Текст книги "Голому рубашка. Истории о кино и для кино"

Автор книги: Анатолий Эйрамджан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 36 страниц)

ЭКЗАМЕН НА ГРАЖДАНСТВО

Прошло пять лет моего проживания в США по грин-кард и настало время сдавать экзамен на гражданина США. Нужно было быть готовым ответить на более чем сто вопросов по истории США и политическому укладу страны, проявить знание конституции и важнейших законов, принятых отцами-основателями: не забыть про Декларацию независимости, уметь более-менее правильно написать какое-нибудь предложение и сносно говорить на английском.

Я не совсем был уверен в своей теперешней памяти: смогу ли я запомнить на английском ответы на сложные вопросы экзамена (ответы все у меня были), с английским тоже у меня дела обстояли плохо – язык, так нравившийся мне в устах исполнителей джаза в бытовом применении показался очень неповоротливым и нелогичным. В этой связи мне часто вспоминается такой анекдот: «Гиви, ты помидор любишь?». На что Гиви отвечает: «Если кушать – да, а так – нет». Вот и у меня так с английским: если слушать – да, а так – нет. А насчет правописания, здесь я – ярый противник создания одного звука с помощью двух-трех и даже четырех букв. Проще и разумней, на мой взгляд, было ввести в алфавит новые три-четыре буквы, дающие искомые звуки и упрощающие чтение и написание слов. В результате, я уверен, повысилась бы общая грамотность, да и новым эмигрантам легче было бы читать и писать на английском.

Думая о предстоящем экзамене я припоминал разные наши институтские хитрости вроде перевязывания горла бинтами, мол, потерян голос, говорить трудно; липовый гипс на правой руке – писать не могу и т. д. Все они не подходили для применения в совсем другой части Света, притом в моем возрасте и еще на таком ответственном экзамене. Тогда меня осенила идея использовать «вилчер» – такой стульчик с колесиками, который толкают перед собой пожилые люди или инвалиды для большей устойчивости при ходьбе. Мне казалось, что, если я приду на экзамен, катя перед собой такой стульчик, экзаменаторы сделают мне снисхождение и примут экзамен, даже если у меня будет не все гладко с ответами. Я даже достал такой стульчик и начал лома репетировать ходьбу с ею помощью. Но один из моих знакомых, уже долгое время живущий в США, увидев мена со стульчиком и угнав, с камей целью я тренируюсь с ним, скатал, что если меня и (обличат в умышленном обмане с использованием этого стульчика, то меня могут вообще депортировать из страны – здесь очень ценят честность и карают за обман. Пришлось забыть о стульчике, но идти, не защитив себя ничем, я не мот и потому пошел на экзамен с тростью. Тут, я был уверен, меня не могут застукать на обмане у меня не хроническая болезнь ножных суставов, нет, но мот ведь я повредить ногу накануне экзамена? Мог. Аргумент мне казался вполне жизненным, а палка должна была все же вызвать у экзаменаторов снисхождение к пожилому, не совсем здоровому человеку. И потому я пришел на экзамен с палкой.

Все соискатели на гражданство сидели в большом зале, экзаменаторы входили в этот зал, выкрикивали фамилии и уводили людей на экзамен. Мою жену вызвали раньше меня, и я остался один, прислушиваясь к выкрикиваемым фамилиям.

Высокий крепкий лысый негр выкрикнул фамилию, но никто не поднялся в зале. Он выкрикнул ее еще раз, и тут мне показалось, что в гортанных звуках есть что-то, отдаленно похожее на мою фамилию. Я привстал, и негр, еще раз назвав фамилию (теперь я понял процентов на 50, что эта моя фамилия), подал мне знак, чтобы я шел за ним. Демонстративно припадая на палку, я все же развил необходимую скорость, чтобы догнать его и не потерять в лабиринтах коридоров. Негр обернулся и бросил мне что-то через плечо. Я ничего не понял и продолжал идти за ним. Он опять что-то рявкнул через плечо. (Надо сказать, что у многих негров, мне кажется, такое устройство гортани и рта – хороший пример Луи Армстронг по прозвищу Сумчатый рот, Сачмо, – что звук после голосовых связок проходит там какую-то обработку и выходит в таких частотах, что нормальное ухо не сразу воспринимает этот звук как речь, а как пение – превосходно.) Я опять ничего не понял и потому крикнул ему вдогонку на английском:

– Что вы сказали? Я не понял.

