Текст книги "Голому рубашка. Истории о кино и для кино"

Автор книги: Анатолий Эйрамджан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 36 страниц)

МАДАМ ПОПУГАЙ

Я взял себе за правило: если встречу вдруг человека, лицо которого покажется мне знакомым, – не расспрашивать его, кто он, откуда, могу я его знать или нет, знает ли он меня и т. д., Как правило, добром это не заканчивается. И чтоб вы мне поверили, расскажу две истории на эту тему: одна произошла с моим начальником на работе, а вторая со мной.

Мирзоев Гамид Рахманович как-то рассказывал мне во время работы:

«Приезжаю как-то зимой на дачу, смотрю, у соседа моего работает на участке бульдозер – очищает участок от зыбучих песков. Эти пески, клянусь тебе, замучили всю нашу семью – ничего на участке нельзя посадить: ни помидоры, ни огурцы, ни дыни-арбузы. Все заносит этим песком, особенно когда Норд задует (Норд – это у нас в Баку так называют сильный северный ветер.) Пошел я к соседу и узнал, что они наняли этого бульдозериста в ближайшем строительно-монтажном управлении и тот обещал расчистить весь участок от песка и еще поставить бетонное ограждение. И цена была хоть и приличная, но ради такого дела не жалко было отдать эти деньги. Я подошел к бульдозеристу, и мы договорились, что следующим на очереди буду я. Оставил ему свой телефон и уехал домой. Смотрю, месяц прошел, а бульдозерист не звонит мне. Поехал на дачу, спрашиваю у соседа, где бульдозерист, и тот говорит, что он сейчас работает на другом конце нашего дачного поселка. Не поленился я, пошел туда, нашел этого бульдозериста и говорю:

– Как тебе не стыдно, мы же с тобой договорились, что следующим буду я. Почему ты мне не позвонил?

– А ты мне задаток не оставил, потому и не позвонил, – отвечает мне бульдозерист.

– А ты мне говорил про задаток? – спрашиваю я его.

– А чего говорить, – отвечает мне бульдозерист. – Приличные люди сами должны понимать такие вещи.

– Это значит я неприличный? – спрашиваю его.

– Понимай как хочешь, – отвечает бульдозерист. – Твое дело.

– Ах ты дармоед! – разозлился я. – Занимаешься здесь левой работой, калымишь в рабочее время, назначаешь сумасшедшие цены за свою работу и еще оскорбляешь почтенных людей?! Тебе это так не пройдет!

Клянусь, взбешен я был его наглостью так, что сразу поехал к своему дальнему родственнику – начальнику строительного треста: никогда раньше я к нему не обращался ни с какими просьбами, а тут решился побеспокоить его – очень уж я был взбешен. Родственник мой сразу же по своим каналам узнал, какая организация работает недалеко от моей дачи, узнал фамилию этого бульдозериста и попросил, чтобы его отстранили от работы на этом участке, где он так хорошо калымил. Вот какие бывают люди, Сергей, наглые, зажравшиеся, без совести, без чести! Так что правильно я сделал, что наказал такого негодяя. А новый бульдозерист, которого прислали в наш дачный поселок, первым делом занялся моим участком, все сделал отлично и я ему заплатил даже на 50 рублей больше положенной суммы за его достойное поведение.

А примерно через год после этого своего рассказа возвращается как-то он после обеденного перерыва очень возбужденный и с перевязанной головой.

– Слушай, Сергей, ты не поверишь, что сейчас со мной произошло! Еду я домой пообедать, а напротив меня сидит инвалид с костылями и смотрит на меня внимательно. Я тоже смотрю на него, лицо вроде знакомое, но никак не могу вспомнить, кто такой. Прямо в голове крутится, кажется, вот-вот вспомню, но в последний момент не получается. Не вытерпел я и обращаюсь к этому инвалиду:

– Простите, но мне кажется, что я вас откуда-то знаю.

– Конечно, знаешь, – отвечает этот человек. – Ты Мирзоев?

– Да! – обрадовался я.

– Ах ты негодяй!

