Текст книги "Голому рубашка. Истории о кино и для кино"

Автор книги: Анатолий Эйрамджан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 36 страниц)

– Как хорошо, что ты захотела попробовать тогда сушеную хурму! – очень часто говорит мне Миша.

Ноябрь 2010 г.

ЛЫЖНЯ

Мы встретились с Мишкой на дне рождения у нашего общего товарища – он был со своей девушкой, я – со своей. Мы давно не виделись с ним и в разговоре за столом он предложил на следующие выходные поехать в однодневный дом отдыха, путевки обещал достать у себя на работе – тогда только появилась эта новая форма отдыха. Мы с Леной с радостью согласились – покатаемся на лыжах, сделаем в лесу шашлык, надышимся свежим воздухом.

И в следующую субботу мы поехали. Лыжи с собой не взяли, Мишка сказал, что там дают напрокат.

Дом отдыха оказался вполне цивилизованным. Мы разместились так: мы с Мишкой в одном номере, а Лена с Верой – в другом. Это для администрации. А на самом деле мы с Леной заняли один номер, а Миша с Верой – другой. На лыжах решили первый день не ходить, первый день мы посвятили шашлыку на свежем воздухе. Мишка заготовил бастурму из баранины и свинины вперемежку, дровишки принес нам работник дома отдыха за чекушку водки, выбрали место на опушке леса недалеко от дома отдыха, и закурился огонек над нашим самодельным мангалом. Девушки приспособили ствол поваленного дерева под обеденный стол, разложили там тарелки, вилки, огурцы, лук, помидоры, стаканы для водки и вина; я включил магнитофон, и Энгельберт Хампердинк, тогда очень модный, огласил опушку своим сладким голосом.

Мишка в нашей компании сразу стал самым главным: во-первых, он руководил шашлыком и то и дело отдавал команды, вроде: «Воды!» – чтобы не было открытого пламени, которое может сжечь мясо; или: «Достань картон или фанеру» – чтобы раздувать угли. А где в лесу достанешь фанеру? Стал раздувать своим шарфом. Короче, волей-неволей мне пришлось быть у него как бы подручным. Ну, это ничего, если бы он не начал делать какие-то замечания, вроде бы дружески-панибратские, но мне казалось, что в них было что-то не совсем дружеское. Ну, например, когда стали есть шашлык, он вдруг сказал мне:

– Как ты кусаешь мясо?

– Обыкновенно, – сказал я.

– У тебя какой-то очень аккуратный укус, – взял он с тарелки мой кусок шашлыка и стал его разглядывать. – Мужчины так не едят мясо, – выдал он.

– А как едят? – спросила моя Лена.

– Так, как овладевают женщинами, – ответил Мишка. – Разрывают на части.

– Вере можно только посочувствовать, – сказала Лена.

– Или позавидовать, – сказал Миша.

Я же промолчал и взял с шампура другой кусок мяса, потому что тот, который повертел в руках Миша, я уже есть не захотел.

– А я его съем, – сказал Миша, нацепил на кончик шампура и подержал над огнем. – После дезинфекции.

Я же откусил от нового куска мяса и не удержался, показал всем след от укуса:

– Смотрите, так едят цивилизованные мужчины. Видите, какие ровные края. Это значит, что человек ест спокойно, подавляя в себе животные инстинкты.

– А шашлык – это варварская еда, – сказал Миша. – Его и надо есть, как варвары.

– Ну, пусть каждый ест, как хочет, – постаралась закончить тему Вера. – Я знаю людей, которые ели шашлык у костра вилкой и ножом.

– Бедные люди, – сказал Миша. – Есть хорошая восточная поговорка: «эш на билир, мюш надир!».

– Что это значит? – спросила Лена.

– «Ишак не может знать, что такое мушмула!» – сказал, смеясь Миша. – Мушмула это такой фрукт. Сержик, подай мне помидоры – насажу на шампур. Правда, вкусно получились помидоры?

– Очень, – сказала моя Лена. – Я первый раз ем поджаренные на огне помидоры.

– Жаль, баклажанов нет, – сказал Миша. – Вы не представляете, какой кайф есть шашлык из баклажан. Ничего, как-нибудь летом повторим такую вылазку, попробуете…

Мне не нравилось, что Лена как-то поддерживала все его дурацкие разговоры. Могла, например, не спросить про мушмулу. Я бы потом ей объяснил. Или, про помидоры можно было и не говорить. Ничего, конечно, криминального в этом нет, но в сочетании с мишкиными разговорами про растерзанное мясо мне хотелось бы, чтобы она промолчала.

