Текст книги "Голому рубашка. Истории о кино и для кино"

Автор книги: Анатолий Эйрамджан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 36 страниц)

– Открывай, негодяй! Хуже будет! Сейчас вызову милицию!

Роберт и его девушка по-солдатски быстро оделись, и так как к тому времени крики раздавались с угрозами как на русском, так и на азербайджанском языках, Роберт принял такое решение:

– Ты встань возле дверей, когда дверь откроется, она тебя прикроет, я завлеку всех в квартиру, а ты убегай… За меня не беспокойся.

Так и сделали. Роберт открыл дверь, разъяренная теща Триффеля и ее подруга-соседка, как из пращи, влетели в квартиру и погнались за Робертом. Роберт говорит:

– Я сделал два круга вокруг стола, и обе они бежали за мной, в гневе не сообразили даже окружить меня. И тут со двора раздался женский крик: «Гадын гедти!» («Женщина ушла!».)

После этого я остановился и сдался на милость победителей. Теща Триффеля вцепилась в меня, чуть не разорвала на мне рубаху:

– Что ты делаешь, негодяй, в моей квартире?

– Я работаю над диссертацией, Наиля-ханум, – ответил Роберт и даже назвал тещу Триффеля по имени.

– А другого места не нашел? – чуть успокоившись, но все же с вызовом спросила Наиля-ханум, тем более, что соседка уже осмотрела квартиру и сказала, что Триффеля здесь нет.

– А где Триффель? – спросила у Роберта теща Триффеля.

– Как где? – удивился Роберт. – На работе. Можете позвонить ему, – показал он на телефон.

Одной подобной истории мне хватило бы, чтобы месяца два-три избегать встреч со своей любовницей на чужих квартирах, а Роберту хоть бы хны – сделал дубликат ключа от квартиры чемпиона республики по тройному прыжку, с которым он даже не был знаком. Ключ попал к нему через третьи руки и пока тот был на сборах, водил в его квартиру свою любовницу, убедив ее, что на этой хате она может чувствовать себя абсолютно спокойно. Представляете, какой риск? А если б этот чемпион неожиданно вернулся домой и решил бы, что в его квартире воры? А он был парень крепкий, накачанный, я видел его по телевизору! Да у меня в таких условиях даже с Мэрилин Монро ничего бы не получилось! А Роберт, по-моему, до сих пор не угомонился. Вот вдруг сейчас с этой Лисой попал в какую-нибудь историю?

И только я так подумал, смотрю въезжает во двор красавец «Линкольн Таун-кар» вишневого цвета с кожаным верхом. Когда Роберт вышел из машины, я уже стоял рядом.

– Мишка, какой ты молодец, что нашел меня! – обнял меня Роберт. – Я потом сообразил, что координатами мы ведь не обменялись. Попросил Лису передать мой номер Кэрол на случай, если ты оставил ей свой телефон или взял ее.

– Я подумал о таком варианте! – сказал я. ~ И взял номер Кэрол. Но видишь, нашел тебя по телефонной книге. Весь вечер звонил, ты не отвечал, видно, очень увлечен был этой Лизой.

– Да я ее не сюда повез! – сказал Роберт и повел меня к лестнице. – Сейчас увидишь мою берлогу, поймешь, что порядочная американка там ни за что не отдастся. Я отвез ее в шикарную хату на океане – «Оушен-2», знаешь?

– Конечно, там все хаты на уровне миллиона, плюс-минус.

– Вот, я ведь сейчас риэлтор, у меня ключи от многих хат на руках, вот туда я и повез Лизку.

– Ну и как, успешно?

Мы подошли к лестнице, и Роберт остановился, как мне показалось, передохнуть.

– Что тебе сказать, Мишик! Это называется: «Кадришь как волк, трахаешь, как воробей!». Теперь только так. И то, раз на раз не приходится. Иногда и как воробей не получается. Я не говорю уже про секс в машине или на лоне природы, в подъезде или, например, в кустах, когда вокруг ходят люди. То, что было моим фирменным знаком, – это уже за пределом моих теперешних возможностей, говорю тебе как другу. Об этом я забыл несколько лет назад. Но даже в нормальных условиях теперь не всегда получается, например, кто-то позвонил в дверь, случайно, или телефонный звонок на мобильник, если забыл его выключить – все, капец! Твердое полшестого и никакая виагра здесь не поможет.

– А Лиса кричала? – спросил я.