И этот инвалид ударил меня костылем по голове так, что мне показалось, будто моя голова, как арбуз, должна расколоться пополам. Он хотел еще раз ударить, но хорошо люди ему не дали, отняли костыли. А он продолжал кричать на весь трамвай:

– Из-за этого подлеца я стал инвалидом. Он перевел меня на опасный участок, где мой бульдозер перевернулся, и я покалечил себе ноги. Дайте мне костыли, чтоб я мог наказать этого гетверана!

Я вышел на остановке из трамвая, пошел в ближайший травмопункт, где мне оказали неотложную медицинскую помощь. На всякий случай я взял справку – вдруг он теперь начнет за мной охотиться. Ну скажи, Сергей, разве я хотел, чтобы он стал инвалидом? Ты ведь знаешь эту историю. Я только хотел, чтобы его отстранили от этой хорошей калымной работы, потому что он оскорбил меня. И все. А куда его перевели, я даже не знал. Честное слово! И теперь я чувствую себя виноватым, что из-за меня человек, пусть даже плохой, стал инвалидом. И мне же еще дали по кумполу костылем, и еще хорошо, если не будет сотрясения мозга».

…Вот, зная эту историю в качестве поучительного жизненного примера, я тем не менее через много лет попал почти в такую же историю. Но, для начала, небольшой экскурс в детство.

Нам было лет по 14, когда мы с Юрой Газанчаном пошли вечером на Приморский бульвар. Погуляли, потом зашли в кафе под открытом небом поесть мороженое. Выстояли очередь, получили свои вазочки с мороженым, и на наше счастье освободился один столик – мы тут же заняли его и с удовольствием стали есть наше мороженое. Надо сказать, что столики в этом кафе были высокие, и все ели мороженое стоя. Но удовольствия это не портило – вокруг росли низкорослые пальмы, как кусты, сверху свисали ветви тутового дерева – так что было ощущение, будто ты находишься в раю. Так, во всяком случае нам тогда казалось.

И вдруг к нашему столику подошел парень лет 20, подошел каким-то танцевальным шагом и напевал при этом известную в Баку, явно кинтойскую песню, вроде частушки:

Таш-туши, таш-туши, Мадам Попугай,

Таш-туши, таш-туши, один выбирай!

Он остановился возле нашего столика и, улыбаясь, пропел куплет (привожу слова в точности, как пелась эта песня на русском языке. А впрочем, ни на каком другом языке я ее никогда не слышал):

В одном клетке попугай сидит,

А в другом клетке его мать грустит,

Она его любит, она его мать,

Она его хочет крепко обнимать!

Таш-туши, таш-туши, Мадам Попугай.

Он неожиданно кончил петь, наклонился к нашему столику, оперся локтем о стол и положил на ладонь свой подбородок. Я так подробно описываю его действия потому, что эта сцена запечатлелась в моей памяти чуть ли не по кадрам. И вот в таком положении, когда, чтобы открыть рот, надо было преодолеть вес своей головы, он вдруг сказал нам каким-то шипящим голосом:

– Пацаны, берите свое мороженое и быстро рвите отсюда когти!

– Почему? – спросил Юра.

А я в это время заметил за ближайшим кустом пальмы парня с очень симпатичной девушкой. Они держали в руках вазочки с мороженым и, давясь от смеха, смотрели на нас.

– Я никогда ничего не объясняю и второй раз свои слова не повторяю! – сказал этот парень, все также с усилием сцеживая слова. – Все! Время пошло.

Мы с Юрой переглянулись и поняли, что надо уходить. Он был крепче нас обоих, да к тому же в кустах стоял его двадцатилетний друг. Мы отошли к выходу из кафе, но не ушли, а встали около ящиков с лимонадом, доедали там свое мороженое и смотрели, как к нашему столику, смеясь, подошли парень с девушкой, что стояли до этого в кустах. Он встретил их той же песней: «Таш-туши, таш-туши, Мадам Попугай!».

Они поставили вазочки на стол, стали есть мороженое и уже говорили о чем-то другом, забыв про нас. Девушка с ними была очень красивая, так она мне запомнилась.

Доев мороженое, мы пошли домой, по пути обсуждая планы возможной мести этому парню. Всё сводились к тому, что надо было его поймать с нашей дворовой кодлой и хорошенько отметелить, даже если он будет с тем самым своим другом. И когда мы будем его метелить, то обязательно будем петь «Мадам Попугай», а если вдруг с ним будет та самая девушка, то, отметелив его, мы ей скажем:

– Зря вы смеялись в тот вечер над нами. И эти парни недостойны вас!

