Текст книги "Голому рубашка. Истории о кино и для кино"

Автор книги: Анатолий Эйрамджан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 36 страниц)

И вдруг звонит из Мачу-Пикчу Пойо.

– Кто поставил мою «Тойоту» на лужайку? – кричит он как сумасшедший.

Машину на лужайку возле дома поставил я. Приехал поздно вечером, неохота было загонять ее в гараж, и я оставил ее на лужайке рядом с домом. Тем более, что с утра собирался на ней выезжать. И вот Пойо это каким-то образом засек. Отпираться не имело смысла.

– Я поставил, Пойо, – сказал я. – Понимаешь, мне очень была нужна машина по работе – я тебе буду платить за нее дополнительно. На траке я теперь и не езжу вообще.

– Я тебе разрешил взять машину? – кричит Пойо, и я чувствую, как напряглась его шея.

– Прости, Пойо, я собирался тебе все сказать, такая сложилась ситуация. Поверь, я очень бережно отношусь к твоей машине, вымыл ее всю – запах там был жуткий, а я вожу туристов-иностранцев; колеса поменял местами, ротейтинг сделал, потому что они у тебя с одной стороны стали лысые…

– Лысые?! – истерично закричал Пойо. – Я их полгода как купил в Костко! Как они могли стать лысыми! Какой запах?! У меня была стерильная машина! Немедленно поставь ее обратно в гараж и положи на место ключи.

И тут он сообразил, что ключи были у него в ящике письменного стола.

– Как у тебя оказались ключи от гаража и квартиры? – задыхаясь, закричал он.

И тут я сказал правду. А что я мог еще сказать?

– Мне дал их Дмитрий.

– А как они попали к Дмитрию? – заорал Пойо, уже близкий к обмороку.

– А он живет у тебя, – сказал я.

А что я мог сказать? И тут, видно, Пойо в самом деле стало плохо, потому что трубка упала на пол – были слышны характерные стуки. А потом все затихло.

Я пошел к Дмитрию и все честно рассказал ему, все-все, включая мои слова о нем.

– Правильно сделал, – сказал Дмитрий. – Все равно ответ держать придется, а так ты его уже как бы подготовил. А насчет лужайки я должен был тебя предупредить, – сказал Дмитрий. – Хозяйка соседнего дама скандалила с Пойо, когда он ставил машину на травку. И, видимо, как увидела машину на лужайке – тут же позвонила Пойо и устроила очередной скандал.

– Что мне делать? – спросил я Дмитрия. – У меня туристы на сегодня заявлены – должен отвезти их на мыс Кеннеди.

– Что делать? Вези, – сказал Дмитрий. – Если Пойо и приедет; то не раньше завтрашнего дня. Ведь от этого Мачу Пикчу надо добраться до Лимы, до аэропорта. И чтобы рейс был. А назавтра клиентов не бери уже. И я все аппойтменты отменю, тем более что там несколько постоянных клиентов Пойо.

На следующий день в самом деле прилетел Пойо. Мы с Дмитрием ждали его, отменили все дела. Квартиру его Дмитрий запер, ключи от гаража положили на место, вещи свои на всякий случай собрали. Деньги за аренду квартиры и машины оставили на столе в конверте с учетом процентов за причиненный ущерб.

Пойо, конечно, устроил нам разнос. Клялся, что никогда больше ни за что в жизни не будет связываться с русскими, что вот этот урок – последний. И все в таком роде. И тут Дмитрий первый увидел (я стоял спиной к окну), что к нам пришла Надя. Он вышел, чтобы предупредить ее, что сейчас у нас ЧП, чтоб переждала где-нибудь поблизости. А она бросилась к нему в объятия, и они поцеловались. Всего этого я не видел, зато видел реакцию Пойо на эту сцену. Видел, как менялось его лицо.

– Откуда он ее знает? – спросил тихо Пойо.

– Так она наша герлфренд, – повернулся я к окну, увидел Надю и опять сказал Пойо правду.

– Почему наша? – чуть не шепотом спросил Пойо.

– Ну, сначала я с ней был, потом Дмитрий, а теперь мы оба, – объяснил я. – Она русская, хорошая девушка, безотказная. Можем и тебя познакомить, – предложил я, зная, что это может примирить Пойо с нами.