Негр вошел в это время в свой кабинет, сел за стол и повторил, очевидно, тот же самый вопрос. Я опять ничего не понял и сказал ему об этом.

Негр сказал мне еще что-то, на мой взгляд на не известном мне языке, который я в жизни не слышал и я опять сказал ему, что ничего не понимаю. Тогда негр встал и, сказав мне что-то опять непонятное, вышел из кабинета.

«Все, – понял я. – Завалил сходу экзамен». Такого в моей студенческой жизни ни разу не было. Заваливал экзамены – это было, но бился до конца, как панфиловец. Только потому, наверное, и закончил институт. А тут раз, и готово. Грубо говоря, завалил экзамен, даже не взяв билет.

Негр вернулся с молодым человеком, и тот, улыбнувшись мне, спросил:

– Вы говорите на английском?

– Да, – сказал я, – немного.

– Вы готовы к экзамену? – спросил этот человек.

– Кончено, поэтому я и пришел, – ответил я, радуясь, что я понимаю все и у нас даже возник диалог.

– Вы курите наркотики или принимаете наркотические таблетки? Колетесь? – задал мне следующий вопрос этот юноша.

– Что вы? В моем возрасте? К тому же у меня была операция на сердце, – сказал я.

– Все ясно, – сказал этот молодой человек и, обратившись к негру, сказал: – Тут нет проблем.

И тепло попрощавшись со мной, вышел из кабинета.

Я превратился весь в слух, ожидая очередного вопроса, готовый раскодировать речь негра.

Негр дал мне несколько слов и предложил, как я понял, составить из них предложение. Я составил. Тогда он, не желая меня травмировать своим произношением, показал мне вопрос в вопроснике и сделал знак, что ждет ответа. Я знал ответ на этот вопрос и ответил. Он показал еще один вопрос, я ответил и на этот. После этого он стал что-то записывать в свои бумаги, а потом встал и протянул мне для пожатия руку.

– Бу-бу-бу-бу, – сказал он мне при этом, и я понял, что он поздравляет меня со сдачей экзамена.

Сердечно поблагодарив его, я радостно бросился из кабинета и вдруг услышал за спиной:

– Бу-бу!

Я обернулся и увидел в руках у негра мою палку.

– Кидай! – сказал я ему по-английски.

Негр понял меня и ловко и точно кинул мне палку. Я ее поймал и, играя, как тростью, вприпрыжку пошел в общий зал, где меня ждала уже сдавшая экзамен жена.

– Сдал? – спросила она.

– Да, – сказал я.

– Палка помогла? – спросила она.

Не желая, чтобы она в дальнейшем сомневалась в правильности принятых мною решений, я сказал:

– Еще как!

…Не могу не вспомнить, как проходил ритуал принятия в граждане США. Запомнился огромный, как ангар, зал, где сидело около четырех или пяти тысяч человек и из президиума читали названия стран и сколько человек получают в этот день гражданство.

– Никарагуа – 53 человека!

В разных концах зала понимаются эти 53 никарагуанца и весь зал им аплодирует.

– Эквадор – 138 человек.

Поднимаются 138 эквадорцев. Аплодисменты.

– Венесуэлла, 220 человек! – поднимаются 220 венесуэльцев.

И опять весь зал поздравляет новых граждан США аплодисментами.

– Россия – 5 человек.

В зале кроме нас поднялось еще три человека.

Нам тоже поаплодировали.

– Украина – 12 человек.

И так далее. И вдруг объявляют:

– Куба – 2678 человек.

И зал как будто вздохнул – почти весь он встал. Бурные, долго не смолкающие аплодисменты.

