Текст книги "Голому рубашка. Истории о кино и для кино"

Автор книги: Анатолий Эйрамджан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 36 страниц)

НЕЛЕГАЛЬНАЯ ВСТРЕЧА НОВОГО ГОДА

Я, моя жена Оксана и директор нашей студии Владимир Соколов приехали в Дубай (ОАЭ) в конце декабря 1996 года, чтобы подготовиться к съемкам фильма «Импотент». Второго января в Дубай должны были прилететь актеры Михаил Державин, Наталья Селезнева, Владимир Грамматиков и остальные члены съемочной группы. Занятые организационными вопросами, мы как-то позабыли, что на носу Новый год, и спохватились только часов в 10 вечера. Где встретить Новый год? В номере отеля? Ведь известно, что как встретишь Новый год, так и весь год пройдет. Нет, надо в ресторане – с музыкой, с восточным колоритом, и хорошо бы посмотреть шоу с настоящим танцем живота. С этим настроем мы отправились в ближайший приличный ресторан и узнали, что никакого новогоднего шоу сегодня вечером там нет, спиртные напитки запрещены и вообще Новый год у мусульман совсем в другое время. Так что сегодня – не их праздник.

Надо найти европейское заведение, решили мы, и направились к многоэтажному отелю. Там узнали почти то же самое, с той только разницей, что поужинать без спиртного у них можно.

– Поужинать мы можем и у себя в номере, – усмехнулся наш директор.

– Не может быть, чтобы такое событие нельзя было отметить в этом современном городе! – сказал я. – Надо искать!

Оказалось, я был неправ. Везде нас ждала неудача: по случаю Нового года никаких шоу и банкетов с выпивкой нигде не было, можно было просто поужинать, даже под музыку. А не выпить традиционный бокал шампанского – какой же тогда Новый год?

Жизнь в Дубае замирает где-то после двух часов ночи, и потому в это предновогоднее время улицы были заполнены шумной толпой; в скверах молодежь играла в бадминтон, уличные едальни и магазины бурлили в обычном режиме, но никакого, привычного для нас предновогоднего ажиотажа не наблюдалось. Становилось ясно, что Новый год, а уже было без 20 минут двенадцать, мы по всей вероятности встретим на улице (даже в отель мы не успеем доехать.) И, несмотря на то, что у директора в портфеле была бутылка «Советского шампанского», не сможем распить ее – за это здесь положена тюрьма. Это мы знали точно. Полицейский-араб нам рассказывал, что в тюрьмах у них полно наших туристов, которые, распив в номере водку выходили на улицы, горланя «Подмосковные вечера», «Калина красная», и тут же получали срок – месяц тюрьмы по лунному календарю. Как нам объяснил все тот же полицейский, это чуть меньше обычного месяца, но для нас было достаточно одного слова «тюрьма», чтобы забыть о своей бутылке шампанского.

И когда мы уже почти смирились, что Новый год мы встретим, блуждая по улицам Дубая, вдруг Оксана показала на стеклянное здание, очень напоминающее московские стекляшки-забегаловки. Это уже был добрый знак. К тому же через стекла мы разглядели лица, явно вписывающиеся в эту почти московскую архитектуру, – там сидели наши. Мы тут же бросились к зданию и чуть замешкались, не зная где вход в него. Тут же все физиономии за столом в окне повернулись в нашу сторону и, моментально распознав в нас своих, стали энергичными жестами указывать, где вход в это заведение. Уже было без пяти двенадцать, когда мы влетели в зал.

Что нам сразу бросилось в глаза и запомнилось на всю жизнь. Люди, сидевшие за длинным накрытым столом, все как один держали одну руку под столом и пожилой мужчина, то ли их начальник, то ли тамада, произносил речь. Увидев нас, группа одними глазами и многозначительными улыбками дала нам понять, что здесь все нормально. А мы это уже и сами поняли.