– Что ты? От чего кричать? – всплеснул руками Роберт. – От соприкосновения с кошачьим хвостиком? И потом, американки, по-моему, вообще не кричат. Хотя, может, с другими и кричат, но со мной такого не было…

– Значит, они тебе должны нравиться? – спросил я. – Раз не кричат.

– Теперь все оценивается по-другому, – Роберт взялся за перила лестницы, и не просто положил руку, а крепко обхватил. – Лучше пусть наши орут, чем эти молчат. Поверь, Мишик, лучше наших женщин в мире нет. И кричат они, я теперь понял, от избытка чувств.

– Это верно, – согласился я. – Равных нашим женщинам здесь нет.

– А кадрим мы всю жизнь, знаешь, почему? Почему не можем на одной остановиться?

– Ну, такие мы по натуре, – сказал я.

– Нет, Мишик! Мы не можем успокоиться потому, что такая в нас заложена программа, как в компьютер. По замыслу Создателя такие перспективные особи, как мы, должны были оплодотворить как можно больше женщин! Чтоб не уменьшался генофонд и одновременно улучшался бы. Гениально, как и все остальное в природе! А вот все наши беды и радости именно от этого!

– Но мы ведь и не так много наплодили детей! – сказал я. – Я – одного, ты – двух.

– Совершенно верно, дорогой! Но, я думаю, Создатель имел в виду такую погрешность, он ведь мыслит масштабно, в принципе, все у него верно, а мы как бы некоторая инверсия, легкий брачок в этом смысле. Я только недавно вдруг это понял.

Роберт всегда любил пофилософствовать, и потому такую примитивную оценку прожитой нами жизни я воспринял, как очередную его попытку проникнуть в тайны построения мира. Их у него было много. Ученый, ничего не поделаешь. А меня интересовали земные вопросы. В этот момент мы стали подниматься по лестнице, и я заметил, что Роберт крепко держится за перила и еще опирается на мою руку, и нога его, правая, сгибается в коленке с трудом.

– А что у тебя с ногой? – спросил я.

– Как будто бы только с ногой! – усмехнулся Роберт. – Знаешь, есть армянская присказка. У верблюда спросили: «Почему у тебя шея кривая?». Верблюд грустно усмехнулся и говорит: «Э, а что у меня прямое?». Так и я. Операция на открытом сердце – пять шунтов, это в Канаде, потом здесь – операция на сонной артерии. Честно скажу, Миша, я думал уже все, конец, эту операцию не перенесу.

Роберт еще раз остановился на лестнице передохнуть, так как с ногой у него в самом деле что-то было не в порядке. К тому же он увлеченно рассказывал, говорил, а это в нашем возрасте дополнительная нагрузка.

– По прямой иду нормально, а вот наверх… Извини, я все о себе. Как ты, Мишка? Дорогой, как я рад, что мы встретились!

– Как я? – пожал я плечами. – Болезней, сам понимаешь, хватает. У меня диабет, колюсь каждый день инсулином. Камни в почках – это полный кошмар, когда они выходят! И еще по мелочам, писмейкер мне поставили от аритмии. Живу в доме для пенсионеров.

– Я тоже подал туда заявление – если дадут хату – брошу риэлторство, тем более, сам понимаешь, какие там сейчас дела в кризис. Пошли, – мы стали опять подниматься. – А поднимаешься по ступенькам ты хорошо! – отметил Роберт.

– Зато спускаюсь с трудом, – сказал я. – Артрит.

– А я, старик, спускаюсь нормально, – сказал Роберт и рассмеялся. – Это как в том анекдоте, знаешь? Один говорит: «Я уже два года, как импотент». А второй ему отвечает: «А я, тьфу, тьфу, всего полгода!».

– А серьгу зачем вставил в ухо? – спросил я, когда Роберт отпирал квартиру.

– Как будто не знаешь! – рассмеялся Роберт. – Всю жизнь я живу для них – для этих прекрасных созданий, которых подарил нам Господь Бог в усладу. И что, ради них я не могу проколоть себе ухо на старости лет?

– Я так и понял, Робик, не обижайся.

– У меня есть вино «Мадрасали», настоящее, мне один бакинец из Нью-Йорка прислал с оказией несколько бутылок. Ведь первый раз в жизни я заторчал от вина так, что ничего не помнил, и это было вино «Мадрасали». С Мэлсиком Степановым выпили целый трехлитровый баллон и отключились оба.