Поразительно, кубинцам не разрешают свободно выезжать из страны, они приплывают в Майами на покрышках, самодельных плотах, понтонах. Мы как-то, катаясь на парусной лодке приятеля, увидели вдалеке огромный матрац. Хозяин лодки взял курс на матрац. «Унесло ветром, если хороший, в хозяйстве пригодится», – сказал он, а когда подплыли, выяснилось, что матрац неестественно большой, толкают его двое молодых симпатичных людей – юноша и девушка. На вопрос, нужна ли помощь, оба, улыбаясь, помахали отрицательно руками и продолжали толкать матрац к берегу, а до берега было километра три, не меньше. Когда отплыли от них, хозяин лодки сказал: «Это кубинцы. Если доплывут до берега и полиция не поймает – останутся в Америке. Такой закон: «сухие ноги» – остаются, «мокрые ноги» – возвращаются на Кубу». Попадают они в США и через третьи страны, и вот в зале их встало около трех тысяч человек. Говорят, на каждом таком процессе вручения гражданства США только во Флориде встает от двух до четырех тысяч человек.

Должен сказать, что многие кубинцы говорят на русском и менталитет у них схож с нашим. Все же жили при одной системе. Как-то к нам пришли из фирмы, которая занимается протравкой помещений от термитов – у нас в одной комнате завелись термиты, а это страшная напасть. Команда из трех человек, одетая в специальную униформу, протравила специальным составом всю квартиру. Один из работников, оказавшийся кубинцем, знающим русский язык, сказал мне, что состав этот – эксклюзив именно этой фирмы, нигде его купить нельзя, и он 100-процентно уничтожает термитов. Я спросил, нельзя ли купить у них бутылку этой жидкости, чтобы проводить постоянную профилактику самому – очень уж я боялся термитов. Он сказал, что нельзя, все, мол, под учетом, а когда мы с ним остались в какой-то момент в комнате одни, шепнул, что может достать мне одну бутылку за 20 долларов. Я согласился. Работники все ушли, а через полчаса он вернулся и принес эту драгоценную бутылку. И он, и я знали, что пошли на этот преступный сговор в ясном уме и полном здравии и понимали, что никто из нас никуда не настучит. А с американцами такие штучки не проходят – любая из сторон может запросто заложить другую. Вот что значат интернациональная дружба и годы, прожитые в странах победившего социализма.

ЕЩЕ О ГУРЧЕНКО

Когда в прошлой книге я писал о Гурченко, я сразу же с сожалением отбросил несколько историй, на мой взгляд, интересных, но которые могли быть неправильно поняты ею, а тем более и ее возможными недоброжелателями. А недавно я прочитал в журнале «Караван Историй» интервью с бывшем мужем Гурченко Костей Купервейсом, где тот обнародовал факт из ее биографии, к которому я в свое время не решился прикоснуться, хотя в моем изложении он выглядит, как мне кажется, вполне безобидно – просто очередная история из разряда ее чудачеств. Речь идет о том, что Гурченко подозревала свою мать, Елену Александровну в краже денег.

– Понимаешь, – как-то с жаром начала она мне рассказывать, – она крадет у меня деньги! Уже давно! Вначале я молчала, думала – перестанет, так нет, продолжает! По десяточке, по пятерочке, но постоянно! Несмотря на то, что я не раз ее предупреждала. Но мои слова не действуют. Понимает, что я – родной человек. Но нельзя же так, чтобы уже и в тылу было неспокойно! – чуть ли не всхлипнув, закончила она.

Меня это сообщение очень удивило: Елена Александровна производила на меня впечатление вполне порядочной женщины – скромной, тихой, беззаветно служащей Гурченко и готовой превратиться в пыль по первому требованию дочери. Я попытался переубедить Люсю, говорил, что этого быть не может, что она, возможно, ошибается, но Люся была непреклонна. И тогда я предложил оставить деньги в известном ее маме месте, заранее пересчитав их, чтобы точно убедиться в краже.

– Сто раз делала это! Не помогает. Есть только один способ отучить ее от этого!

– Какой? – спросил я.

– Надо, чтобы с ней поговорил какой-нибудь криминальный авторитет. Строго предупредил бы ее, мол прекрати, мы такие штучки не прощаем. Я знаю – это на нее подействует. Есть у тебя такой человек?