Мы тут же заняли соседний столик, директор достал под столом из портфеля бутылку шампанского, торопливо, но в то же время беззвучно открыл ее, и мы, под одобрительные и понимающие кивки соседней компании, подставили ему под столом фужеры. И тут грянул Новый год! О приходе его возвестил не традиционный бой кремлевских курантов, не сигналы точного времени, не Биг Бэн, как можно было ожидать за границей, не тост тамады с соседнего столика. С улиц Дубая вдруг раздавались многочисленные сигналы клаксонов автомобилей – высоких тонов, низких, длинных, коротких, отрывистых, в эту какофонию вплетались музыкальные сигналы с «Кукарачей», «Роза Мундой», с еще с какими-то мелодиями. Такого дружного многоголосья автомобильных сигналов я никогда до этого и после этого не слышал. Опешив от неожиданности, мы чуть не забыли про свое шампанское и спохватились только тогда, когда увидели, как соседи молниеносно опорожняли свои бокалы и к ним тут же подходили официанты и забирали бутылки с оставшимся шампанским.

– С Новым годом, друзья! – скороговоркой выпалил я.

Под несмолкаемый рев клаксонов мы дружно и быстро осушили наши фужеры и официант с извиняющимся лицом унес бутылку с оставшимся шампанским из-под ног нашего директора. Потом наши соседи рассказали, что об этом заведение их проинформировали еще в Москве работники турфирмы, продавшей им путевки. В Дубае оно единственное, где полулегально можно выпить по рюмочке водки или по бокалу вина, но ни в коем случае не больше.

– Ну и за это спасибо! – сказали мы хором.

А в памяти остался вроде бы безмятежный город, ведущий будничную правоверную жизнь, однако помнивший, что во всем мире происходит знаменательное для человечества событие – смена года. И автомобилисты Дубая (помнится, что большинство из них сидело за рулями своих американских и японских машин в куфиях и бурнусах) дружно, не сговариваясь, огласили город звуками своих клаксонов, приветствуя этот момент.

И помню, как Оксана тогда сказала:

– Может быть, это их диссиденты?

СЕЛЯВИ

В 1984 году в составе группы членов Союза кинематографистов я первый раз попал во Францию. Мы были в Париже несколько дней (я писал в первой книжке про посещение дома-музея В.И. Ленина), потом поехали на Лазурный берег в Ниццу и несколько дней провели в Каннах, где в это время проходил знаменитый Каннский фестиваль. Потом через Марсель мы вернулись в Париж. Улетали в Москву из аэропорта Шарля де Голля, и наш рейс немного задерживался. Мы уже находились в нейтральной зоне, все сидели у назначенного нам для вылета выхода на посадку, а я решил все-таки еще прогуляться по капиталистической территории. И вот у одной из стоек я вдруг увидел, как работница аэропорта положила на стойку внушительную пачку полиэтиленовых пакетов с изображением верблюда и надписью «Кэмел». Тогда такие пакеты в Москве очень котировались, были предметом дефицита, и потому под хозяйственные нужды не использовались – в них никто не носил картошку, масло, макароны; они применялись почти как деталь туалета – считалось модным выходить с таким пакетом в город, неся в нем книжку или журнал. Пакеты эти могли попасть в нашу страну только из-за рубежа, притом привезенные, в основном, туристами или командированными.

Женщина положила пакеты на стойку и ушла. Я сделал пару концентрических кругов возле этой стойки, внушая себе, что пакеты оставлены для нужд отъезжающих. Убедившись, что пакеты никто не охраняет, подошел к стойке и, поскольку пакеты были как бы слипшиеся, отсоединил от общей массы часть толщиной, приблизительно, в сантиметр. И пошел к своим. Я еще не успел открыть рта, как несколько человек тут же бросилось ко мне:

– Где взял?

– Да вон там лежат, – показал я. – Полно их…

Несколько человек, не обремененных особыми регалиями и званиями, тут же бросилось по указанному мной направлению и вскоре вернулись радостные с кучей пакетов.