– Ты хочешь меня познакомить с ней? – заорал вдруг Пойо, и как раз в этот момент вернулся Дмитрий. – Это же была моя невеста! Я так ее любил! Я собирался на ней жениться! А вы сделали из нее шлюху! – чуть не рыдая, кричал он. – Так мне и надо! Терем-теремок устроил на свою голову!

Он сел в кресло, закрыл лицо руками и стал что-то причитать на испанском.

Дмитрий показал мне глазами, что, мол, лучше всего сваливать. Мы тихо вышли, забрали свои чемоданы и пошли по улице. На углу нас ждала Надя.

– Что ж ты нам не сказала, что ты – девушка Пойо? – спросил ее Дмитрий.

– Он, оказывается, любит тебя, – сказал я.

– И я его люблю, – чистосердечно сказала нам Надя.

– Тогда беги скорей к нему, – подтолкнул ее Дмитрий. – Ему надо успокоиться.

Надя побежала к Пойо, а мы пошли к остановке автобуса, соображая, где мы теперь будем жить. Решили на ближайшую ночь остановиться в мотеле, а дальше видно будет.

Через два дня мне позвонил Пойо.

– Где живете? – спросил он.

– В «Голден наггете», – сказал я.

– Двое в одном номере?

– Да, – честно ответил я.

– Если хотите – возвращайтесь, – сказал Пойо.

Я прямо обалдел.

– Спасибо, Пойо, ты – настоящий друг! – с душой сказал я.

– Подожди, у меня условия, – сказал Пойо.

– Говори.

– Надю забываете навеки, к ней не подходите и даже не заговариваете, – сказал он. – Обещаете?

– Обещаем! – сказал я.

– Ты и за Дмитрия обещаешь? – уточнил Пойо.

– Он рядом и кивает мне, – сказал я. – Мы оба чувствуем себя виноватыми перед тобой! – опять честно сказал я.

– Я сегодня уезжаю, а ей буду оформлять визу в Перу, и, если даже она заявится в мое отсутствие – держите мужское слово. Обещаете?

– Обещаем! Честное мужское слово! – выкрикнул я по-пионерски.

– Второе условие, – продолжал Пойо. – Дмитрий пусть живет у меня в квартире, платит на 100 долларов больше за массажный стол, впрочем, так он со мной рассчитался за прошлый месяц. И на тех же условиях ты можешь брать «Тойоту» и «Форд» в придачу. А в комнату Дмитрия я поселю Валентина, повара из «Калинки», тоже русский. Согласны?

– Согласны на ура! – сказал я, почти ликуя.

– Тогда завтра с утра можете возвращаться. Да, машины на газон не ставить, помни!

Валентин-повар оказался нормальным парнем, и мы мирно зажили все в терем-теремке. Дмитрий по воскресеньям готовил блины, и Валентин даже попросил записать рецепт их изготовления.

А как-то раз приехал я с работы и вдруг слышу женский голос со стороны комнаты Валентина. Вышел во двор, приблизился, прислушался, точно – Надя! Что делать? За Валентина ведь мы слово не давали. Так что формально нашей вины нет. Но перед Пойо мы будем чувствовать себя виноватыми, если никаких мер не предпримем. Надо хотя бы предупредить Валентина.

Дождался я Дмитрия, и мы совместно приняли такое решение: вызвали на улицу Валентина и рассказали ему все.

– Не могу я ее прогнать, – сказал Валентин. – Не по-мужски это. Девка мне доверилась, она ведь такая простая и наивная. Уже неделю почти мы с ней встречаемся. Я и о женитьбе, честно говоря, стал подумывать. Я такую бабу, может всю жизнь искал.

И тогда мы с Дмитрием решили, что в принципе – это не наше дело. Все, что можно было, мы сделали – предупредили Валентина. А свое слово, данное Пойо, мы держим. И тут я вспомнил художника – запах масляной краски и курева все не выветривался из моей комнаты: почему он так поспешно уехал? Не из-за Нади ли? Дмитрий сказал, что вполне такое могло быть, потому что эта баба – прямо какое-то наваждение.