И после этого мы должны были гордо уйти.

План был хорош, и мы даже несколько вечеров подряд с пацанами со двора ходили на Приморский бульвар, крутились возле того самого кафе-мороженого, но парня так и не встретили.

Шли годы, но эта история какой-то занозой застряла в моем сознании и каждый раз, когда где-нибудь, а чаще в бакинском ресторане, я слышал «Мадам Попугай», я тут же вспоминал игривое лицо этого парня, когда он пел эту песню, его змеиное шипение и тот позор, которые испытали мы с Юркой, покидая столик под смешливыми взглядами его друга и той девушки-красавицы.

И вот, почти что через двадцать лет после той истории, я был на банкете в одном из московских ресторанов по случаю защиты диссертации моим товарищем по аспирантуре. Кроме моих товарищей-аспирантов там были наши преподаватели, члены Ученого совета, оппоненты, а также жены и девушки аспирантов. В общем, такая техно-интеллигентная компания, сплоченная общей проблемой «Шарошечных долот для бурения скважин на глубину более 10 000 метров». После положенных в таких случаях дежурных тостов – за новоиспеченного кандидата, за его научного руководителя, за его жену, оказавшую неоценимую поддержку в напряженный момент работы над диссертацией, и т. д., мы вышли в фойе перекурить, пока официанты приберут стол перед горячим блюдом. Все чинно стояли в фойе, курили, вспоминали перипетии только что прошедшей защиты, а я вдруг обратил внимание на мужчину, стоявшего напротив у колонны. Он тоже, видимо, вышел из ресторана покурить: у него было умиротворенное выражение лица, какое бывает у человека после того как он отлично поел, выпил и сейчас принимает последнюю кайфовую дозу в виде сигареты. Он был явно с Кавказа, а точнее, армянин или грузин, скорее все же армянин. Но что-то, кроме облика кавказца (тогда еще не вошло в обиход выражение «лицо кавказской национальности»), привлекло меня в нем. Что-то казалось мне в этом лице знакомым, но я не понимал что. Память вроде работала на полных оборотах, казалось, вот-вот я получу искомый ответ, но вдруг что-то там пробуксовывало, обрывалась, исчезало. Я не мог вспомнить, откуда я могу знать этого человека. Но что знаю его – это я чувствовал стопроцентно.

Он был в дорогом, явно фирменном костюме, галстук у него был тоже не простой я хоть и не имел возможности так одеваться в те времена, но все же был в курсе последних писков моды, которые доносились к нам из-за рубежа: курил он наверняка «Мальборо» или «Кент», и все это вместе, очевидно, давало ему право смотреть на всех несколько свысока. Таким, как-бы скользящим по поверхностям голов, взглядом. Такого знакомого в моем окружении не могло быть, это было ясно. Так откуда я его знаю?

Я обычно нелегко иду на контакт с незнакомыми людьми, а тут, видимо, сказалось влияние выпитых мною 150–200 граммов водки, и я решил подойти к незнакомцу.

– Простите, – сказал я. – Не могу отделаться от ощущения, что я вас знаю.

Я, очевидно, вывел его из состояния близкого к нирване – он с трудом сфокусировал на мне взгляд и сказал:

– Я вас не знаю.

Видно было, что у него нет желания продолжать разговор.

– А вы случайно не бакинец? – тем не менее спросил я.

– Да, бакинец, – сказал он, не проявив особенной радости по этому поводу.

– И я бакинец, – сказал я. – Значит, уже теплее.

Он промолчал.

– А в какой школе вы учились? – спросил я.

– Я учился в 160-й, – нехотя ответил мужчина.

– И я в 160-й! – обрадовался я.

– Мы не могли учиться в одном классе, – сказал мужчина. – Или даже с разницей в год-два. Вы моложе меня.

– В десятом классе у нас в школе появились девочки, – сказал я. – Объединили нас с женской школой. И уже директором была не Нина Константиновна Березина.

– Значит вы заканчивали школу лет через 7 после меня. И что, по вашему, третьеклассник мог запомнить в лицо десятиклассника? – усмехнулся он.

