землю российскую,
И за стольный Киев-град,
За вдов, за сирот, за бедных людей
И за тебя, молодую княгиню, вдовицу Апраксию.
А для собаки-то князя Владимира
Да не вышел бы я вон из погреба.
 

Эту песню в Москве петь запретили при властном митрополите Геронтии из-за хулы князя Владимира, которого разгневанный Илья Муромец обозвал собакой. А в вольном городе поют. И, как скоро пришлось убедиться Афанасию, повсеместно. Он вежливо кашлянул в кулак, и парни тотчас выжидательно подняли головы. Наступило время беседы.