А недели через две прихожу домой, а во дворе мат-перемат: Валентин с Дмитрием чуть не драться собираются – кричат друг на друга и уже матерные слова пошли. Я вклинился между ними, предложил спокойно разобраться, и тут выяснилось, что с Надей возобновил свои отношения Дмитрий и сегодня Валентин их застукал. Я ни в коем случае не собирался заступаться за Дмитрия, но скандал надо было как-то разрулить и потому я сказал Валентину:

– Мы ведь тебе говорили, что она с нами жила до тебя. И мы с ней не расставались – просто слово дали Пойо, что не притронемся к ней. Вот Дмитрий свое слово нарушил, а я пока держусь. И не мы ведь ее искушаем, а она нас. Кто попадется дома к ее приходу, того и искушает. Какие могут быть претензии? Сегодня ты, а завтра я… Как в песне поется.

Как ни странно, Валентин остыл, махнул рукой и ушел к себе. А я только собирался сделать внушение Дмитрию, как он сам вдруг очень жалобно мне сказал:

– Поскорей бы Пойо сделал Надьке визу, что ли! Прямо хоть съезжай с квартиры, честное слово. Теперь ясно – Николай из-за нее уехал в Нью-Йорк! Это какую силу воли надо иметь, чтобы отказаться от такой бабы?!

По-человечески и по-мужски я его очень даже понимал.

Визу Надя получила недели через две, за это время Валентин и Дмитрий научились делить ее, не обижаясь друг на друга; а я старался приходить домой только ночевать или с какой-нибудь девушкой. На всякий случай, чтоб не пересечься с Надей. Так что свое слово, данное Пойо, я сдержал. Все по-честному.

Март 2011 г.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА

У меня долгое время секретаршей была Маша, и при ней я чувствовал себя вполне комфортно, то есть никаких отягчающих мое существование обстоятельств она не вызывала. Она не была навязчивой и в то же время была послушной и исполнительной. А если во время или после работы мы устраивали с ней легкий спонтанный секс-сеанс, то, казалось, через минуту тут же забывали об этом, моментально восстанавливая субординацию, и нашей работе это абсолютно не мешало. Но Маша вышла замуж за араба и уехала в Ливан, а на свое место порекомендовала взять свою родственницу Зинаиду Николаевну, убедив меня, что лучшей секретарши – исполнительной, обязательной, порядочной – мне не найти.

Зинаида Николаевна оказалась вполне взрослой женщиной, почти моей ровесницей, может, немного старше, одетой весьма скромно и строго; волосы у нее были собраны в узел на затылке, и я долго не мог сообразить, кого она мне напоминает, пока вдруг не осенило – учительницу по географии в моей школе, которую мы называли Занзибара.

Зинаида Николаевна в самом деле оказалась очень нужным человеком – она за несколько недель ликвидировала весь бардак, созданный Машей в нашей картотеке, навела там образцовый порядок: договора, по которым наше издательство закончило работу, отделила от тех, которые стояли на очереди; а те, что были на очереди, строго расставила по срокам выпуска. То есть теперь у нас не могло получиться, как не раз случалось с Машей:

– Ой, мы забыли совсем про кантату Сысоева! По плану мы должны были издать ее еще в прошлом месяце! – вбегала вдруг ко мне в кабинет в панике Маша.

– Не мы, а ты, – поправлял я спокойно Машу, – и не забыли, а забыла. Потому что у тебя полный бардак с документами.

Так вот, подобного с Зинаидой Николаевной не могло произойти: все теперь работало, как в аптеке, за что я был ей очень благодарен. А по поводу того, что потерял такого ценного человека, как Маша, которая скрашивала мои рабочие будни, постепенно перестал горевать, решив охмурить при случае кого-нибудь из моих музыкальных редакторш. Там были две неплохие девчушки, правда, я не был уверен, что они откликнутся на предлагаемый мною стиль спонтанного секса прямо в кабинете. Никаких ухаживаний, хождений в ресторан с последующей поездкой к кому-нибудь из друзей на квартиру или в гостиницу я не признавал, все же я – женатый человек, и попасться кому-то на глаза не входило в мои планы. То есть мой кабинет в некотором смысле был и моей крепостью, и постелью. И даже теперь, при Зинаиде Николаевне, был один случай.