– Значит, мы виделись позже, – задумался я.

– Ничем помочь не могу! – сказал он, щелчком бросил окурок в урну, промахнулся и уже собирался уйти, как меня вдруг осенило:

– Простите, еще вопрос! А вы песню «Мадам Попугай» знаете?

– А кто ее в Баку не знает! – усмехнулся он.

– Тогда я вспомнил, откуда вас знаю. Точно! – обрадовался я.

– Откуда?

Он, так и быть, готов был выслушать меня. Но то, как он процедил это «откуда», окончательно убедило меня, что я на правильном пути.

– Минуточку, я вам сейчас расскажу, – начал я. Странно, в этот момент я вдруг понял, что не испытываю к нему той ненависти и жажды мести, которые клокотали в наших с Юркой сердцах после того случая. Я смотрел на него как на земляка, как на человека, оставившего след в моей биографии, и только. – Однажды, мне было тогда 14 лет, мы с приятелем пошли в Приморский парк поесть мороженое. Купили мороженое, заняли место у столика, и тут подошли к нам вы.

– Я?! – для большей ясности он ткнул себя в грудь пальцем.

– Да, – сказал я. – Вы. При этом вы слегка пританцовывали и напевали «Мадам Попугай».

Увлеченный своим рассказом я не обратил внимание на то, как грозно сузились его глаза и воодушевленно продолжал:

– Вы оперлись локтем на наш столик, положили подбородок на ладонь и…

И тут я понял, что кавказская закваска не дает мне возможности рассказать сейчас эту историю так, как было все на самом деле. Ну не мог я повторить ему те обидные слова: «Пацаны, рвите когти по-хорошему». Я понял вдруг, что не могу признаться этому вальяжному человеку, что он прогнал нас, как собачек, и мы послушно ушли.

– Ну и что потом? – спросил он нетерпеливо.

– А потом вы вдруг стали дергаться, как будто бы вы контуженный и просить, чтобы мы освободили для вас наше место у столика, – одним духом выпалил я.

Сейчас слово «контуженный» ничего не значит для людей, кроме как медицинский термин. А тогда, после войны, по городу ходило много контуженных, они могли без очереди пройти в магазин, в трамвае потребовать, чтобы им освободили место, при этом они противно дергались и издавали нечленораздельные звуки, и связываться с ними никто не хотел. Чуть что, этот контуженный мог схватить кирпич и закричать:

– Я контуженный! Отойди, хуже будет!

Этим пользовались иногда нечестные пацаны; во время драки они начинали кричать «Я – контуженный!», но таких не уважали, как правило.

Так что и он, и я отлично знали, что такое «контуженный». И потому он после этих моих слов про «контуженного» тут же схватил одной рукой меня за грудки и со словами: «Я ничего не объясняю, а просто даю по морде в таких случаях!» уже собирался нанести мне удар, но я успел перехватить эту занесенную для удара руку, а второй рукой крепко сжать запястье другой его руки, которая была почти у самого моего горла. Я уже был не тем 14-летним пацаном, за мной стояли многолетние занятия спортом, а главное – первый разряд по боксу, который я получил еще учась в институте.

– Ну, вспомнили? – спросил я, в упор глядя ему в глаза.

Гнев и жажда мести во мне не проснулись, а было только желание обезвредить зарвавшегося человека. Вместо ответа он попытался дать мне «кялля» – это неожиданный удар верхней частью головы противнику в лицо, но я ожидал такой удар и потому легко увернулся.

– Спокойней, спокойней! – говорил я, ограничивая ему возможность нанести мне удар ногами или головой. – Я с тобой нормально говорил, чего ты взъелся?

– Ты обозвал меня контуженным! – рычал он, тщетно пытаясь освободить хотя бы одну руку. – А я таких слов не прощаю! Если мне что надо, я никем не притворяюсь, а веду себя как мужчина, понятно?

И тут я заметил, что мы с ним носимся по кругу таким упругим, опасным для окружающих комком, делая то и дело резкие движения, подсечки ногами, изрыгая непонятные междометия, и вся публика, которая мирно курила в фойе (в том числе и те, с кем я сидел за одним столом, отмечая защиту диссертации), теперь жмется по стеночкам и воспринимает нас как двух диких горцев, сцепившихся вдруг здесь не известно по какому поводу. Пара моих друзей попыталась прийти мне на помощь, но я их остановил: «Не надо? Я сам!»