– Мэлсик умер! – сказал я.

– Что ты говоришь?! – вскрикнул Роберт, хотя к смертям ровесников мы уже, к сожалению, привыкли.

– И Славик Михайлов умер, – сказал я.

– Про Славика я знаю.

– А про Ярика Киясбейли знаешь? – спросил я.

– Что? И Ярик?

– Да. Он повез жену в Польшу, потому что в Баку прошел слух, что армянок, жен азербайджанцев, будут менять на пленных в Карабахе. И он повез на машине (в бакинском аэропорту по паспорту с армянской фамилией ее бы не выпустили) жену в Польшу – там его дочь замужем за поляком – столько границ пересек, столько потратил нервов, денег, что в итоге сердце Ярика не выдержало.

– Бедный Ярик, – вздохнул Роберт. – Извини, тут без каламбура. Отличный был парень. Ладно, хватит о грустном, – сказал Роберт, когда мы вошли к нему в квартиру. – Видишь, по американским меркам – квартира люмпена. А вот если б имел я в Баку в 18 лет такую хату, а Миш, представляешь, что бы мы там делали все, и ты в первую очередь!

– Э, что теперь говорить, – сказал я. – Теперь, когда вспоминаю, лучшего времени в нашей жизни, мне кажется, не было. Лучше того, что мы прожили в Баку. До женитьбы, – уточнил я.

– Это ты прав. Кстати, где сейчас Амалия? Вышла замуж?

– Она в Ростове вместе с моим сыном живет. Нянчит внучку. Я их звал сюда – не хотят ехать, у Виктора там свой бизнес, успешный, говорит. Ну, дай Бог! А твои дети как?

– Ну, Луизка сумасшедшая была, ты знаешь, к пацану так и не подпустила меня. Живут, я знаю, они в Краснодаре. Больше ничего не слышал. А сын от Тамарки закончил институт. Но сейчас не может найти работу. Зову сюда, но тоже не хочет ехать, возможно, Тамарка тормозит. Не знаю.

Роберт открыл бутылку «Мадрасали», разлил по бокалам и сказал:

– Понимаешь, старик, сейчас наша жизнь на том этапе, когда надо быть готовым ко всему. Потому что мы идем на снижение. Знаешь, стюардессы говорят: «Просьба пристегнуть ремни и воздержаться от курения». Вот мы уже давно не курим, а сейчас должны пристегнуть ремни и не рыпаться… Ждать посадки.

– Что-то очень грустно, – покачал я головой.

– Вот и я так считаю, – сказал Роберт. – Нет такой силы, кроме той, что ходит с косой, которая заставит нас уже сейчас не рыпаться. И мы с тобой еще погужуем на пару, что скажешь, Мишик-джан? Ведь по тому, как ты сегодня принимал при бабах свои коронные позы красавца-мужчины, я понял, что есть еще порох в пороховницах, скажи?

– Я, честно говоря, до тебя уже эту Лизу кадрил, – признался я. – Так, чисто взглядами перебрасывались. На большее я не рассчитывал без языка.

– Сказал бы мне – я бы ее тебе уступил! – искренне сказал Роберт.

– И что ты бы смог с этой Кэрол? – рассмеялся я. – Она наша ровесница, если не старше!

– Нет, с ровесницами я давно уже не могу, ты знаешь. А эта Лиза еще ничего, я тебе скажу. И грудь совсем не старушечья, все нормально у нее, глаз у тебя ватерпас, раз ты ее визуально уже начал кадрить.

– Ко мне ходит одна баба раз в неделю, армянка, она из Кировабада, живет здесь с матерью. Ей 45 лет, но в полном порядке.

– Да» 45 лет – молодка! – рассмеялся Роберт. – Можно тебе только позавидовать!

– Но, знаешь, иногда у меня с ней не получается. Как начнет она о болезнях своей матери рассказывать – у нее есть такой пунктик – все! У меня все вырубается.

– О чем я тебе говорил! Даже простой телефонный звонок может все дело испортить. Нет мира под оливами! – поднял бокал Роберт. – Помнишь, послевоенный фильм был с таким названием?

– С Рафом Валлоне, – кивнул я.

– Вот давай этим маленьким бокалом и с большим чувством выпьем за то, чтобы у нас в нужный момент всегда было бы все в порядке – ноги не хромали бы, давление не зашкаливало бы, а все что должно стоять, – стояло. Пусть не без десяти шесть, это время мы оставим детям XXI века, а я согласен и на без двадцати, как считаешь, Мишик? Нормально ведь в нашем возрасте без двадцати?