Ко мне принесла свои произведения начинающая, успешная певица Прасковья – такой у нее творческий псевдоним. Пропела мне несколько своих песен под гитару, потом, воодушевленный ее внешними данными, я саккомпанировал ей на рояле, получилось очень недурно; потом я вышел к Зинаиде Николаевне, сказал ей, что я занят и чтобы она никого ко мне не пускала, запер на всякий случай дверь и сказал Прасковье, которая наигрывала очередную свою песенку на гитаре:

– Что я могу сказать вам, дорогая Прасковья? Ваши песни бесподобны, как бесподобна и очаровательна и их автор. Будем издавать. Но мне кажется, дорогая Прасковья, что смычка между городом и деревней, а также между блоком коммунистов и беспартийных, и если продолжить эту цепочку далее, между автором и издателем никогда делу не вредила. И даже уверенно могу заявить, что от такого крепкого союза всегда выигрывает общее дело. Вы не находите?

Обратите внимание – никаких грубостей, вульгарных предложений, а тем более действий – хватания за соблазнительные части тела, прижатие к дверному косяку или углу шкафа, попытка повалить на ковер или на стол и впиться губами куда попало – это не из моего арсенала. До таких пошлостей я никогда не опускаюсь. Только джентльменские переговоры на самом высоком уровне. Слово – искусное оружие в руках обольстителя. И почти всегда я получал благожелательный ответ. А в случае отказа – все вполне можно было выставить как не совсем удачную шутку. И еще: я ведь не создавал никакого интима – например, не выставлял бутылку шампанского или коньяка, коробку конфет с предложением отметить наш договор (кстати, я терпеть не могу спиртного – оно просто лишает меня возможности адекватно воспринимать действительность, а я люблю только натуральные ощущения), не усаживался на спинку кресла своей гостьи – держал дистанцию, соответствующую деловым взаимоотношениям. Только в случае принятия моего витиеватого предложения я снимал забрало.

И вот Прасковья мне говорит:

– Вы не поверите, но я все время думала именно об этом, о блоке коммунистов и беспартийных. А когда вы сели за рояль и с листа стали играть мое сочинение, я поняла, что не уйду отсюда, не овладев вами.

Ну, сами понимаете, что после таких слов процесс без всяких проволочек сразу переходит в эндшпиль.

Так вот, как-то ко мне зашел мой однокашник по консерватории, виолончелист, принес мне свои два ноктюрна и великолепно их исполнил. Он вообще большой талант, не то, что я – иначе бы я не сидел в этом кресле. Потом я попросил Зинаиду Николаевну подать нам кофе и, пока я говорил ему о сроках издания его ноктюрнов, он, вполуха слушая меня, внимательно следил за Зинаидой Николаевной, когда та раскладывала перед нами на столике чашки, сахарницу, крекеры. А когда она взяв поднос, удалилась к себе, вот после этого он вдруг сказал мне:

– Да, старик, эта дива почище Машки!

– В каком смысле? – не понял я.

– В том самом, – сказал он. – Лед и пламень, тигрица и лань, мороз и солнце! Оазис в пустыне!

– Зинаида Николаевна?! – усмехнулся я. – Ты серьезно?

– Не притворяйся! Неужели у тебя с ней ничего нет? – удивился мой друг.

– Абсолютно! Она – хороший работник, я ее очень ценю, но не более, – честно сказал я.

– Ну и дурак! – сказал мой друг. – Поверь мне, такие кадры – событие в жизни бабника!

Ему в самом деле можно было верить. По сравнению с ним в деле обольщения женщин я чувствовал себя дворовым драчуном рядом с Майком Тайсоном.

– Если она тебе не нравится, позволь мне, – тут же предложил он.

– Э, нет, – сказал я. – У тебя в оркестре полно скрипачек, я не говорю уже про влюбленную в тебя виолончелистку и твою главную любовницу – арфистку. Да еще музыкальный кружок во Дворце культуры! А ты позарился на пятак у слепого нищего. Обойдешься.