– Есть! – ни секунды не раздумывая, сказал я, сразу представив в этой роли моего школьного товарища, вице-президента процветавшей тогда фирмы «Крокус-интернейшнл», в прошлом известного фарцовщика. Я писал о нем в предыдущей книге, что к нему применима фраза О.Генри: «нет такого жульничества, которого он не испробовал бы». – Очень крупный авторитет.

– А как он выглядит? – спросила Гурченко.

– Вполне презентабельно, – сказал я. – Шикарно одет, костюм, перстни, «Роллекс», «Мерседес». Ты же знаешь, сейчас все они потянулись к шику.

– Да, именно такой и нужен. Он согласится? – с надеждой спросила она.

– Уговорю, я думаю. Все же школьные друзья, – пообещал я.

Иосиф сразу согласился.

– Нет проблем. Если действительно ворует – пригрожу, все будет о’кей! Ты же меня знаешь!

Зная биографию Иосифа, я понимал, что это дело для него пустячок.

В назначенный день Иосиф заехал за Гурченко на своем «Мерседесе» и повез ее на дачу, где в это время жила Елена Александровна.

– Как только я увидел эту женщину, – говорил мне потом Иосиф, – я сразу понял, что это дело – полное фуфло. Не может такой человек красть у дочери деньги. (Иосиф – отличный физиономист, вся деятельность его в прошлом держалась именно на этом его качестве – сразу понять, что за человек перед ним.)

– Выпили мы чай, – рассказывает дальше Иосиф, – говорим о том, о сем, потом я сделал Гурченко знак, чтобы она вышла во двор, как мы договаривались. Она вышла, я подошел к Елене Александровне и даю ей сто долларов.

– Это вам, – говорю, – подарок от меня.

Она:

– Ой, что вы, спасибо, мне не нужно!

Я говорю:

– Купите себе что-нибудь, что вам хочется.

Она:

– Да у меня все есть, что вы! Пожалуйста, заберите свои деньги.

Ну, я дальше не стал настаивать, сказал ей только:

– У вас такая талантливая дочь, любимица всего Союза с 1957 года, вы ее берегите, пожалуйста, прощайте ей, если что не так.

Она:

– Да я стараюсь, видит Бог, все для нее делаю.

Я попрощался с ней, вышел во двор – Гурченко сразу ко мне:

– Ну, как?

– Все, – сказал я твердо. – Вопрос решен. Больше ни копейки не возьмет. Иначе, я предупредил, какие у нас законы.

– Большое вам спасибо. Прямо вся на нервах, а тут еще дома. Может, в самом деле подействует на нее, – благодарно заговорила Гурченко.

– Сто процентов! – уверенно сказа Иосиф.

Я на время забыл об этой истории, а потом как-то вспомнил месяца через два и спросил Люсю.

– Ну как твоя мама? Больше не тянет твои денежки?

– Ты представляешь – нет! – пораженно сказала Гурченко. – Твой товарищ молодец! Как рукой сняло! Все же эти урки – большие мастера своего дела, – с уважением закончила она.

– Еще бы! – солидно поддержал я. – Да такое дело для него вообще пустяк.

– Не скажи! – сказала Люся. – Мастер всегда мастер!

Тут я спорить с ней не стал. Иосиф Гриль в самом деле большой мастер.

P.S. Сейчас, когда Люси Гурченко не стало, я вдруг с каждым прошедшим днем стал осознавать эту утрату все острее и глубже. Ушла очень существенная часть нашей культурной жизни. Я всегда ждал по ТВ известий от нее – новых песен, новых ролей, интервью. Мне все, что было связано с ней, было очень интересно. И фильм ее «Пестрые сумерки» я долго ждал, когда удастся его скачать и посмотреть.

Фильм мне понравился, я был рад ее удаче. А без нее стало как-то пусто, как-то разреженней стал телеэфир.