А тут Мишка вдруг еще вот что выдал:

– Когда смотрю на костер, вспоминаю одну смешную историю: как-то раз на картошке – нас послали с работы – сидим всем отделом возле костра, поем песни, все уже поддатые. Я сижу рядом с симпатичной лаборанткой, имя забыл, помню, что приобнял ее немного; все такие квелые и вдруг, смотрю, из леса выходит человек в дубленке, в норковой шапке, подходит и встает напротив меня. Я думал, что это кто-то из руководителей района или колхоза. А он говорит: «Кайфуете, да?» Я отвечаю: «кайфуем!». И прижимаю крепче к себе Зинку. Вот, вспомнил имя! А она в этот момент мне шепчет: «это мой муж!» Представляете? Я моментально стал трезвым, как стеклышко. И потому когда теперь сижу у костра и смотрю в темноту, так и жду, что из леса кто-то выйдет.

– Ну, на счет меня можешь не беспокоиться, – сказала Вера.

– И за мной никто не приедет, – смеясь, сказала Лена.

Вот, спрашивается, чего он рассказал эту дурацкую историю. В мужской компании понятно – поучительно и интересно. А при дамах зачем?! Да и Ленка хороша! Могла бы про себя не упоминать в такой связи.

Мы выпили, поели, потом Миша предложил потанцевать на снегу. Как раз Хампердинк пел «Стар даст», грех было не станцевать. Мы стали танцевать, я, естественно, с Леной, Мишка с Верой и вдруг в середине танца он, как массовик-затейник, крикнул:

– Дамы меняют кавалеров!

Подтолкнул ко мне Веру и выхватил буквально из моих рук Лену.

– Вот неспокойный человек! – со смехом сказал мне Вера. – Ни минуты покоя с ним!

Вера была вполне симпатичная внешне девушка, не хуже, во всяком случае, моей Лены, но такая внезапная рокировка мне не понравилась.

Вернулись мы в Дом отдыха, когда там закончился ужин, и Миша предложил выпить у них в номере горячего чаю.

– Мы привезли два кипятильника, и у нас отличный китайский чай со слоном.

Я посмотрел на Лену и вяло спросил:

– Как ты?

– Я с удовольствием выпила бы чаю, – сказала Лена.

Я, честно говоря, ждал от нее другого ответа, например: «А как ты?» На что я сказал бы, что охота отдохнуть после такой нагрузки в виде шашлыка и свежего воздуха, и мы бы ушли к себе, потому что, честно говоря, меня уже утомило это напряжение, которое Мишка создавал. Что-то раньше я такие выходки за ним не замечал. Наши негласные правила кавказской дружбы – джигитского, если хотите, этикета, – предусматривали комплиментарное отношение друг к другу в присутствие дам – никаких склок, споров, выпендрежа. Можно было, например, рассказать про товарища, в присутствии его девушки, какой-нибудь случай, где твой товарищ выглядел бы героем или, во всяком случае, очень достойно. Только в случае если вокруг были близкие родственники или старые друзья, можно было рассказать какой-нибудь смешной случай, где товарищ твой попал впросак или с трудом вырвался из катастрофически неприятной ситуации. Это вызывало дружеский смех, и ни у кого, ты в этом был уверен, никаких отрицательных ощущений твой рассказ не вызвал бы. А за сегодняшний шашлычный день Миша несколько раз нарушал эти негласные правила при Вере, которую я вижу второй раз в жизни, и при Лене, которую он видел столько же. И я не мог никак отделаться от какого-то липкого, мерзкого осадка.

Когда мы с Леной, наконец, попали в свой номер, я спросил ее:

– Ну, как тебе понравился сегодняшний день?

– Великолепно! – поцеловала она меня. – Ты доставил мне огромное удовольствие.

– Ну, что я! – скромно сказал я. – Шашлык делал Миша.

– Слушай, я впервые в жизни ела такой вкусный шашлык. Правда, что он два дня его подготавливал, замачивал, мариновал?

– Да, – сказал я. – И еще целый год выращивал этого барашка.

Теперь Миши и Веры не было, и я мог выпустить свое жало.

– Ты шутишь?! – заглянула мне в глаза Лена. – В самом деле?

– Да, и зарезал этого барашка определенным способом, чтоб мясо было вкуснее. Есть одно такое место на шее барана, он знает. Полоснул ножичком и баран готов.

– Ты меня разыгрываешь! – налетела на меня Лена и повалила на кровать. – Сказал бы уж лучше, что он разорвал его на части…

– А, ты запомнила это! – отметил я. – Ты хочешь, чтоб я тебя сейчас разорвал на части?! – с вызовом спросил я.