Основная масса нашей группы, состоявшая из довольно известных в стране людей, до этого, видимо, подавляла в себе желание броситься за пакетами вместе с рядовым отрядом кинематографистов. Теперь же и они потянулись в нужном направлении, сохраняя, однако, некоторую неспешность и солидность в походке. Но когда они вернулись счастливые и возбужденные и сообщили, что пакетов осталось немного, тогда уже не выдержали Заслуженные и Народные. Подстегиваемые ажиотажем – известные стали поспешно открывать свои сумки, чтобы уложить туда пакеты, и высказывали желание снова отправиться на этот отхожий промысел, – Заслуженные и Народные устремились к стойке с пакетами торопливой рысцой. Я уже давно спрятал пакеты к себе в сумку, но захваченный всеобщим ажиотажем решил, что не мешает и мне взять еще немного пакетов, ведь они – шикарный сувенир по тем временам для многих моих знакомых.

Я пошел по проторенному маршруту и застал тот момент; когда цвет нашего кинематографа энергично разбирал пакеты. И в этот момент появилась та самая женщина, что принесла эти пакеты; она несла в руках новую партию, но, увидев, что группа товарищей копошится у стойки, разбирая последние пакеты подчистую, бросилась со всех ног к стойке, выкрикивая что-то на французском. Кое-какие слова я понял:

– Мадам, мсье! – призывала она. – Кес ке сё…

И дальше все непонятное, но все равно было ясно, что надо рвать когти. Народные и Заслуженные тут же дали деру, прижимая к себе пакеты, и я в этот момент мысленно аплодировал им, понимая, что все люди остаются детьми, невзирая на регалии и возраст.

Сейчас это такое наше поведение в аэропорту Шарля де Голля в Париже кажется диким. Но… Это был 1984-й год, за плечами нашими стояла жизнь, прожитая за железным занавесом, где каждая заграничная вещь была страшным дефицитом. Можно ли нас винить? Я думаю, – «нет». Моя, например, совесть чиста. Ведь мы так жили.

И, раз уж я вспомнил эту поездку грех не рассказать еще пару интересных, на мой взгляд, случаев.

Денег на поездку тогда меняли крайне мало – по-моему, триста рублей. Так что все вели за границей очень скромный, скорее даже, скопидомский образ жизни. И вот как-то вечером мы большой группой гуляли по Пляс Пигаль, району, где сосредоточены злачные заведения. Мы шли длинной шеренгой и я с того края, который был ближе всего к увеселительным заведениям. Когда мы проходили мимо какого-то подвальчика, зазывала, который стоял у входа, подскочил ко мне и стал приглашать в свое заведение.

– Что он хочет? – спросил меня руководитель нашей группы, известный режиссер, Юрий Чулюкин, снявший такие шедевры. как «Девчата» и «Неподдающиеся».

– Приглашает в это заведение, – показал я на подвальчик.

– Ты его знаешь? – задал странный вопрос Чулюкин.

– Откуда? Первый раз вижу.

– Спроси, что там есть и сколько стоит, – распорядился Чулюкин.

Надо сказать, что нам с руководителем повезло, потому что Чулюкин никому никаких условий не ставил, ничего не запрещал, и мы вольготно себя чувствовали в этой поездке. Я знал английский на уровне института, но тем не менее выяснил у этого зазывалы необходимую информацию.

– Там стрип-шоу, и это ничего не стоит. Можем заказать вина или сок и сидеть, сколько захотим. – сообщил я Чулюкину.

В жизни никто из нас не видел стриптиз-шоу, и соблазн увидеть одну из гадостей загнивающего Запада был велик. Чулюкин поставил вопрос на голосование, и все единодушно решили пойти, тем более что я еще выяснил у зазывалы, что мы можем сидеть, даже если возьмем один сок на двоих.

