Текст книги "Голому рубашка. Истории о кино и для кино"

Автор книги: Анатолий Эйрамджан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц)

– А что ты хочешь? – спросил я. – У меня есть коньяк, виски, вино-водка…

– Мы весь вечер пили виски, – сказала Зоя. – Давай виски. – Я налил ей.

– А себе? – спросила Зоя капризно.

– Я уже собрался спать, – сказал я.

– Ну, давай за компанию, – попросила она. – Чего я буду пить одна? Как-то не эстетично. Уважь женщину…

Я налил и себе.

– За что будем пить? – спросила она меня.

– За что хочешь, – ответил я.

– Давай на брудершафт, – сказала она и протянула ко мне свой бокал.

– Но мы и так с тобой на «ты», – сказал я.

– Но мы ведь с тобой не целовались, – сказала Зоя. – А так не считается.

Это был неожиданный для меня поворот. Я стал быстро просчитывать варианты, наподобие того анекдота, в каких случаях можно сесть голой задницей на ежа. Знаете? Ответы: если еж бритый, если задница чужая, если партия прикажет. Партия мне не могла приказать: Зою как бритого ежа рассматривать было нельзя, наоборот, это был тот еще еж; а задница, то есть губы были мои. И поцеловать ее ни в коем случае я бы не смог по простой причине – она вызывала у меня чисто биологическое отвращение, брезгливость. Даже прикоснуться к ней было бы для меня мукой. А если б я смог ее поцеловать – это был бы железный повод расстроить их с Женей отношения.

– Ты – подруга Жени, – пришлось сказать мне. – Так что целоваться с тобой мне нельзя.

– А если чисто дружески? – спросила она.

– Чисто дружески я целовать женщин не могу, – сказал я.

– Ну, поцелуй, как можешь, – пересела она ко мне на тахту, свободной рукой обхватила мою шею и стала пальцами шевелить волосы у меня на затылке. Лицо ее оказалось совсем близко от моих глаз, я ее никогда так близко не видел – крупно фактуру ее кожи на лице с толстым слоем косметики, глаза с красными белесыми веками, утиный нос, да еще эта рука на моем затылке. И я панически вскочил (боюсь, на моем лице отразился неподдельный ужас.)

– Немедленно уходи отсюда! – чуть ли не закричал я. – Я не хочу, чтобы ты находилась в моей комнате! Сейчас же!

Она, видно, до этого притворялась слегка пьяной, потому что сразу после моих слов спокойно встала, пошла к двери и, обернувшись, посмотрела на меня взглядом, который, если бы обладал ударной силой, раскрошил бы меня на атомы и молекулы, превратил бы в пыль, прах. А потом усмехнулась и сказала:

– А ты, оказывается, совсем шуток не понимаешь.

И вышла из моей комнаты.

Я долго не мог успокоиться. Выпил виски, который был у меня в бокале, потом еще пару порций пропустил, запер на всякий случай дверь, стряхнул несколько раз ладонью то место на диване, где она сидела – чтоб ее духа там не осталось, – мне ведь на этом диване предстояло спать. «Ну и попал Женя! – была главная мысль, которая мне не давала покоя. – Надо же, такая сучка!». Потому что, одно дело если баба просто некрасивая, ну, что поделаешь, такая уродилась. Мне не нравится, может, понравится другому и вообще, может, она человек хороший? Хотя должен сказать, что это расхожее мнение неверно и думать так – роковая ошибка, потому что Всевышний каждую тварь метит как надо и если Он создал чудовище, то только в сказке оно бывает добрым, а в жизни так чудовищем и остается и ждать от него можно чего угодно. И в этом я лично сегодня убедился.

Я решил на следующий же день поговорить с Женей, рассказать ему все, что произошло в моей комнате. Когда я утром встал, выяснилось, что Жени нет дома – они ушли не то ранним утром, не то ночью. Я стал звонить ему на мобильник, но то ли не доходили звонки, то ли он не брал трубку. Я звонил ему целый день, а вечером заехал к приятелю и позвонил Жене с его мобильника. Женя ответил на звонок.

– Женя, – сказал я, – мне надо с тобой серьезно поговорить. Почему не отвечаешь на мои звонки?

– Нам не о чем с тобой говорить, – сказал Женя. – Ищи себе другого румейта. Я переезжаю.

И отключил телефон.

Не скрою, для меня это был удар под дых. Приятель даже принес мне стакан воды, когда я закончил разговор. Видимо, вид у меня был тот еще. И тут мне придется коснуться еще одной интересной темы, а именно зомбирования мужчин женщинами. Очень распространенное явление, хотя ни один мужчина ни за что не признается в своем зомбировании: каждый мужчина уверен, что все его поступки – результат собственных осмысленных решений. Если бы! Скольких товарищей я потерял в жизни только потому, что я был холост, а они женаты. Жены этих друзей исподволь внушали им, что дружба со мной вредна, мотивируя каждый раз этот посыл теми или иными доводами, на которые они были способны. И, независимо от степени убедительности этих доводов, в конце концов они добивались успеха. А если кого из женатых друзей я не терял, то только потому, что их жены имели на меня какие-то виды или я был просто им симпатичен. А когда твой близкий друг начинает вдруг выдавать тебе какие-то сентенции, которые по доброй воле он сказать бы ни за что не мог – интеллект не тот, слова не те, то в этих его сентенциях угадывается жлобский уровень его жены, с трудом окончившей десять классов.