– Да! Хочу! Хочу! Хочу! – радостно затеребила меня Лена.

И, знаете, как-то в этот момент мне вдруг стало не до Мишки и его дурацких сегодняшних выкрутасов; осталась только моя Ленка, такая сексапильная и манящая, зажигающая меня с пол-оборота. И то, что я, все еще находясь под водочными парами, стал с ней делать, нельзя было назвать раздиранием на части.

Утром, позавтракав, мы взяли лыжи, смазали их, вышли из Дома отдыха и пошли на лыжах в лес.

Был чудесный денек. Мороз и солнце. Снег слепил глаза, легкий ветерок сдувал с деревьев серебристую пыльцу, которая мельтешила перед глазами, создавая эффект стереокино, и звуки, витавшие в морозном воздухе, казалось, не зависели от расстояния; карканье ворон, крики лыжников, звук дальней электрички – все было слышно с одинаковой четкостью.

Я замыкал нашу компанию: впереди был Миша, за ним шла Вера, потом Лена, а за Леной я. Лена шла как заправская лыжница – шаг у нее был уверенный, все движения скоординированные, ритмичные и ясно было, что она – лыжница со стажем. Для меня же лыжи были экзотикой, я ходил на них раз десять, не больше. Первое время, когда я приехал в Москву, я пытался освоить все эти зимние радости – коньки, лыжи, но вскоре понял, что этим надо было заниматься с детства. Успокоился на том, что на коньках перестал падать, но и никаких кренделей выделывать на них не мог, а лыжи – в принципе для простой прогулки моих способностей вполне хватало.

Я шел за Леной, и в голове у меня назойливо вертелось, как за завтраком Мишка опять перешел демаркационную черту: зачем-то вспомнил вдруг, как я перед дипломом заболел желтухой и потому защищал диплом осенью, один со всего факультета. Ну заболел и заболел, зачем вспоминать? Так он все сводил к тому, что на преддипломной практике в Грозном в общежитии, в котором мы жили, как-то мы играли в бутылочку и я поцеловал прекрасную незнакомку, жившую в соседней комнате и случайно заглянувшую к нам. Все хотели, чтоб их бутылка указала на нее, а вот повезло мне, да так, что я, оказывается, заразился от этого поцелуя.

– Точно! – говорил, вспоминая Мишка. – Как раз инкубационный период 12 дней и ровно через 12 дней, после того поцелуя, уже когда мы вернулись в Баку, тебя отвезли на скорой в инфекционную больницу.

Я отмахнулся, сказал, что это было так давно, что трудно вспомнить не то что эту девушку, но еще и вычислить инкубационный срок.

– Потрясающая память! – сказал я, обращаясь к Вере. – Он мог в свое время прочитать страницу из учебника по теории упругости и пластичности и воспроизвести текст без единой ошибки. Хотя никто из нашей группы, ни он сам не могли понять, о чем в этом учебнике идет речь.

– Не знаю, как остальные, а я все понимал, – поправил меня Миша.

Ну, разве не нахал! Видите, я искусно ушел от разговора о моей желтухе и в то же время сделал Мишке как бы комплимент – отметил его выдающуюся память. Я надеялся, что он сделает соответствующий вывод и перестанет пускать в мою сторону ядовитые стрелы. Но он не понял. Мало того, решил набрать очки и похвастаться, что он один понимал что-то в этой теории упругости и пластичности, хотя никто из нашего потока больше тройки на этом экзамене не получил. Выдающийся трепач! Может, я раньше этого не замечал?

А когда смазывали лыжи мазью, он опять прошелся по мне.

– Сержик, не жалей мазь! Это ведь не сливочное масло!

Ну что на это скажешь?! Можно подумать, что были ситуации, когда я жалел сливочное масло. Правда, может, я слишком придираюсь ко всем его словам. Мелет человек, что придет в голову, чтобы поддержать тонус у компании, а я придираюсь. Но, видно, такой я человек, что поделаешь, меня всегда задевают выпущенные в мой адрес бездумные слова. Сам ведь я так не поступаю! Я понял одно – больше с ним ни в какие хороводы ввязываться нельзя, это первая и последняя моя вылазка с ним. Странно: в институте вроде был нормальный человек, а сейчас, после защиты диссертации, стал каким-то балаболом.

И тут вдруг у Лены что-то случилось с креплением на правом ботинке. Она вскрикнула и все остановились. Первым к ней бросился Миша, присел возле ее ног и сказал, что сейчас все исправит. Мы с Верой стоим и ждем, пока он зафиксирует Ленин ботинок в креплении. А он не торопится, даже почему-то снял варежку и стал смахивать снег с ботинка Лены.