– Ну как знаешь. Только не упусти! – сказал он мне на прощание. – Поверь, это нечто! – и он по-гурмански застонал.

После его слов я стал присматриваться к Зинаиде Николаевне и вдруг обнаруживать (вот она, сила воздействия слова!) упущенные мною ранее детали, а именно: походка у нее оказалась необычной и привлекательной – ноги она выбрасывала вперед и как бы вбок, и потому рисунок ходьбы был необычен. И в этой походке я стал видеть что-то эротическое.

Она не пользовалась косметикой и тем не менее это ее очень даже украшало – матовая кожа с розовым естественным румянцем, легкий пушок на щеках. А когда она нагибалась, чтобы поднять упавшую ложку, например, под строгой юбкой четко очерчивались ее соблазнительные ягодицы, бедра. Как я мог раньше всего этого не замечать? И голос был грудной с какими-то необычными обертонами, который стал вдруг меня волновать. И тут же я стал ощущать, что под ее вполне скромной одеждой плещется океан удовольствий. И передо мной теперь встал вопрос: как после двухмесячных строгих производственных отношений перейти к моим хоть и закамуфлированным, но по сути непристойным предложениям. Ведь в ее глазах я выглядел до этого (я надеюсь, если Машка ничего ей про меня не сказала), очень серьезным, положительным, занятым и глубоко увлеченным делом человеком…

Я начал с того, что стал постепенно разрушать этот несвойственный мне по сути образ. Пару раз затевал с Зинаидой Николаевной осторожные, но в то же время проверочные беседы и результат их меня не воодушевлял, скорее даже обескураживал. Например, на ее столе как-то появилась сирень. Проходя мимо, я остановился и сказал:

– Какая чудная сирень! Моментально поднимает настроение! Что значит – весна! Вам ее подарил какой-нибудь ваш поклонник?

– Нет. Вахтерша принесла целое ведро из своего сада и предлагала бесплатно всем желающим. Ну, я взяла букетик.

– И правильно сделали! – с деланным жаром подхватил я. – Сразу приемная наполнилась совсем другими ионами, фотонами, флюидами. А я вот решил, что это подарок поклонника.

– Нет, дала вахтерша. – сказала Зинаида Николаевна и взяла, как мне показалось, с радостью трубку зазвонившего телефона.

Другая на ее месте, если бы хотела поддержать такой тон беседы наверняка, сказала бы что-нибудь вроде:

– Ой, что вы, какие поклонники! Дождешься от них, чтобы цветы подарили! Что вы!

На что я мог тут же подхватить тему и сказать:

– Поверьте, есть еще настоящие мужчины. Пройдемте, пожалуйста, ко мне.

И она бы пошла со мной в кабинет, а там у меня в сейфе целый склад женской косметики: духи, крема, наборы туалетной воды – все лучших фирм. Я бы преподнес ей что-нибудь из этого ящика Пандоры, и, думаю, шарманка бы сразу и закрутилась в нужном направлении. А тут – холостые выстрелы.

Короче, так прошел еще один месяц. Я, честно говоря, совсем извелся: кто бы ни пришел ко мне, тут же прошу Зинаиду Николаевну принести нам чай или кофе, то и дело вызываю ее к себе и прошу принести то один договор, то другой – и все для того, чтобы лишний раз увидеть ее. И сам выскакиваю к ней в приемную под предлогом узнать, много ли сегодня у меня на приеме народа, а на самом деле опять посмотреть на нее. А она, как пришла в первый день на работу ко мне, все такая же – никаких подвижек, никаких человеческих нюансов, все время строгая субординация: ты – начальник, я – подчиненная. Что делать? Прямо замкнутый круг!

И поверите, решение вдруг пришло само по себе от безвыходности ситуации. Правильно говорят, когда человека припрут к стенке – тут от него всего можно ожидать. Вызвал я однажды Зинаиду Николаевну к себе в кабинет и сказал:

– Уважаемая Зинаида Николаевна, у меня есть к вам разговор.

Она:

– Я вас слушаю.

– Вы сядьте, пожалуйста, – предложил я. – Разговор будет серьезный.

Она послушно села.