– Очень даже неплохо, – согласился я.

– А для этого надо, чтобы нам попадались такие бабы, чтобы мы загорались, несмотря на свои инфаркты, диабеты и прочие склерозы. Что скажешь?

– Я – за! – поднял я свой бокал.

– За прекрасных дам! – сказал Роберт.

Мы чокнулись с ним. И выпили.

– Ну, почувствовал вкус молодости? – спросил Роберт, наливая по второму разу.

– Да, это настоящее «Мадрасали», – отметил я, смакуя послевкусие.

– Завтра обязательно пойдем опять на Ватервей, – сказал Роберт. – Там будет петь Бенджи, соберется много народу. Здесь ведь все фраера, никто не кадрит в таких местах, это у них не принято. Ну и очень хорошо! А мы зато в лукошко, я думаю, кое-что насобираем!

– Я тебе в этом деле – плохой напарник, – вздохнул я.

– Будешь «держать дам». Этого достаточно. Следы былого горского красавца еще налицо. Недаром к тебе тянется 45-летняя.

– Армянка, не американка, – уточнил я.

– Теперь будут и американки, – уверенно сказал Роберт. – Пароль не забыл?

– Ты что! – усмехнулся я.

Нашим любимым музыкантом всегда был Гленн Миллер, и когда мы услышали в исполнении его оркестра пьесу «Каламазу» (интересное слово, а что оно значит, честное слово, я до сих пор не знаю), то мы взяли это слово своим паролем, когда что-нибудь затевали. Кто-нибудь начинал петь: «Зу-зу-зу-зу!». И мы все хором заканчивали: «Ка-ла-ма-зу!». И поэтому сейчас, когда Роберт запел: «Зу-зу-зу-зу!», – я ответил:

– Ка-ла-ма-зу!

– Молодец! – сказал Роберт. – Я знал, что ты помнишь. Ухо продырявим тебе?

– Ни за что! – твердо сказал я.

– И правильно, – согласился Роберт. – А то примут за двух дряхлых педиков, и никто с нами даже разговаривать не станет. Ну, за что пьем? – спросил Роберт.

– За наше здоровье, – предложил я.

– Нет, Мишка, забудь о здоровье. Только за прекрасных дам! – сказал Роберт и чокнулся со мной.

– Да, за прекрасных дам! – согласился я, выпил и вдруг почувствовал, что ни о какой посадке не может быть речи. Только полет. И с Робертом он у нас только начинается.

Август, 2009 г. Майами

БОЖИЙ ОДУВАНЧИК

После того как я окончил в Москве Губкинский институт, меня по распределению направили в родной Баку в институт «Гипроазнефть» старшим инженером с окладом 100 рублей. Хотя жил я с родителями, но на эти деньги особенно не разгуляешься. Хорошо, друзья пристроили меня в один подпольный цех, который выпускал водолазки, шариковые ручки с раздевающимися красотками, брелки с портретами Муслима Магомаева, женские нейлоновые комбинации и многое другое.

В этом цеху я должен был осуществлять, как бы теперь сказали, связи с общественностью. То есть разные мелкие поручения, вроде подношений подарков нужным людям, получение справок, разрешений, ведение предварительных переговоров и тому подобное. И надо было при этом выглядеть достойно и интеллигентно, чтобы представляемый мною этот подпольный цех также выглядел бы вполне приличным предприятием. И платили мне за это в три раза больше, чем в моем проектном институте. Надо ли говорить, что я по первому же зову бросался выполнять данное мне цеховым начальством задание.

Однажды мне поручили пойти к главному санитарному врачу города и получить разрешение на выпуск пластмассовых хлебниц, техническую документацию на которые нам уже прислали из Польши. Дождавшись своей очереди, захожу в кабинет к главному санитарному врачу и вижу, что за столом сидит мой московский знакомый Эльдар, – сталкивались с ним в актерской общаге на Трифоновской. Он отлично играл на гитаре и пел, все собирались в комнате у его подружки Тани, иногда засиживались до утра. Как земляки, мы с симпатией относились друг другу, не больше. Поводов для дополнительных контактов не было.

– Привет! – удивился я. – Неужели ты – главврач?

– Как видишь, – сказал Эльдар.