Нужно было срочно заканчивать этот базар. Я выпустил этого джинна из бутылки и теперь мне надо было как-то запихнуть его обратно. И тут мне пришла в голову спасительная идея.

– Слушай, это был не ты! – радостно крикнул я ему. – Я это вижу! Такой человек, как ты, не будет дергаться, как контуженный! Прости, обознался!

Он тут же обмяк, и я его отпустил.

– Значит, просто видел тебя где-нибудь в городе, – сказал я ему примирительно. – А у тебя такое лицо, запоминается…

– Да меня весь Баку знал, – сказал этот мужчина, одергивая пиджак.

– Ну тем более, – улыбнулся я. – Этим все объясняется.

– А ты крепкий парень, – сказал он мне. – Что, в детстве часто шухарился?

– Приходилось, – сказал я. – И еще я боксом занимался. Первый разряд имею.

– Почему тогда не ударил меня? – спросил он. – Какой-нибудь апперкот?

– А за что мне тебя ударять? – усмехнулся я. – Мы что с тобой, враги?

– Ты прав, это я погорячился! Когда ты про школу заговорил, про это кафе-мороженое, про бульвар, про Нину Константиновну – я сразу как будто в то время попал. А я был еще тот хулиган. Меня ведь из 160-й школы выгнали, вечерку я заканчивал.

– Ну, я ведь этого не знал, просто хотел выяснить, откуда тебя знаю, – сказал я.

– Пошли, у меня там столик в отдельном кабинете заказан, посидим, повспоминаем наш Баку, – предложил он.

– Извини, но я с друзьями – отмечаем защиту диссертации, – сказал я.

– Тогда вот возьми, – протянул он мне свою визитку. – Я – директор гастронома на Калининском. Если какой дефицит будет нужен – заходи.

– Спасибо, – поблагодарил я и спрятал визитку в карман.

Он уже повернулся, чтобы уйти, когда я неожиданно для себя вдруг сказал ему:

– Ты знаешь, с теми ребятами, которые меня с моим товарищем шуганули тогда из кафе-мороженого, была обалденная чувиха. Просто красавица. Так мне она запомнилась.

– Это моя жена! – сказал он мне и подмигнул. – Таш-туши, таш-туши, Мадам Попугай! Таш-туши, таш-туши, один выбирай! Звони, заходи! – хлопнул он меня по плечу и, напевая эту песню, направился в свой кабинет в ресторане.

Майами, сентябрь 2009 г.

КВАНЧО

Моя жена Людка – редкий человек. Я это понял сразу, когда в первый раз увидел ее на вечере у нас в институте. Думаю, поразила тогда меня не ее, бесспорно, очень даже впечатляющая внешность, а этот ее взгляд… Представьте, девушка смотрит на вас, на дома, деревья, улицы, машины, а взгляд у нее такой, будто она видит что-то совсем другое, что-то радостное, интересное. А самое главное, чувствуется, что она уверена, что дальше будет еще интересней. Представляете? Ничего плохого она не ожидает от жизни, только позитив! Вот такой взгляд у моей Людки. И как человек она, выяснилось, тоже будто не от мира сего – чистый и прозрачный, как роса. Меня это так поразило тогда, что я понял: с этой женщиной я должен прожить всю свою жизнь.