Вначале шоу было вполне пристойным: девушки танцевали топлес, были, конечно, эротические движения, но это все в пределах нашего понимания. За это время нам принесли сок, и мы отдали его женщинам. Но градус шоу постепенно крепчал, следующий номер девушки уже исполняли, сбрасывая с себя одежды, что тоже никаких нареканий у нашей публики не вызвало. Но через несколько номеров вышла пара, которая начала разыгрывать сценку невинного знакомства на улице и, постепенно оголяясь, стала имитировать совокупление, причем мужчина был черный и все свои действия комментировал страстным вздохами, охами, ахами, меняя позиции в духе Камасутры и заглядывая в самые интимные места девушки. Тут уж наши женщины не выдержали, и нам пришлось покинуть заведение. Как потом выяснилось, двоих мы недосчитались – на шоу остались ветеран войны, Заслуженный оператор из Литвы и режиссер из Грузии.

Хотя нам пришлось уйти, в глубине души все были довольны, что одно из порочных проявлений западной цивилизации мы знаем уже не понаслышке. А на следующий день вся группа была уже в курсе, как мы провели вечер и несколько молодых кинематографистов стали уговаривать меня пойти посмотреть порнофильм, очевидно, считая меня уже докой в таких делах. Уговаривать меня долго не пришлось, и мы пошли опять на Пляс Пигаль, где видели такой кинотеатр. По ходу к нам присоединился тот оператор-ветеран из Литвы, и, поскольку он был уже человек проверенный, никто против его компании не возражал. Я провел переговоры в кассе, и нам, как группе из пяти человек, сделали скидку.

Это был первый в моей жизни порнофильм, увиденный в кинотеатре. Первые 20–30 минут я смотрел, как и мои спутники с живым интересом. Фильм состоял из коротеньких новелл, например, грузчики приносят в дом пианино, хозяйка в очень откровенном наряде садится играть на нем, а грузчики – здоровенные амбалы – тут же начинают ее ласкать, и дело быстро заканчивается групповым сексом. По такому принципу строились и остальные сюжеты: полуминутная завязка, а все остальное время – порно. В зале, кроме нас, никого не было. Мы все сидели в одном ряду, а оператор из Литвы сел на первый ряд. Вскоре мы решили, что пора сваливать, поскольку за пределами темного зала – дневной Париж, а здесь уже все ясно. Я позвал оператора, а в ответ услышал:

– Не мешай!

Я крикнул ему, что мы уходим.

– Я остаюсь! – ответил нам ветеран-оператор. – Идите без меня!

Сейчас, достигнув возраста того оператора, я все же никак не могу понять, чем его так прельстило то зрелище.

На следующее мероприятие я уже сам стал подбивать людей, предлагая сходить на всемирно известное варьете Фоли Бержер. Из рекламных буклетов я уже знал, что из всех подобных заведений – Мулен Руж или Крейзи-Хосес – билеты в Фоли Бержер были самыми дешевыми. И только продав икру и водку, некоторые из нас могли позволить себе такое удовольствие. Собралось нас человека четыре. Мы купили самые дешевые билеты – когда спектакль уже начался, в кассе нам сделали скидку, – и чуть ли не бегом мы понеслись по фойе и лестницам на свой балкон. При подходе к залу мы услышали знакомые звуки «Калинки».

– Куда ты нас привел? – раздались голоса. – Это мы и в Москве могли послушать.

Внутренне напрягшись, я ускорил шаг и только когда попал на наш балкон, у меня отлегло от сердца: около 30 девушек топлес, образуя «хорус лайн», то есть стоя в линию, дружно поднимали в такт «Калинке» ноги. Я понял, что бить меня не будут.