МАРИНА ЛАДЫНИНА

В период, когда на Мосфильме должен был запуститься в киноальманахе «Ау-у!» мой сценарий «Что наша жизнь?», мне приходилось подолгу торчать на студии вместе со своими друзьями-режиссерами Юрием Горковенко и Геральдом Бежановым. И очень часто в коридорах студии нам попадался изогнутый под тяжестью не очень большого портфеля изможденный человек с постоянной спичкой в зубах. Он спрашивал моих друзей, как идут дела с альманахом, сообщал какие-то свежие новости Мосфильма и удалялся, погрызывая все ту же спичку и изгибаясь все в ту же сторону. Звали этого человека Андрей Ладынин, мне сказали, что это сын знаменитых родителей – Ивана Пырьева и Марины Ладыниной. И что он режиссер. В дальнейшем, я встречал Андрея и без своих прежних попутчиков, и он останавливал меня и спрашивал, как идут дела и рассказывал что-нибудь новое из студийной жизни. Андрей как режиссер поставил не так уж много фильмов. Но несколько, особенно «Версия полковника Зорина» и «Пять минут страха» добротные кассовые картины и их часто показывают по телевидению. Со временем, встречая Андрея, я воспринимал уже его как своего старого приятеля и, когда образовалась наша студия, пригласил его, не имеющего в те трудные для кино годы постоянного заработка в качестве помощника на несколько своих картин. Андрей добросовестно помогал мне, иногда озвучивал какие-то роли (например, очень удачно продавщицу апельсинов в «Женихе из Майами»), иногда снимался в эпизодах. Полезен был его практический опыт знания студии и ее служб. Очень жалею, что мне не удалось снять Андрея в специально написанной для него роли в кинофильме «Импотент» – роль школьного друга героя Кокшенова по прозвищу «Сикилет». Дело в том, что до этого Андрей снялся в роли призрака в одной картине и после этого долго болел. Все говорили ему, что нельзя сниматься в «мистических» ролях. И роль «Сикилета» его пугала именно своим названием. Так я думаю.

И вот как-то Андрей сказал, что должен отвезти мать в дом отдыха в Красную Пахру, а с машиной, которую должны были прислать вышла какая-то неувязка. Я с готовностью вызвался везти такую пассажирку хоть на край света. На следующий день мы с Андреем заехали в высотку на Котельнической, где жила Марина Ладынина, и я, не скрою, с явным трепетом вошел в этот дом.

Марина Ладынина была героиней первых цветных советских фильмов, которые смотрела вся страна – «Сказание о земле сибирской» и «Кубанские казаки». Я не говорю про ее черно-белые фильмы – она для меня началась вот с этих цветных-шлягеров, и я смотрел эти фильмы много раз, помнил всю музыку из фильмов, особенно из «Кубанских казаков», шутки, которыми обменивались герои этой комедии. До сих пор иногда срывается у меня в буфете такое: «и для форсу выпьем морсу и чего-нибудь съедим». Или если жена соглашается поехать вместе со мной по моим делам, я тут же запеваю: «Значит вместе, значит вместе!» Это был фильм из «советской фабрики грез», фильм, поразивший меня 12-летнего своим темпераментом, музыкой, ритмом, актерами и актрисами, главной из которых была, конечно же, Марина Ладынина. Я и сейчас смотрю «Кубанские казаки» с большим удовольствием, а со старыми фильмами такое случается у меня редко.

Конечно, и у нее дома и в дороге я задавал Марине Александровне разные вопросы, касающиеся, в основном, кино, вроде, почему не снимаетесь? Как Вам последние картины? Кто из режиссеров интересен?.. И на все получал ответы, очень напоминавшие мне ответы героини «Римских каникул» на пресс-конференции. «Да, молодежь должна перенимать опыт предыдущих поколений». «Мы должны все время смотреть в будущее, ибо там строится настоящее». Вот все ответы были в таком духе, и потому я вскоре перестал задавать свои вопросы. Позже мне пришла мысль снять Марину Александровну в одном из своих фильмов. Я представил начальные титры «Марина Ладынина в фильме» и дальше шло название фильма. Это был бы очень крутой рекламный ход. Мы опять встретились с Ладыниной, я рассказал ей сюжет фильма и понял, что она его слушала вполуха – сниматься она просто не хотела, не только у меня, ни у кого. Это подтвердил и организовавший нашу встречу Андрей Ладынин.

Потом мы еще как-то раз заехали с Андреем к его маме – надо было отвезти ее куда-то. И тут, наконец, я был вознагражден за все мои попытки проникнуть внутрь завесы, воздвигнутой вокруг себя Мариной Ладыниной. Она была возмущена.