– Понимаете, Зинаида Николаевна, вы – отличный работник, к вам у меня нет никаких претензий – благодаря вам наше издательство стало работать как достойное учреждение. Все это отметили. И я поднял перед руководством вопрос о повышении вашего оклада на 25 процентов.

– Благодарю вас, – сказала Зинаида Николаевна.

– Вы это заслужили, и моя роль в этом ничтожна. Я собираюсь говорить с вами о другом.

– Я вас слушаю, – сказала она.

– Понимаете, Зинаида Николаевна, заранее хочу предупредить вас, что все, что я вам сейчас скажу – полная чепуха, и я не имею никакого права говорить с вами на такие темы. Но в то же время я вынужден это сказать, так как в последнее время я испытываю определенные трудности в своей жизни, а именно в той ее части, которая связана с моей работой.

Я сделал паузу. Она ничего не сказала, сидела и внимательно смотрела на меня. Я набрал воздух, чтобы унять волнение. Честно скажу, испытывал я совсем не легкий мандраж, как говорят в таких случаях, а самый что ни на есть тяжелый. Да еще взгляд ее, такой внимательный и серьезный. Человек думает, возможно, что я что-то дельное скажу, связанное с нашей работой, что-то важное, и даже не подозревает, какую херню я собираюсь ей выложить. В один момент я под этим взглядом чуть было не отказался от своей затеи, но огромным усилием воли заставил себя продолжить:

– Работа у меня напряженная, вы знаете, сколько приходит ко мне людей-психопатов, мнящих себя композиторами и со всеми мне приходится находить общий язык, как-то их успокаивать, умиротворить и поскорей выпроводить, желательно без скандала. Но все напряжение остается во мне. И это для меня порой невыносимо. Я иногда ношусь по своему кабинету и готов все разнести в щепки. Думаете, почему в последнее время я то и дело играю экспромт-фантазию Шопена? Этот очень техничный, крайне эмоциональный опус номер 66? Только для того, Зинаида Николаевна, чтобы сублимироваться, выпустить из себя весь перегретый за день пар.

Зинаида Николаевна внимательно меня слушала и смотрела на меня тем же серьезным взглядом, ничем не выказывая своего отношения к моим словам. И потому я не стал дальше тянуть резину, пошел в атаку – была не была! Лучше смерть, но смерть со славою! Кто не рискует, тот не пьет шампанское! Вперед! И я ей сказал:

– А ведь вы, Зинаида Николаевна, легко можете спасти меня, создать для меня некий вид психо-физиотерапевтической помощи, и тогда все неприятности могут превратиться в сущую ерунду только от одного вашего доброго взгляда. Все в вашей власти. Вы таите в себе такой целительный заряд, который способен моментально привести меня в норму и дать новые силы для продолжения своей деятельности. Вы меня понимаете, Зинаида Николаевна?

– Понимаю, – сказала она, все так же внимательно глядя на меня.

– Вы можете дать мне этот свой целительный заряд, дорогая Зинаида Николаевна? – взял я мощный аккорд.

– Я постараюсь, – сказала она, и мне показалось, что она все поняла о чем идет речь.

– Значит, вы принимаете мое предложение? – все же спросил я.

– Да, – сказала она просто.

– Тогда, пожалуйста, заприте дверь, – сказал я, чтобы сразу расставить все точки над «и»: если закроет дверь, значит, сомнений быть не может – мой сигнал понят правильно.

Зинаида Николаевна встала, подошла к двери и заперла ее на ключ.

– Я восхищен вами, Зинаида Николаевна, – сказал я, вышел из-за стола, подошел к ней и взял ее за талию.

Как я и ожидал, тело ее оказалось податливым и гибким. О, как я ждал этого момента! Прав был мой друг-виолончелист: такие женщины – это подарок судьбы! Во всяком случае я был на седьмом небе от счастья, тем более что столько времени я к нему стремился.

Когда мы все закончили и я упал в кресло, тяжело дыша, Зинаида Николаевна поправила свою одежду, прическу, отперла дверь и, уходя, сказала мне:

– Не забудьте, завтра у вас в 10–30 совещание в Союзе композиторов.

И вышла из кабинета.