– Ничего себе! – обрадовался я. – Надеюсь, теперь моя задача решится легко?

– А что у тебя? – спросил Эльдар.

– Пластмассовая хлебница – нужно разрешение на выпуск.

– Бабки принес? – спросил Эльдар.

– Конечно.

– Сколько?

– Триста, – сказал я, хотя мне выделили пятьсот.

– Маловато, но сойдет. Давай бумаги.

Я дал, и Эльдар, не глядя, подмахнул.

– Пошли, отметим встречу, – сказал он, положив триста рублей в карман пиджака. – Я угощаю.

– Что, прямо сейчас? – удивился я, увидев, что он встал.

– А чего тянуть, – сказал Эльдар, нажал кнопку селектора и сказал секретарше. – Прием окончен, меня вызывают в министерство.

…Мы отлично с ним погужевались сначала в «Интуристе», потом в «Дружбе», а потом поехали в Новханы. Эльдар там знал подпольную ханушку, где для нас сделали джиз-быз и потрясающие кутабы. Вот вспомнил, даже слюнки потекли. Триста рублей Эльдара улетели еще в городе, а после Новханов от моих двухсот остались только деньги на такси. И к тому же где-то я потерял подписанную Эльдаром бумагу – разрешение на выпуск хлебниц. На следующий день позвонил Эльдару.

– Какие проблемы? Подпишу в любой момент. Приезжай.

– Я сейчас на работе.

– Где, в цеху?

– Нет, в «Гипроазнефти». Вчера соскочил, а сегодня придется сидеть.

– Давай после работы я за тобой заеду – поедем к моим друзьям, посидим в хорошей компании. Идет?

Эльдар подъехал к институту на служебной «Волге», захватил меня, по дороге мы заскочили в магазин, взяли коньяк, шоколад.

– А кадры там будут? – спросил я.

– Будут, – сказал Эльдар, – но не думаю, что свободные. Это тебе не Москва! Кстати, как у тебя с Ленкой?

– Перезваниваемся иногда. Но, чтоб ты знал, она ведь там у меня не единственная была…

– Хорошая чувиха, – сказал Эльдар.

– Ну и твоя Наташка не хуже.

– А Наташка мне изменила, – сказал Эльдар. – Со своим же сокурсником, с актерского. Только с последнего курса. Я случайно узнал. Я ведь к ней очень серьезно относился…

– Ну, ты ведь там почти жил, в их общаге, насколько я знаю. Ленка говорила.

– Не мог без нее. Поэтому. Мне ведь было где жить – у брата шикарная квартира на проспекте Вернадского. А их комендант ночью облавы устраивал, пару раз я висел под окнами на водосточной трубе. Это на четвертом этаже. Сейчас как вспомню – ноги ватными становятся, представляешь? Я ведь с детства высоты боюсь.

– Ну и как теперь? В смысле Наташки, успокоился?

– Как сказать? – пожал плечами Эльдар. – Осадок все равно остался, противный. Я ведь поэтому и в Баку вернулся, чтоб от нее подальше быть. Меня брат хотел в своей клинике оставить после института.

– Клин вышибают клином, – сказал я. – Надо тебе найти новую Наташку.

– Нет, лучше не надо, – сказал Эльдар. – Так спокойнее.

В тот вечер у его друзей мы неплохо посидели, и Эльдар почти весь вечер пел. Я до него не любил комсомольские или блатные песни под гитару у костра или в поездах; мне, любителю джаза, это казалось абсолютно неинтересным, а в песни Эльдара я просто влюбился. Еще тогда, в общаге. Наверное из-за манеры исполнения – вроде бы абсолютно индифферентной, слова он выбрасывал как бы нехотя, без нажима и голос у него был высокий и чуть-чуть хрипловатый. Пел он песни Визбора, Галича, Клячкина и, конечно, Окуджавы и Высоцкого. Я до Эльдара слушал песни Высоцкого так, вполуха, воспринимал только мелодию и хриплый голос. А после того, как услышал в его исполнении «У вина достоинства, говорят, целебные» – уже стал слушать внимательно записи Высоцкого. Эльдар еще пел «Пасхальную», очень смешную, до сих пор не знаю автора:

Все красят яйца, кто в синий, кто в зеленый!

Свои я крашу только в красный цвет. И вот несу их в церковь как знамена, Как символ наших доблестных побед!