– Представляете, звонят мне сегодня из Кремля и говорят, что Наина Ельцина в связи с Пасхой объезжает наших актрис с поздравлениями. Ждите. Я Жду. Приезжает госпожа Ельцина со свитой, дарят мне полкулича. Представляете? Видно не хватило на всех, начали разрезать. Хорошо еще, что не дошли до четвертинок. Лучше бы вообще не дарили полкулича, было бы в сто раз приличней. Ведь полкулича – это уже не имеет никакого отношения к Пасхе. Но это еще не все. Они дарили всем фотографии с приема в Кремле, где с Окуневской вдруг упала юбка. Вот, посмотрите! – показала она нам это фото. – В приличном обществе обычно в таких случаях делали вид, что ничего не произошло, а тут решили, что можно вдоволь посмеяться! Над пожилой актрисой, отсидевшей срок в лагере! Растиражировали и развозят всем как подарок на Пасху! Представляете?!

И я опять наполнился прежними светлыми чувствами к Марине Ладыниной.

РАССКАЗЫ

ЗЕМЛЯК

Если б мне кто-то сказал, что меня уволят с этой работы, – я б ни за что бы не поверил. Восемь долларов в час – подумаешь, работа! А вот уволили! Мне было неприятно, честно скажу. Но не очень. Потому что я не понимал, хорошо это для меня, что уволили или нет? С одной стороны, это не работа – 8 долларов в час! Значит – хорошо. А с другой, раз и с такой работы уволили, значит, плохи мои дела. Но я такой человек, долго не люблю себе мозги засорять, страдать, переживать, и всегда считаю, что все, что ни делается, – все к лучшему! И потому решил, что могу сейчас некоторое время отдохнуть, покайфовать. Неизвестно еще, что за работу новую найду, вдруг такая будет, что последняя моя работа сказкой покажется. Что я делал там, в этом кондоминиуме «Коронадо»? Всю ночь разъезжал по территории на гольфовом траке, временами останавливался где-нибудь, митом[1]1
  Митом (арм.) – вроде бы.


[Закрыть] наблюдаю за чем-то, например, у автоматического шлагбаума, или у бассейна, или у офиса кондоминиума. Долго особенно сидеть на одном месте было нельзя – решат, что уснул. Любой жилец может позвонить на другой день в офис и сказать, что секьюрити всю ночь спал. Заложить им кого-нибудь – все равно, что два пальца обоссать, это у них, как народный обычай. Но, без повода не закладывают, надо честно сказать, что правда, то правда. Но если хоть чуть-чуть отступил от правил – все! Тут же заложат и глазом не моргнут.

А за что меня уволили – вообще смех! Проезжаю я мимо бассейна и смотрю, – там базар: двое парней, латинос, права качают, а с ними баба, испаночка, симпатичная, то и дело встревает в разговор и даже отталкивает одного парня, что повыше ростом. Я остановил свой трак, вылез и попросил их громко не кричать, потому что уже одиннадцатый час, многие люди спят, завтра на работу и, вообще, на территории бассейна после 10 часов вечера находиться не разрешается. Вон правила висят, прочтите, если грамотные.

Ребята тут же снизили обороты, а испаночка сразу начала рассказывать мне, что произошло: рассказывает и то и дело трогает меня руками, чтобы я внимательно ее слушал, но в то же время как бы даже поглаживает, мацает – так мне во всяком случае тогда показалось: рассказывает и трогает руками мои руки, а потом даже плечи, грудь. Ну, я по опыту знаю, что если у бабы возникло желание прикасаться к тебе, значит, глаз положила, это точно. Значит, надо действовать и, честно скажу, почти не было осечек у меня в таких случаях, когда женщина сама тебя мацает. Правда, все это у меня было с нашими – русскими, украинками, армянками, грузинками, татарками, узбечками, азербайджанками. Но, все мы – люди, сделаны одинаковым способом, значит, и на испанок этот закон распространяется. Я слушаю ее рассказ краем уха, а сам думаю, как в такой ситуации, когда два парня вокруг нее крутятся, можно взять у нее телефон или свой сунуть.