Не буду сейчас рассказывать, чего мне стоило, чтобы она выделила меня из общей массы ребят, что вертелись вокруг нее в институте, и чтобы взгляд ее, устремленный на меня, никогда бы не омрачался, а выражал бы именно ту радость, какую она ждала от жизни. И вроде все у нас получилось. Уже лет восемь как мы вместе, а взгляд у нее не изменился. И с родителями ее непросто было найти общий язык: я все же иногородний, а они – москвичи, могли заподозрить, что я женюсь из-за прописки. Но все обошлось, полюбили меня как родного. Сейчас у нас двое детей – Мишка, ему шесть, и Кариночка, ей четыре. И живем мы теперь не в Москве, а в Майами. И не буду рассказывать, почему и как мы оказались в Майами – это тоже сейчас к делу не относится, все люди взрослые, сами можете догадаться, почему люди сюда едут и как это им все же удается осуществить. Правда, в нашем случае было три, как говорят, подталкивающих обстоятельства. Первое, это что я – лицо кавказской национальности, а в Москве в последнее время просто невозможно было ездить в метро, чтобы к тебе не пристали милиционеры. Второе: я – лицо кавказской армянской национальности из Баку. И третье – научно-исследовательский институт, где мы с Людкой работали, перевели на картотеку, то есть зарплату мы практически не получали. Теперь, я думаю, уже всем все ясно окончательно, почему мы оказались в Майами. Но рассказать я вам хочу совсем о другом.

Нормально мы прожили в Майами год, все было прекрасно, я устроился программистом в одну русскоязычную фирму, детей отдали в садик, Людка дома занимается техническими переводами, подрабатывает в семейный бюджет, копим мы даунпеймент на квартиру. Собачку завели, йоркширский терьер, Бобиком назвали – тоже требует внимания. В общем, живем потихоньку, растим детей, строим планы.

И вдруг появился на мою голову этот Кванчо. Я несколько раз видел его у нас во дворе на паркинге – машину свою Форд-грузовичок он какими-то аэрозолями чистил, все молдинги, зеркала, притом с таким усердием, даже язык высунул. Потому я на него, наверное, и обратил внимание. Занимался бы он своей машиной и дальше – я бы о нем и не рассказывал бы вам. Но этот Кванчо имел еще собаку, маленькую таксу, и он тоже выводил ее гулять, как и мы. Во дворе у нас собак нельзя выгуливать, приходится переходить через дорогу и гулять по аллее вдоль гольфового поля. Там такое тихое, уютное место для прогулок – и не только с собаками, но и для разных эксесайсов и вообще для удовольствия.

Так вот этот Кванчо пару раз встретил Людку на этой аллее с нашим Бобиком, а на третий раз нашел какой-то предлог, связанный с собаками, и заговорил. Ну, Людка моя, типичный лох в этом смысле, привыкла на всех смотреть, как на братьев, а здесь вообще принято всем улыбаться и вежливо отвечать на вопросы. А моя Людка, она и до приезда сюда такая была, так что отвечала на вопросы этого Кванчо, ничего не подозревая. И так получилось, что он пошел с ней рядом, собаки наши друг друга стали обнюхивать, заигрывать, и так они и ходили по этой аллее вдвоем.

Я узнал об этом только дней через десять, наверное, и то случайно. Шли мы с Людкой и детьми в воскресенье к нашей машине, и тут навстречу это Кванчо. Людка радостно с ним здоровается и спрашивает про его собаку, как, мол, ее лапа. Этот Кванчо что-то такое ответил ей, а я вдруг заметил, что на меня он вообще не смотрит, даже боится посмотреть и как-то сразу вдруг ретировался.

– Кто такой? – спросил я Людку.

Ну, она рассказала, что иногда они в одно время выгуливают собак и что его собака в прошлый раз повредила лапу, провалившись в канализационную решетку. Я, не давя на Людку, технично так расспросил ее, кто первый заговорил, что за предлог был и как получается: она выходит с Бобиком, а потом он или наоборот. Короче, все ее ответы мне не понравились – этот Кванчо явно кадрил мою Людку. Она, конечно, об этом не догадывалась, но я-то не фраер, слава Богу до Людки имел такой опыт, что могу книгу написать – «Половой вопрос Фореля, часть вторая».

Что делать? Отпросился я на работе, взял машину своего товарища Леши, сказал, что у моей что-то с тормозами, поехал и встал напротив гольфового поля так, чтобы был виден выезд из нашего дома, – как раз в то время, когда Людка обычно Бобика погулять выводит. И не зря я это сделал. Смотрю, этот Кванчо со своей собакой-таксой в кустах сидит и смотрит туда же, куда и я – на выезд из нашего дома, явно ждет, когда Людка выйдет. «Ах ты, сука! – думаю я, – Ты отдаешь себе отчет, тварь, на что ты покушаешься?!».