За такую песню в те времена можно было и схлопотать, а Эльдар пел ее, я уверен, не думая о возможных последствиях. Так же беззаботно он пел один из шлягеров Магомаева, подменив слова:

Я схватил ее за сиськи,

Я тащу ее в кусты,

Ведь нельзя же на дороге

Королеву красоты!

Сейчас я слушал его, можно сказать, в филармоническом исполнении, сидя в мягком кресле, попивая коньяк. Кадров свободных там не было – сидели друзья Эльдара со своими женами или девушками. И потому весь мой интерес сосредоточился на песнях Эльдара. И я имел возможность снова убедиться, что Эльдар – явно большой талант, самородок.

Везде, где бывал теперь Эльдар, старался быть и я. Кроме того, я водил Эльдара и по своим знакомым, и везде он имел успех. А на моем дне рождения, который я отмечал у себя дома, случился один инцидент, который немного подпортил мое отношения к Эльдару. Когда гости уже расходились, один из моих друзей, Ярик, отозвал меня в сторону и сказал:

– Извини, Сережа, я не могу тебе этого не сказать. Эльдар взял у тебя томик Ильфа и Петрова и спрятал за пояс. На спине.

Я поблагодарил Ярика, подошел к Эльдару и обнял его:

– Спасибо, дорогой, что пришел сегодня! Что это у тебя? – похлопал я его по спине и вытащил у него из-за пояса книгу.

– Прости, старик, это мой любимый третий том. Не удержался.

– А мой что, не любимый? – обиженно сказал я. – Так у меня дома никто не поступает, учти.

– Прости, – виновато сказал Эльдар. – Бес попутал.

Мне его стало жалко, вроде как опозорил при гостях.

– Когда твой день рождения? Я к этому времени достану и подарю тебе все пять томов. Идет?

На его день рождения я пришел с пятитомником Ильфа и Петрова, и то, что произошло у Эльдара в конце вечера, полностью реабилитировало его в моих глазах.

Друзья у него были бомондные, все дети известных родителей. Да и у самого Эльдара отец был академиком, а мать – доктором медицинских наук. Я в такой компании был впервые, с интересом прислушивался к их разговорам, шуточкам, а в середине вечера даже от души посмеялся, когда в дверях появился вратарь «Нефтяника» Вячеслав Шехов и кто-то из гостей, спародировав футбольного комментатора, выкрикнул по-азербайджански: «Узагдан вуруб, амма Шехов ериндади!» («Удар издали, но Шехов на месте».) Все радостно приветствовали Шехова, он был из их компании. А в конце вечера гости стали расходиться, и, оказывается, каждый прихватывал какой-нибудь из подарков, что лежали в прихожей на столике. Я уходил одним из последних и был свидетелем, когда Эльдар обнаружил исчезновение подарков.

– Смотри, одна зажигалка осталась, видно, не заметили! – взял он со столика американскую зажигалку. (Пятитомник Ильфа и Петрова он сразу же положил в книжный шкаф, и это спасло мой подарок.) – Хотя, наверное, она осталась потому, что один человек ничего не взял. И я знаю кто! Это – Вика Финкельштейн! Он – порядочный парень. Точно! – радостно закончил он. – И ты ничего не взял! – Эльдар совсем не был огорчен. – Вот пусть Вика доедет домой, я позвоню ему, ты убедишься, что я точно все вычислил!

Ну разве мог я после этого обижаться на него за тот случай на моем дне рождения?

Так вот, однажды я говорю Эльдару:

– Я еду на три дня в Гурьев к товарищу, Аркадию, он там работает в нефтеразведке. Большой начальник. Говорит, красотища кругом, Урал течет под домом, рыбы полно…

– А мне можно с тобой? – вдруг говорит Эльдар.

– Ты шутишь? – не поверил я.

– Нет, без шуток, – серьезно говорит Эльдар.

– А твоя работа? Даже с субботой-воскресеньем два рабочих дня потеряем.

– Да пропади она пропадом! Хоть на десять дней. Думаешь, приятно каждый день ворованные бабки брать? С удовольствием уеду…

Тут я понял, что он не шутит. И мы поехали.

Мать Аркадия передала со мной сыну шерстяное одеяло, потому что переживала, что там он спит под байковым. Одеяло легкое, но объемное, потому что баранью шерсть у нас взбивают кизиловой палкой, чтоб она стала воздушной. Потому и объем. А Эльдар взял с собой деревянный бочонок с коньяком.

– Один клиент преподнес в знак благодарности. Пригодится там, как считаешь?