А случилось у них вот что (подробности не буду рассказывать, чтобы голову вам не морочить, да и слушал я ее вполуха.) Знаю только, что тот парень, что повыше ростом выбросил мобильник испанки в бассейн: за что-то разозлился на нее, я не понял, думаю, приревновал ко второму, взял и выкинул ее мобильник в бассейн, где глубина четыре фута. Ясно, что мобильнику уже пиздец, за ним и лезть в бассейн не надо. И теперь она требует, чтобы длинный отдал ей свой мобильник взамен ее, а за ее мобильником, мол, пусть ныряет и берет себе. Длинный же говорит, что мобильник в бассейн не кидал, что она сама по неосторожности его уронила и сваливает на него. Второй парень кричит, что длинный врет, он сам видел, как он ударил испанку по руке, в которой у нее был телефон и тот полетел в бассейн.

– Стоп! – говорю я им. – Говорите тише, я же сказал вам, что люди уже спят.

Они притихли, а испанка уже держит меня за руку и не отпускает. Я подумал и говорю, чтобы как-то их рассудить:

– Для начала кто-нибудь должен раздеться и достать телефон. Если его продержать всю ночь под феном, он может заработать. Со мной раз так было.

Длинный говорит:

– Я не буду доставать этот ебаный телефон!

Испанка тут же ко мне прижалась:

– Видите, как он ведет себя! Я его боюсь!

– Не бойся, – говорю я ей. – Пока я здесь, тебя никто не обидит!

Она еще крепче прижалась ко мне, и я ее слегка так приобнял, положил руку на ее талию, чтобы, как говорят борцы, зафиксировать положение.

Длинный вдруг побледнел и говорит мне:

– Убери руку!

– Какую руку?

Я делаю вид, что не понимаю, про какую руку идет речь.

– Ту, которую ты положил ей на задницу! – говорит тот, что пониже.

– Ты что, такой взрослый уже парень и не разбираешься до сих пор, какая часть тела у женщин как называется? – рассмеялся я. – Моя рука у нее на талии, ахмах[2]2
  Ахмах (азерб) – дурак.


[Закрыть], а если б была на заднице, то была бы здесь!

Я опустил руку испанке на задницу и даже пощупал ее пару раз. И вдруг этот шибзик звезданул мне в челюсть. Я не ожидал и отлетел к фонтанчику с питьевой водой, ударился о него спиной, чуть не взвыл от боли, а эти двое на меня налетели и стали бить руками, ногами. Я понял, что дело серьезное, сгруппировался, прикрыл голову, стал отходить к бассейну, чтобы прыгнуть в него: пусть попробуют прыгнуть за мной следом – я их там обоих утоплю, все же был кандидат в мастера по водному поло. Но тут вдруг, отбиваясь, я поймал за руку случайно того, что меня ударил, и, не обращая внимание на удары длинного, крутанул его вокруг себя со всей силой и запустил в бассейн. Когда я этого крутил, то им задел и длинного; тот отлетел и упал на лежаки, стал подниматься, но я уже стоял возле него и придавил ему ногой руку. Длинный завопил, – я знаю, куда надо давить, такой болевой прием есть.

– Ну что с ним делать? – спрашиваю испанку. – Убить или покалечить немного?

А эта Кармен вдруг стала орать во все горло:

– Полиция! Полиция! На помощь!

– Ты для кого полицию зовешь? Для меня? – спрашиваю я и еще крепче прижимаю руку этого длинного к кромке бассейна. Тот завыл, как собака, честное слово!

А эта испанка побежала к подъезду билдинга и стала орать в домофон:

– Вызовите полицию! На помощь!

А полицию уже кто-то из жильцов по собственной инициативе давно вызвал, потому что слышу – сирена воет и огоньки их у шлагбаума мелькают. Это было последнее, что я увидел. Как потом выяснилось из протокола, этот гиждулах[3]3
  Гиждулах (азерб.) – сумасшедший.


[Закрыть], что сидел в бассейне, нырнул на дно, пока я выяснял у испанки, для кого она зовет полицию, достал телефон, метнул его в меня и попал мне прямо в голову. Хорошо, здешние полицейские – люди опытные, обученные, могут оказывать первую неотложную помощь пострадавшему. Привели они меня в чувство и тут же надели наручники, как только я открыл глаза и спросил, где эти мандавошки, что напали на меня.