А я сидел и приходил в себя, еще не веря, что мой план удался. Ведь я шел ва-банк, никакой уверенности, что Зинаида Николаевна пойдет мне навстречу у меня не было, даже наоборот – я подозревал, что она оскорблено покинет кабинет и уволится. К этому я себя подготовил, решив, что пусть лучше будет так, чем каждый день видеть ее и страдать. Но почему она согласилась отдаться мне? Неужели я ей нравлюсь? Нет, интуитивно я чувствовал, что я все же не ее человек и не мог вызвать в ней никаких чувств. Да и по тому, как вела она себя во время секса, тоже было видно она выполняла долг, все равно как заполняла картотеку. Неужели она отдалась мне потому, что я начальник и от меня зависит ее благополучие? Наверное, все же это так. «Я начальник, в этом все дело», решил я в конце концов. Но почему это было сделано с такой покорностью, так буднично, будто так и должно быть – подчиненная должна отдаться начальнику без всяких разговоров? В этом я вдруг почувствовал что-то от крепостничества – барин имеет право обрюхатить дворовую девку. Может так? Неужели остались эти гены? Сидят в подкорке у наших женщин и при определенных условиях просыпаются?

Удовлетворение и радость от недавней победы сразу вдруг как-то поблекли; мне вдруг стало казаться, что я совершил какую-то гнусность, заставил постороннего человека отдаться мне, использовав свое служебное положение. Все так и было на самом деле, но всегда, когда я склонял кого-нибудь к сексу у себя в кабинете, все происходило легко, игриво, с ироническими комментариями, замечаниями с обеих сторон, все напоминало, если представить образно – легкий танец розовых фламинго на фоне Атлантического океана. Так мне представлялось это по легкости и виртуозности акта, происходящего в моем кабинете.

А сейчас? Когда я испытал, казалось, гораздо большее наслаждение, мне вдруг стало казаться, что то, что произошло у меня в кабинете скорее напоминает мне дойку коровы. Сам я никогда коров не доил, но видел в кино и помню это покорное стояние коровы, когда у нее под брюхом шуруют пальцы доярки. Вот именно этот образ показался мне наиболее подходящим. К тому же корова во время дойки могла стукнуть копытом, издать протяжное «Му-у-у!». Или даже перевернуть ведро. Моя Зинаида Николаевна, как игрушка из силикона, принимала то положение, в которое я ее устанавливал и об «двинуть ногой», а тем более замычать во время секса об этом не могло быть и речи. Весь процесс она провела как стойкий оловянный солдатик – по стойке «смирно».

Тут же я стал себя успокаивать, что это наш первый секс, для нее неожиданный (я ведь готовился к этому дню, сто раз представлял себе, как все может произойти, рисовал эротические картины, смаковал детали – то есть был подготовлен психологически к этому акту, хотя все же, не буду скрывать, действительность поразила меня несовпадением с моими мечтами.) А ей надо привыкнуть ко мне, как-то настроиться на близость, раскрепоститься, и тогда, возможно, появятся у нас та легкость и взаимопонимание, какие бывают у спортсменов или циркачей, когда достаточно одного возгласа, чтобы партнер понял, что надо делать.

Успокоив себя таким образом, я с трудом дождался следующего дня, как можно скорее попытался разделаться с каждым посетителем, а после обеда объявил через Зинаиду Николаевну, что меня срочно вызвали на Студию граммзаписи и потому оставшихся посетителей я приму завтра. Минут пять я возбужденно ходил по кабинету, ожидая, пока приемная очистится от народа, а потом выглянул и позвал Зинаиду Николаевну:

– Зинаида Николаевна, зайдите ко мне, пожалуйста.

И встал возле двери. Как только она зашла, я тут же запер дверь на ключ.

– Дорогая Зинаида Николаевна. Этот хрыч Марченко чуть не довел меня до истерики своими военными маршами. Надежда только на вас! – одним духом выпалил я.

Зинаида Николаевна тут же стала расстегивать кофточку, а я не в силах совладать с собой, обхватил ее за ягодицы и прижал к себе.

– О, Зинаида Николаевна! – издал я какой-то утробный звук. – Вы – моя целительница. Оазис в пустыне! – повторил я вдруг слова виолончелиста, хотя терпеть не могу плагиата.