А тут и Людка с Бобиком появились, идут себе ничего не подозревая. Людка поводок то отпустит – даст Бобику пробежаться, то опять натянет. И переходят дорогу. А этот Кванчо, смотрю, задергался, взял свою собаку на руки, пробежал по аллее так, чтобы оказаться возле Людки, когда она перейдет улицу, поставил собаку на землю и прогуливающейся походкой оказался чуть впереди Людки. Собаки бросились друг к другу, он обернулся и сделал вид, мол, только что увидел Людку. Ну она естественно, все так и восприняла, без каких-либо задних мыслей. Как сидела на облаке, так и поплыла дальше, рассматривая звезды в небе, радуги неземные. Короче, пошли они вместе по аллее, разговаривая, и собачки сзади друг с другом поигрывают.

Для меня эта картина, как нож в сердце. Что делать? Была бы не Людка, предположим, а другая у меня жена, обыкновенная – тут же подошел бы, железным голосом послал бы ее домой и никаких, естественно, возражений с ее стороны не последовало бы: а этому ухажеру сделал бы такое внушение, что ни его, ни его собаки никто из членов нашей семьи больше ни разу бы не видел. И все было бы нормально, если б все это было в России, но здесь, если поступать так, как тебе хочется, можно сразу же загреметь за решетку. А для меня, имеющего пока только вид на жительство, это вообще будет финиш – тут же депортируют всю семью без всяких разговоров. Да еще Людка! Для нее хоть здесь, хоть в России это было бы, не сомневаюсь, страшным несчастьем – так ошибиться в близком человеке! Увидеть, как говорят, настоящее его лицо. А я от вас не скрываю, настоящее мое лицо именно такое – отметелить этого Кванчо так, чтобы он в ужасе бежал от того места, где прошли Люда с Бобиком, если вдруг случайно их увидит. Но мне ни в коем случае нельзя показывать это свое настоящее лицо. Показать его значит потерять Людку. Уже сколько лет главная моя задача заключалась в одном: быть все время на том высочайшем моральном и этическом уровне, на который я сам себя вознес в ее глазах, когда ухаживал за ней. Не хочу сейчас рассказывать, какие я проявлял тогда чудеса изобретательности и фантазии, как я кропотливо лепил образ человека высокой души и моральных качеств, достойного ее.

Поэтому сейчас я ограничился тем, что проехался мимо них раз пять в ту и другую сторону, дождался, когда Люда направится домой, отвяжется от нее этот Кванчо, и только после этого вернулся на работу. Отдал Леше ключи от машины, а он сразу заметил, что я не в себе.

– Что случилось? – заглядывает в глаза. – Что с тобой?

Ну, Лешка мой друг еще с Баку, со школы, из-за него я и приехал сюда в Майами, по его протекции устроился в эту фирму – единственный человек, которому я могу рассказать в чем дело.

– Надо отметелить хорошенько, – сразу сказал Леха. – Больше ничего не поможет.

– А закон? Полиция? – задал я мучивший меня вопрос.

– Надо без свидетелей, – согласился Леша. – Вечером выведет он своего пса на прогулку, вот на этой аллее мы ему и устроим праздник.

– Спасибо, Леша, но я и один с ним справлюсь – все же был чемпионом института по кикбоксингу. Только если Людка узнает, мне хана. Ты ведь знаешь, какой она человек. Прошлый раз на фли-маркете я хотел купить перламутровый глобус, стал говорить торговцу про дефекты глобуса – пытался сбить цену, а она мне говорит: «Прекрати! Ты хочешь его обмануть!» Представляешь?! Нет, с ней надо по-другому. К тому же наше гражданство может оказаться под вопросом.

– А что еще можно сделать? – спросил Леша. – Может, поменять квартиру?

– А как я Людке это объясню? Все вроде устраивает нас, детский садик рядом, магазины тоже…

– Ну, может, стоит тогда подождать, посмотреть, как будут развиваться события? – предложил Леша.

– Что ты имеешь в виду?

– Только то, что он поймет, что тут ему ничего не светит и сам отвяжется, – сказал Леша. – Зная Люду, я ничего другого не имею в виду.

– Другое решение и мне здесь не видится, – согласился я.