– Спасибо, не надо. Давайте лучше я сама, – предложила Лена.

– Что вы! Это мужское дело. Сейчас прикреплю намертво! – заверил ее Миша и, рассказывая какой-то аналогичный случай, закрепил наконец Ленин ботинок на лыже.

Мы тронулись дальше, но теперь он шел впереди Лены и то и дело оборачивался, интересовался, как крепление или делился какими-то впечатлениями. Мне вдруг стало до того это нестерпимо, что я сказал всем:

– Мне не хочется идти в лес! Предлагаю пойти вон туда! – показал я на ровное заснеженное поле, довольно большое, даже немного дух захватывало от такого огромного свободного заснеженного пространства. Только в самом дальнем конце поля виднелось что-то темное, возможно село, а может просто строение какое-то.

– Что там интересного? – тут же откликнулся Миша. – Именно про это, я уверен, поэт сказал: «Долгий путь без цели»!

– Да, очень однообразная равнина. А еще ведь и возвращаться надо, – сказала Вера.

– И самое главное – нет лыжни, – сказала Лена. – Целина самая настоящая.

– Ну, вы как хотите, а я пошел! – сказал я и ступил на этот нетронутый наст.

Мне вслед еще что-то кричали Миша, Вера, Лена, но я шел, не оглядываясь, с каким-то агрессивным удовольствием вспарывая своими лыжами снежный пласт. «Пошли вы все! – стучало у меня в голове. – Все! Достали!».

Я уже думал во множественном числе, включая в это «все» и Лену, и Веру. Лену мысленно ругал за то, что разрешила Мишке вертеться у ее ног. А Веру за то, что позволяет Мишке ухлестывать за другими чувихами в ее присутствии. А Мишка вообще меня уже достал. Если б я не ушел, я наверняка не выдержал бы и сцепился с ним. Лимит моего терпения уже кончился, я это чувствовал. Так что, считал я, мною был выбран самый оптимальный вариант. А они пусть идут себе в лес, девушки пусть слушают Мишкины истории, хохочут. Слава Богу, что меня там нет. А Ленка? С ней, после того что она не пошла со мной, я не смогу больше общаться. Это маленькое предательство с ее стороны. Ну и что, что нет лыжни? Вот прошел я – и появилась лыжня. Подумаешь, проблема. Нашла отговорку. Нет, «такой хоккей нам не нужен!» – вспомнил я любимую присказку Озерова с его же интонацией. – «Такие друзья мне не нужны».

И вдруг в тот самый момент, когда благородный гнев в моем сердце достиг, казалось, апогея и я решил с Ленкой вообще не разговаривать, а тут же, до обеда, уехать домой, не попрощавшись ни с кем, я вдруг услышал сзади звуки скользящих по моей лыжне лыж. Это была Лена.

– А чего ты пошла за мной? – удивленно остановился я.

– Как чего? – удивилась и Лена. – Что за вопрос?

– Значит, долго решалась? – язвительно спросил я, имея в виду, что прошло какое-то время прежде чем она меня догнала.

– У меня опять слетело крепление, – сказала Лена. – Миша неправильно закрепил. Я исправила. Давай, теперь я пойду первой, у меня все же есть опыт.

И она обошла меня.

– Не отставай! – и легко устремилась вперед.

Я пошел за ней по проложенной ею лыжне, и вся неприязнь, накрученная мною против Лены, стала постепенно исчезать. Ну в чем она, собственно виновата? Что Мишка сидел возле ее ног? Не могла же она дать ему по физиономии ботинком? И она говорила ему, что может сама исправить крепление, а он не отстал. Что ей оставалось делать? Дать лыжной палкой по башке? Было бы здорово, но никто бы это не одобрил, в том числе и я. Так что Ленка ни в чем не виновата, тем более, что не бросила меня одного в этом бескрайнем снежном просторе, самом настоящем «белом безмолвии».

И в самом деле, чем дальше мы с Леной углублялись в это заснеженное пространство, тем больше моя затея с этим марш-броском стала казаться мне все более идиотской. Надо же! Сколько еще пилить, а для чего? Это уже работа, а не удовольствие. Но видя, как Ленка увлеченно уходила все дальше вперед, я понял, что не смогу предложить ей повернуть назад. Это было бы нечестно и недостойно мужчины, считал я. Ведь она встала под мои знамена, поверила в провозглашенную мною идею, и остановить ее – значит, признать, что весь мой демарш был вызван мальчишеским фрондерством, элементарной обидой и мелким желанием поскандалить, а не какой-нибудь благородной идеей, вроде «проверка собственных сил в деле преодоления непредвиденных жизненных препятствий, борьба с природой» и т. д., то есть всей той белибердой, которая нам внушалась в те времена отовсюду. Я посчитал, что лучше пусть Ленка думает, что это проверка наших сил в борьбе с природой, чем мой дурной характер. Это просто и ясно, и если мы преодолеем эту бескрайнюю снежную целину – значит, мы победили! И потому я плелся за Ленкой, стараясь не отставать и мысленно говоря себе: – «Так тебе и надо!»