– Они убежали, – сказали мне полицейские: – Но, как нам сообщили соседи, ты затеял с ними драку, одного чуть не утопил в бассейне, а второму сломал руку. Ты превысил свои служебные полномочия.

Ну что им на это скажешь? Вот она американская демократия! Я мирно осматривал вверенную мне территорию, пытался навести порядок, когда люди базарили, культурно сделал им замечание, на что они первые на меня напали. А последний их удар мог для меня вообще кончиться очень плохо, если б у этой испанки был мобильник как у меня; мой старого образца, очень тяжелый, а ее, с захлопывающейся крышечкой и фотоаппаратом, раз в пять легче моего. Это меня и спасло, а то этот мобильник точно проломил бы мне череп.

Полиция написала рапорт в мою компанию, и те меня тут же уволили. Здесь возиться, брать на поруки, как у нас в Союзе было принято, качать права не любят: пришла жалоба – иди куда хочешь. Вот я уже второй день и кайфую. Сижу в магазине «Калинка» перед входом, пью кофе и тут вижу идет с женой мой кореш Володя по прозвищу Пудель. Такое прозвище ему дали потому, что он все время на руки человека смотрит, как будто ждет, что ему что-то кинут. Пока он не женился, мы с ним вместе баб кадрили, наших, – в ресторане, на танцах. Если две подружки – одна симпатичная, другая не очень, то вот эта не очень ему сразу нравилась. Лучшего партнера для кадрежа трудно было подыскать. Сразу делили баб без базара. Мне – симпатичная, ему – выдра. Оба были довольны, что еще надо?

Но вдруг женился он на одной из тех, что мы вместе закадрили. Клянусь, самая страшная из всех, которых мы кадрили с ним за все время. Крокодилица та еще! Но запал на нее, ничего не поделаешь. Свадьбу не справлял Володька, но одолжил у меня 2000 долларов (бабки у меня еще оставались с тех пор, когда я в Нью-Йорке на такси работал), сказал, на обустройство гнездышка, обещал вернуть через три месяца, но когда год прошел, пришлось мне ему напомнить. Я такие вещи очень не люблю, когда приходиться человеку неприятные слова говорить – сам должен понимать и не доводить до того, чтобы ему напоминали. Он стал объяснять, что у них сейчас тяжелое положение, период становления – за год, значит, еще не встали на ноги! – что вот-вот отдаст. Я говорю: всё, сроки все вышли, завтра принеси деньги ко мне домой, мне они тоже нужны. Так я ему это сказал – я знаю свой тон, – что на следующий день он пришел ко мне, дает 1 000 долларов и серебряный портсигар. Это, говорит, портсигар Льва Николаевича Толстого, графа, моему деду достался еще во время революции, хранили все годы, даже в войну не продали. Видишь, выгравировано: «Граф Л.Н. Толстой, Ясная Поляна, 1898 год». Мол, хотел его тебе вместо 2000 отдать да решил, что ты не поймешь, что это очень ценная вещь и потому за 1000 отдаю. Считай, что выиграл ты 5000. Если найти коллекционера или музей, то и дороже можно продать.

Посмотрел я на портсигар – видно, что серебро, надпись сделана в виньетке, вещь красивая, ничего не скажешь, да еще и принадлежала такому человеку. Взял я у него портсигар вместо 1000 долларов. Дома держал в надежном месте; иногда доставал, читал надпись и думал: где Лев Толстой, великий писатель, его роман «Война и мир», и где я?! А вот мы пересеклись в некотором роде – его личная вещь принадлежит мне! Никогда не знаешь, что в жизни может случиться!

А потом приехал сюда один гастролер-профессионал по нардам, и я проиграл ему крупную сумму. Предложил ему портсигар по своей цене, за 1000 долларов. Он согласился взять, но вначале захотел показать его ювелиру, чтобы оценить вещь. Повел я его к своему знакомому бухарскому еврею, он большой магазин держит на Санрайс-бульваре. Только показал я ему портсигар, он как-то странно на меня посмотрел, отошел в свою конторку и приносит штук 10 таких же точно портсигаров.