Вторая наша секс-сессия была как две капли воды похожа на первую. Но в то же время я мысленно ругнул себя за то, что налетел на нее как шквал, как цунами. Человек просто не смог настроиться, объяснял я самому себе. Она не Маша, у нее другой темперамент и психофизический тип – это совсем другой человек, спокойный, может, даже слегка заторможенный, и вовлекать ее в спонтанный секс, не подготовив к нему, неразумно. И нечего ожидать ответной реакции, даже легкого намека. «С человеком надо работать!» – такой вывод сделал я после второй нашей встречи.

На следующий день, когда в приемной у меня сидели люди, я, выпроводив очередного посетителя из кабинета, попросил Зинаиду Николаевну зайти ко мне. Поскольку я встретил ее почти у самой двери, она, не проявив испуга, все же сказала мне:

– Там еще сидят люди.

– Знаю, – сказал я. – Я вас пригласил по другому поводу. Присядьте на минутку, – усадил я ее в кресло, а сам открыл свой сейф и достал оттуда коробочку французских духов «Шанель».

– Это вам, – протянул я ей духи.

– Ой, спасибо, но я не могу их взять, – сказала она.

– Почему? – удивился я.

– Потому что я не смогу объяснить мужу их появление у меня, – сказала она.

– Скажите, что купили в магазине, – пожал я плечами. – Получили сегодня премию и как раз в нашем магазине продавали «Шанель».

– Это на меня не похоже, – сказала она.

– Вы что, не покупаете себе духи?

– Покупаю, но не такие дорогие, а во-вторых обычно у нас в семье все делается сообща, – объяснила она. – Так что я не могла бы без одобрения сделать себе такую покупку.

– Понятно, – сказал я. – А может, вы скажете мужу, что вам должны дать премию и вы уже присмотрели себе любимые духи?

– Спасибо большое, но лучше пусть они полежат у вас. Если будет такая возможность, я вам сообщу, – сказала она, вставая. – Я вызову следующего, да?

– Пожалуйста, – сказал я, пряча духи в сейф.

«Ну, вот, думал я, даже нельзя сделать ей от души подарок». В этот день я к ней не приставал, огромным усилием воли заставив себя уйти из издательства до окончания рабочего дня, будто бы по делам. Но так поступать мне удавалось не часто. Поверите, в меня будто бес вселился – я готов был заниматься с ней сексом с утра до вечера, если б была такая возможность. Меня возбуждало в ней все – голос, кожа, взгляд, изгибы тела, запах волос. Все-все! И даже ее индифферентность! Мне казалось, что вот в следующий раз все будет иначе, я смогу вызвать в ней хоть какую-то новую эмоцию, движение, звук, вздох. Ничего подобного! Все повторялось как по кругу: я налетал на нее, как смерч, как ураган, закручивался вокруг нее в сумасшедшей лезгинке, гопаке, взрывался мириадами шутих, преодолевал звуковой барьер и падал опустошенный в кресло. А она, поправив свою одежду, сообщала мне будничным тоном расписание моих дел на завтра и удалялась.

И еще: чем больше я думал о рудиментах крепостничества, проявлявшихся в ней во время секса со мной, тем больше убеждался, что и во мне проявляются эти самые рудименты, только противоположного свойства – я ощущал себя барином, владельцем крепостных крестьян, с которыми имею право делать все, что хочу. Представляете! И в этом качестве эксплуататора-помещика я получал еще какой-то дополнительный, очень тонкого свойства и, возможно, по сути немного порочный кайф от наших взаимоотношений с Зинаидой Николаевной. Вот такой букет чувств.

Особенно тяжело мне теперь давались дни, когда я должен был находиться вне издательства, например, короткие командировки в Петербург, где находился наш филиал, или даже работа на киностудии, где снимался сериал, в котором я принимал участие в качестве композитора. В такие дни я минимум два раза в день звонил в издательство под предлогом узнать, как там дела, но на самом деле услышать ее голос. Разговор был сугубо деловым. Я не отваживался сказать ей какие-нибудь ласковые слова – отношения у нас установились все же не любовников, а скорее деловых партнеров, и потому такие нежности нам были вроде ни к чему.