Но не в моем характере ждать у моря погоды. Не мог я спокойно сидеть на работе и знать, что в этот момент Кванчо идет рядом с Людкой, алчно посматривает на ее формы и бормочет какие-то комплименты. А Людка моя, я это по себе знаю, одним своим видом может вызывать у мужчин легкое головокружение, так со мной было, да и сейчас нет-нет да бывает, несмотря на то, что столько лет мы вместе уже. И что самое интересное, она об этой своей сексуальной составляющей, по-моему, даже не догадывается.

– За что ты меня полюбил? – как-то спросила она меня.

– За твой взгляд, – честно ответил я, но в уме знал, что и за ее торс, за ее ноги, за ягодицы, за шею – за все-все! И вот про то, что и кроме взгляда все у нее уникально – про это Людка моя понятия не имеет. И не надо ей этого знать, я знаю – и хватит. А чтобы кто другой воспевал вдруг эти ее достоинства – нет, этого я допустить не мог.

Поэтому через день я опять отпросился с работы и уже на своей машине поехал домой, встал у соседнего дома на свободный паркинг и стал в бинокль следить за нашим домом. Засек сразу же маневры Кванчо с собакой, а потом, когда вышла Людка с Бобиком и Кванчо подошел к ним, я вышел из машины, перешел улицу и пошел по аллее им навстречу.

Кванчо что-то увлеченно говорил Люде. Она вежливо слушала его, а Бобик первым заметил меня и рванул поводок. Тут и Людка меня увидела:

– Сережа, ты откуда?

– С работы! – сказал я и преградил дорогу Кванчо, который хотел, видно, проскочить мимо меня. – Стоп! – сказал я ему строго. – Кто это? – спросил у Люды.

– Это наш сосед, помнишь, я тебе говорила, – сказала Люда. – Кванчо.

– Кванчо? – переспросил я, посмотрел на него, и тут вдруг он встретил мой взгляд и не попытался ускользнуть, как прежде.

– Найс ту мит ю, – сказал он мне и улыбнулся.

Улыбка получилась нервная и фальшивая.

– Желаю вам с собакой приятной прогулки, – сказал я ему очень вежливо и, когда он пошел дальше, повел Людку в обратную сторону, стал говорить ей, что, мол, забыл дома пару установочных дисков и потому пришлось приехать за ними.

Людка, конечно, всему поверила, была рада, что я появился дома в неурочное время, только удивилась, почему я не на машине. Ну, меня такой вопрос не мог застать врасплох, я объяснил, что увидел ее из машины, тут же затормозил и оставил машину на случайном паркинге.

Людка проводила меня домой, я взял для понту какие-то диски, а потом посмотрел вдруг на Людку как бы со стороны, как может посмотреть на нее посторонний – на ее торс, на ее попку-бутончик, на ее стройные ножки, и вдруг до ужаса захотел ее. Ничего с собой в таких случаях я не могу поделать. Напал на Людку, как дикий зверь, чуть ли не растерзал ее, и она трепетала в моих объятьях, сладко вздыхала, постанывала, и я не мог себе представить, что такое может быть у нее с кем-то еще, кроме меня. И потому вечером я начал с ней такой разговор.

– Понимаешь, Люда, мы здесь в новой для себя стране, не очень разбираемся пока в ее порядках и обычаях и потому должны соблюдать некоторую осторожность. Вот этот Кванчо частенько прогуливает собаку в одно время с тобой, вы, как я сегодня увидел, идете рядом по аллее, мирно разговариваете. Когда я увидел вас, я так и понял – люди прогуливают своих собак и разговаривают. Почему бы и нет? И вот в тот момент я еще подумал: а вдруг увидит эту же картину жена Кванчо, вдруг она тоже вернется с работы и увидит его с посторонней женщиной. Учти, она университетов, как мы, не заканчивала, она, как и ее муж, и 99 процентов жильцов нашего дома, не имеют высшего образования. Они – простые люди. И боюсь, ей может это не понравиться. И как простой человек, она может устроить скандал, решит, что ты отбиваешь у нее мужа. А нам с нашим статусом грин-кард только скандала не хватает. К тому же выходцы из латино-американских стран – они, мне кажется, по нраву такие же крутые, как наши кавказцы. А может быть и хуже…