В Гурьеве в аэропорту нас встретил не Аркадий, а его заместитель Дима.

– Аркадий сейчас на фонтане, у нас в связи я этим фонтаном та еще запарка. Просил извинить. Отвезу вас к нему домой, отдохнете, а к вечеру и Аркадий приедет.

Дима уложил наши сумки, бочонок и одеяло в багажник «Волги».

– Ну, вы, я вижу, с самым необходимым, – отметил он. – И гитара в самый раз, – осторожно уложил он на одеяло гитару Эльдара.

Дом Аркадия в самом деле был почти что над самым Уралом. Крепкий такой деревенский дом, с антенной телевизионной, с колонкой-душевой в ванной. Комнат пять-шесть, уже не помню.

– Ну, дорогие гости, располагайтесь как у себя дома, – помог занести в дом наши вещи Дима. – Да, если есть желание, у нас для гостей секс-сюрприз, – открыл он дверь в одну из комнат. – Божий Одуванчик, наша гордость, – сказал он, больше обращаясь к девушке, которая лежала на тахте и читала книгу. – Это – гости Аркадия, – представил он нас. – Прошу любить и жаловать.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровались мы с Эльдаром.

Девушка улыбнулась, ответила на наше приветствие, и мы вышли из комнаты.

– А почему она «секс-сюрприз»? – спросил Эльдар.

– Потому что безотказный человек. Живет у нас уже больше месяца – все довольны. Так что если будет желание – Божий Одуванчик к вашим услугам.

– А имя у нее есть? – спросил я.

– Есть, но я не помню, – сказал Дима. – Все зовем ее Божий Одуванчик, она привыкла. Ну, желаю хорошего отдыха. До вечера.

И Дима уехал.

– Начало неплохое, – сказал я Эльдару. – Что скажешь?

– Ты про Божий Одуванчик? – спросил Эльдар.

– Конечно, – сказал я. – Меня так еще нигде не встречали. И к тому же она в порядке, ты заметил?

– Да, симпатичная, – согласился Эльдар.

– Предоставляю тебе право первой ночи, – сказал я.

– Нет, ты что! – отмахнулся Эльдар. – Я так не могу.

– Как так? На раз? – уточнил я.

– Да, – сказал Эльдар. – Мы ведь не собаки. Подбежал, обнюхал и вперед!

– Ну, не скажи. В этом есть свой кайф, – с чувством сказал я. Когда сходу, не познакомившись, не выпив на брудершафт, не зная имени, начинаешь стягивать с себя и с нее одежды… В этом есть что-то экстремальное. Такой спонтанный секс…

– Это не для меня, – сказал Эльдар. – Мне нужен внутренний контакт с человеком, должны появиться хотя бы элементарные чувства… Я старомоден, прости.

– Ладно, тогда я пойду. С вашего позволения, – церемонно раскланялся я и пошел в комнату к Божьему Одуванчику.

– Привет еще раз! – сказал я, войдя в комнату. – Как тебя зовут?

– Оля, – сказала она и отложила книжку.

– А меня Сергей, – сказал я. – Ты готова?

– Да, – сказала она, встала с тахты и стала снимать с себя кофту.

Фигурка у нее оказалось хорошей, да и лицо было довольно милое.

– Тогда начнем! – сказал я, быстро скинул с себя одежду и притянул ее к себе. Она прижалась ко мне так, как будто была давней моей любовницей.

…Когда я вышел от Божьего Одуванчика, в гостевой комнате за столом сидел какой-то дядька и вел степенный разговор с Эльдаром.

– Здравствуйте, – поздоровался я.

Дядька привстал со стула, угодливо, как мне показалось, поздоровался со мной, а Эльдар, подмигнув одним глазом, чтобы дядька этого не увидел, сказал мне:

– Это сосед Аркадия. Пришел засвидетельствовать нам свое почтение. Я говорю, что мы очень рады, но жутко устали с дороги и сейчас будем спать.

– Да, в самом деле с четырех утра на ногах, – сказал я. – Приходите, когда Аркадий будет дома. И мы будем в состоянии с вами поговорить. Всего хорошего, – и я выпроводил соседа за дверь.

– Все это время он мне мозги парил, – сказал Эльдар. – Увидел наш бочонок, теперь не отвяжется, вот увидишь.