И еще запомнилось наше посещение Каннского фестиваля. Программой поездки было предусмотрено, что наша группа посетит два фестивальных сеанса. Нам были розданы билеты, как выяснилось, очень дорогие по нашим меркам – в сумме цена двух билетов равнялась всем полученным нами на поездку франкам. Среди нашей группы поползли крамольные разговоры: стоит ли нам ходить на оба сеанса? Один сеанс – да, стоит, в этом никто не сомневался. Посмотреть зал, атмосферу фестиваля, а насчет второго фильма все сходились во мнении, что его можно и в Москве в Доме кино посмотреть. И как-то за завтраком, когда разговор зашел о фестивале я сказал Чулюкину о том, что может стоит билеты на второй сеанс продать? Не ожидая, разумеется, какую бурю вызовет это мое заявление.

Чулюкин ответил мне (а в моем лице всем, кто задавался этим вопросом) очень твердо, что мы – кинематографисты, а не работники торговли, и не стоит об этом забывать: что джинсы и жвачка не должны заслонять нам важнейшее из искусств, и вообще нам выпал шанс прикоснуться к одному из самых известных в мире фестивалей и этот шанс для нас, для кинематографистов, должен быть дороже денег. Так что разговор на эту тему он считает законченным и вся группа должна стопроцентно явиться на фестивальные просмотры. После такого заявления мы поняли, что мысли о продаже билетов стоит забыть.

Еще в Москве нас предупредили, что на фестивальные просмотры надо приходить обязательно в галстуках-бабочках. У всех такие бабочки уже были, правда, ни смокингов, ни даже вечерних костюмов многие из нас с собой не взяли, так что я, например, пришел на просмотр в куртке, и огромной зеленого цвета бабочке, купленной в галантерейном магазине напротив Центрального телеграфа в Москве – больше нигде такого типа галстуков я не нашел. В таких же зеленых бабочках было еще несколько членов нашей группы. Мы заняли целый ряд в амфитеатре фестивального дворца, выполненного в виде огромного съемочного павильона (уже ради этого стоило прийти на просмотр), в середине ряда сидели Чулюкин и переводчица, которую выделили нам для просмотра фильма.

Начался фильм. Это было какое-то заумное кино, муторное, с длинными диалогами, абсолютно непонятное, и наши, сидящие с краев, то и дело просили передать переводчице вопросы, типа: «Что он сказал?» или «А что она ответила?». И так по нашему ряду постоянно проходила волна вопросов-ответов, громкий шепот, возня. Вскоре выяснилось, что наш ряд стал беспокоить зрителей, сидящих впереди и сзади. Какие-то старушки в буклях, потеряв терпение, стали возмущенно шикать на нас, и когда в финале зажегся свет, все смотрели на нас, как на каких-то диких, непонятно как попавших сюда людей. Мне казалось, что особый ужас у старушек вызывали наши огромные зеленые бабочки.

После этого просмотра, не убоявшись даже грозного предупреждения Чулюкина, мы (несколько относительно молодых и неизвестных кинематографистов, включая оператора-ветерана из Литвы, сразу примкнувшего к нам еще в Париже) пошли в кассы Дворца и продали наши билеты по своей цене. У нас их буквально выхватили из рук. Следующий просмотр должен был быть через день, и мы, получив за билеты деньги, стали опять ходить по магазинам и пить фанту и кока-колу. А на следующий день ко мне подошел Чулюкин и отведя в сторону, сказал:

– Толь, ты не можешь продать наши билеты (а он был в поездке с женой.) Нас пригласили в гости, жаль, если билеты пропадут.

– Нет проблем, – сказал я.

– Меня устроит даже если за полцены, – сказал Чулюкин.

– Что вы! – отмахнулся я. – За свою цену вырывают из рук!

– Ну, я на тебя надеюсь, – дружески похлопал он меня по плечу, пропустив мимо ушей мою реплику про «вырывают из рук».