Пару раз Лена останавливалась, поджидая меня.

– Как ты? – спрашивала она, выпуская изо рта клубы пара.

– Нормально! – отвечал я, и Ленка, подбадривая меня, говорила:

– Уже видны строения в поселке. Немного осталось!

– Нет таких преград, которые бы не брал комсомол! – в тон ей отвечал я.

Почти у самого села она остановилась и сказала:

– Давай передохнем, чтоб войти в село бодрыми.

Я согласился, мы стояли рядом, и Лена прижалась ко мне:

– Хорошо как, а, Сережа?

– Ну! – протянул я, поддерживая ее.

– Хорошо, что мы пошли в эту сторону, – сказала Лена. – Получилось, как маленькое путешествие на край света.

Я опять хотел ответить односложно, что-то вроде моего предыдущего: «Ну!», но тут вдруг увидел совсем рядом ее счастливое лицо, ее губы, притянул к себе Ленку и поцеловал. Все же это – дорогой мне человек. И она это только что подтвердила. Не знаю, кому как, а мне ее поступок был дороже алмазов. Ведь она могла пойти с Мишкой и Верой и потом дожидаться меня вместе с ними в холле Дома отдыха, слушая Мишкину болтовню, и никаких претензий у меня быть к ней не могло. А пошла она за мной. И пошла потому, что просто не могла поступить иначе. Пошла, потому что она мой друг. А это многое значит. Я бы и сам так поступил, будь я на ее месте. А другого варианта я и представить себе не могу.

В селе оказалась чайная. Там были хорошие горячие пирожки с картошкой, капустой, мы с удовольствием поели их, попили чаю, разомлели от тепла и сытости и нас потянуло в сон. И мы даже слегка задремали, сидя за столом, а проснулся я от того, что мне показалось, что уже стало темно и я испугался: как мы в темноте будем возвращаться? Но, к счастью, за окном светило солнце. А испугался я потому, что в 1957 году, когда наш институт вывезли на целину, мы как-то в воскресный день пошли в соседний совхоз, километров за 20 от нашего – там жили ребята из Политехнического института. Пробыли у них весь день и под вечер двинули к себе в совхоз, зная, что в ночной степи можем ориентироваться на электрические огоньки нашего совхоза. Мы бодро шли на эти огоньки, и вдруг стало темно. Оказывается, мы забыли, что в 10 вечера в совхозе выключали электростанцию. Что делать? Идти наугад было опасно, можно запросто заблудиться, и потом нас будут искать с вертолетами. Мы заночевали в степи и только с восходом двинулись в путь. Вот так у меня сейчас сработало подсознание во сне.

Почувствовав мой взгляд, проснулась и Лена.

– Ну, по коням? – спросила она меня бодрым голосом.

Мы вышли из села и встали на свою лыжню. Теперь впереди был я. Лыжню нашу чуть приморозило и двигаться по ней было, как мне показалось, намного легче. Мы прошли приблизительно полпути, когда увидели двигавшуюся нам навстречу группу людей.

– Смотри! – первая заметила их Лена. – У нас оказались последователи.

Это была группа студентов из нашего Дома отдыха. Весело поприветствовав нас, уступившим им лыжню, они пронеслись дальше.

– Они даже не подозревают, что встретили первопроходцев, – сказал я.

Я все же испытал в этот момент что-то вроде гордости, что мы проложили этот путь. А еще минут через десять нам навстречу попалась одна молодая парочка – они шли хорошим спортивным шагом и не потратили время на обмен приветствиями с нами, очевидно, чтобы не сбиться с ритма. Еще одна парочка, обходя нашу лыжню, крикнула нам:

– Что там интересного?

И Лена прокричала им вдогонку:

– Горячие пирожки с капустой и картошкой!

И пока мы дошли до нашего дома отдыха нам повстречалось на лыжне еще человек десять, не меньше.

Мы собрали наши вещи и уехали до обеда из Дома отдыха. Уехали по-английски, не прощаясь.

Декабрь, 2010 г.