– Ладно, черт с ним! – сказал я. – Поверь, Эльдар, обалденная баба этот Божий Одуванчик. Давай, оставляй свои принципы и вперед. Презерватив я тебе выдам.

– Какой презерватив! – отмахнулся Эльдар. – Я же сказал – это не по мне. Я не могу без прелюдии, без взаимного влечения…

– Пойми, Эльдар, в этом есть своя прелесть! Свой смак! Ты должен представить себя ковбоем, готовым в любую секунду выстрелить с бедра! Из кольта! На малейший шорох в кустах чаппараля! – старался я его раззадорить.

– А что мне стрелять по кустам, когда я не знаю, кто там? – резонно возразил Эльдар.

– Ладно. Тогда позволь мне рассказать случай из моей практики на подобную тему, – сказал я, приступая по необходимости к ликбезу. – Однажды захожу я к своему другу, он живет рядом с кинотеатром «Прогресс» в Москве, открывает он мне дверь и говорит: «В спальне у меня потрясающая баба. Она ждет тебя. А я пока кофе приготовлю». Заметь, я не пристаю к нему с вопросами вроде, кто она, откуда и т. д. Я сразу захожу в спальню и вижу обнаженную розовощекую китаянку, сидящую в позе лотоса. Я тут же скидываю с себя на пол пиджак и иду к китаянке, не обращая внимания на ее дежурные слова вроде, а кто вы такой, где Юра и тому подобное. Я даже не дал ей договорить, потому что налетел на нее как молодой барс на трепетную газель.

– Какой-то удивительный случай. И почему вдруг китаянка? – в словах Эльдара я почувствовал легкое сомнение в правдивости своего рассказа.

– Потому что она была ассистенткой в атракционе у КИО, их было две сестры, двойняшки-китаянки. Она жила неделю у друга Юры, наскучила, видно, ему, и тот переслал ее Юрке. У Юрки она задержалась на месяц. Я еще несколько раз приходил к нему из-за нее. Видишь, почти такой же случай, как с Божьим Одуванчиком – живет, как сказал Дима, здесь уже месяц. Иди, попробуй.

– Нет, – покачал головой Эльдар. – Я знаю себя.

– Ничего мы о себе не знаем, поверь, – не отставал я. – И узнать можем совершенно неожиданно, если вдруг сложатся определенные обстоятельства. Слушай меня, – я решил сразить его еще одной правдивой историей. – Однажды я закадрил в Москве на улице девчонку из текстильного. Пошли посидели в «Ладе» на Пушкинской, выпили там по два коктейля, не больше, и вышли на Страстной бульвар прогуляться. Ну, первая встреча, знаем друг друга не больше часа, но я улучил момент и поцеловал ее на тихой аллее. И она вдруг мне говорит: «Хочу тебя». Я говорю: «Поехали ко мне». А она знаешь что говорит? – сделал я паузу.

– Нет, – сказал Эльдар, явно заинтересованно. – Что?

– Она говорит: «Давай здесь!». Представляешь? Пушкинская площадь рядом, только-только стемнело, по бульвару в обе стороны троллейбусы проносятся, 15-й и 31-й номера, по дорожкам люди ходят, некоторые собак выгуливают. К тому же была осень, холодновато немного.

– Ну и что ты? – заулыбался Эльдар. – Шарахнул из кольта?

– Да, представь себе! – сказал я. – Никогда в жизни я не подумал бы, что способен на такое! Отвел ее к трансформаторной будке, там вроде поспокойней было – люди с бульвара не могли видеть нас. Но зато из окон проезжающих троллейбусов все головы поворачивались сразу в нашу сторону. Не могли люди понять, видно, что там происходит – то ли драка, то ли спортсмены тренируются. То, что происходило на самом деле, я уверен, никому не могло прийти в голову в те социалистические времена.

– И ты хочешь, чтобы я повторил этот цирковой трюк? – рассмеялся Эльдар.

– Нет, такой трюк и я не знаю, смогу ли повторить еще когда-нибудь. То была спонтанная реакция на слова девушки. Отказаться было бы равносильно поражению. А у тебя задача простая – войти в клетку к кролику и поиграть с ним немножко. Чувствуешь разницу?

– Нет, не чувствую. Для меня это то же самое, что для тебя твоя история на Страстном бульваре. С той лишь разницей, что я бежал бы оттуда быстрее лани, – сказал Эльдар уверенно. – Одного я не понимаю, как этот Божии Одуванчик может отдаваться по первому требованию незнакомым людям?