Билеты Чулюкина я продал и, как выяснилось потом, на втором фестивальном просмотре не было ни одного члена нашей группы. Трезвый расчет победил. А я на вырученные деньги купил в Каннах очень дорогой диск «Стар-систерс», только что вышедший, который я ни за что бы не смог купить, если б не эти неожиданно свалившиеся деньги от продажи билетов. К тому же теперь этот виниловый диск стал еще и сувениром и напоминает мне о фестивале в Каннах.

Подумал и решил, что стоит дописать о том, что произошло с нами после того памятного фестивального каннского просмотра.

Когда мы выходили из зала, я предложил нашей уже сложившейся после просмотра порнофильма в Париже небольшой компании переждать (как делали слушатели Высших сценарных курсов во время фестиваля в Москве) в туалете антракт между сеансами, а потом явиться в зал и посмотреть следующий фильм. В тот день в Каннах это был какой-то нашумевший американский блокбастер. Вся компания сразу же согласилась, включая ветерана-оператора из Литвы. Мы спустились в туалет каннского фестивального Дворца и сразу поняли, что отсидеться здесь не удастся: туалет был под наблюдением пожилого мсье, который сразу же стал предлагать нам полотенца, мыло, дезодоранты, надеясь получить чаевые.

Нам пришлось уйти от этого назойливого человека и искать другой способ переждать антракт. Ветеран войны из Литвы обнаружил вдруг вход в длинный коридор, ведущий неизвестно куда. Коридор оказался очень длинным, скорее всего, это был туннель, но мы все же продолжали идти по нему, считая, что все равно нам надо тянуть время. Коридор привел нас к лестнице, мы поднялись по ней, открыли дверь, попали в огромный зал и буквально обалдели от зрелища, которое увидели: в зале были сливки фестиваля – мы узнавали известных актеров, актрис: дамы были в вечерних платьях, мужчины в смокингах, по залу ходили официанты и разносили шампанское. Сознавая, что хотя мы и в галстуках-бабочках, но все равно резко отличаемся от всей этой публики, мы сели за стоящий в самом дальнем углу столик и оттуда наблюдали за этим праздником жизни. Ветеран из Литвы (в войну он был разведчиком) первый пришел в себя, уверенно подошел к официанту и взял с подноса два фужера с шампанским. Когда кто-то из наших попросил у него второй бокал, ветеран сказал:

Я взял для себя. Идите, никто вас не прогонит, берите, сколько хотите. Это Европа!

Мы потянулись за шампанским и скоро уже сидели за своим столом, заставленным фужерами и крошечными бутербродами. Один из нас, фотограф из «Советского экрана», вдруг вскочил с радостным воплем:

Здесь Капралов! Я его снимал!

И бросился к известному киноведу, корреспонденту «Правды» на фестивале. Вскоре он вернулся и сообщил нам.

– Я рассказал Георгию Александровичу, как мы сюда попали и он посоветовал немедленно ретироваться отсюда. Говорит, может выйти большой скандал. Его самого пропустили сюда на пять минут только потому, что здесь его почтовый бокс – он зашел забрать срочную почту.

Мы решили, что вызывать скандал на Каннском фестивале никому из нас не нужно, и потянулись к выходу, надеясь, что крепкие мужчины, стоящие в дверях, не должны нам помешать выйти из помещения. Охранники не задали нам никаких вопросов, только удивленно посмотрели на наши галстуки-бабочки и непарадные куртки.

Оказалось, по туннелю мы прошли под набережной Круазет и попали в отель «Карлтон», где проходило какое-то мероприятие в рамках фестиваля. Выйдя на набережную мы с удовольствием вдохнули свежий морской воздух и только теперь почувствовали, что находились все же под большим нервным напряжением все это время.

– Ребята, посмотрите, какую я пепельницу спиздил на память! – сказал оператор из Литвы и показал нам шикарную пепельницу с монограммой отеля «Карлтон».

Мы все дружно ему позавидовали. Что тут поделаешь – славное боевое прошлое, военный опыт и в мирной жизни могут пригодиться. Особенно за границей.