Происходит это зомбирование по-разному. Иногда ненастырно, день за днем мерный гундеж жены проникает в подкорку твоего друга, и тот сам не замечает, как начинает говорить ее словами, выдает ее мысли, транслирует чужое мировоззрение. А иногда это зомбирование происходит одномоментно, путем массированной психологической атаки, которой подаются в основном очень нестойкие мужчины: такой зомби-блиц-криг не дает мужчине опомниться, прийти в себя и в это время он принимает решения и совершает действия, навязанные извне, а в дальнейшем на завоеванном плацдарме строится уже долгосрочная система зомбирования. Вот этот, последний вариант и произошел, видно, с Женей.

Женя забрал свои вещи, когда точно знал, что я в этот день отвожу клиента в аэропорт. Мне пришлось съехать с этой квартиры и снять студию – найти румейта было, во-первых, не так просто, а во-вторых, такого, как Женя, я бы уже не нашел. А в целом распорядок моей жизни практически не изменился, все было, как прежде: утром бассейн, потом тренажерный зал, а потом работа – или до обеда, или после обеда. А остальное время для развлечений.

Месяца через три я опять взялся за свою видеокамеру, прочистил головки, камера заработала, и я, просматривая кассету, вдруг обнаружил на фоне рассыпающегося изображения весь записанный звук того памятного вечера. Видно, я не отключил камеру, когда вошла Зоя, оставил ее на столе, и потому она продолжала работать. Я пришел в жуткое возбуждение от этой находки, первое желание было позвонить Жене и дать прослушать эту запись, ведь наверняка Зоя сказала ему, что это я к ней приставал. Потом я подумал, что лучше послать кассету ему по почте. А чуть остыв, решил, что ничего этого делать не стоит: раз он поверил ей, не имеет смысла создавать ему проблемы – пусть будет счастлив с этой выдрой.

А где-то через год примерно я зашел в «Старбак-кофе», и вдруг меня кто-то окликнул. Поворачиваюсь, вроде Женя. Но не совсем. Я решил, что у меня галлюцинации.

– Что, не узнаешь? – подошел ко мне человек с голосом и фигурой Жени, и я понял, что это он; а не узнаю я его потому, что он стал каким-то другим. – Я это, Женя.

– А что это с тобой?

Я еще не мог понять, что за перемена произошла с Женей.

– Сделал пластику носа, – объяснил Женя. – А все остальное как было, так и осталось.

– А зачем тебе это надо было? – стал приглядываться к нему я. Лицо у Жени стало классически красивое, как у мужчин, снимающихся в рекламе одежды. – Твой нос тебе очень даже шел, – сказал я.

– Зоя настояла, – сказал Женя. – Пристала, как с ножом к горлу. Стань таким, как я хочу! Оплатила всю операцию. Ну, в общем, тот нос делал меня проще, – сказал он не совсем уверенно.

– Мне кажется, тот нос делал тебя настоящим мачо, при твоем телосложении, мускулах. А это лицо от манекенщика.

– Может, ты и прав. Все знакомые женщины мне то же самое говорят. Ну, дело сделано. Как ты?

– Да так, как и прежде. Ничего нового. А как у тебя?

– Зоя родила мне дочку, очень симпатичное создание. Только ради дочки я все никак не уйду от нее, – признался вдруг Женя.

– Что, так достает? – спросил я.

– Не то слово! Ты представляешь, выяснилось, что она-алкоголичка скрытая. А иногда и наркотиками балуется. Я даже предположить такого не мог. А под этим делом пристает ко всем знакомым мужикам.

– Ты знаешь, – сказал я, – у меня случайно оказалась запись разговора, когда она зашла ко мне в комнату в тот последний день и стала ко мне приставать. Могу дать послушать, хотя ты, наверное, уже и сам понял все, – закончил я, потому что Женя замахал руками.

– Старик, я все хотел тебе позвонить и извиниться, – признался Женя. – Ты что, сменил номер?

– Да, я сменил компанию, – сказал я. – Теперь у меня «Метрописиэс».

– У меня тоже! – обрадовался Женя. – Все же мы с тобой одинаково мыслим. А сейчас я здесь с одной своей знакомой, – показал Женя на столик, за которым до этого сидел. – Закадрил в джиме. Как тебе?

За столиком сидела и смотрела на нас очень сексапильная блондинка.

– Не узнаю тебя! – искренне поразился я. – Неужели она тебе нравится?

– Еще как! – ответил Женя. – Жаль только, пригласить ее некуда. Потому сидим здесь.

– Я могу тебе дать ключи, – сказал я. – Что за вопрос?

– Сама судьба тебя послала мне! – патетически сказал Женя и обнял меня.

И в этот момент маленький комочек льда, что все это время сидел у меня где-то в груди, вдруг оттаял в один момент.

После этого Женя частенько приводил ко мне своих пассий, и все они были как на подбор симпатичны. И мне стало ясно, что уже вместе кадрить нам не удастся – слишком совпадали теперь наши вкусы.

– Послушай, тебе нравится певица из «Татьяны»? – решил я все же протестировать Женю.

– Ты знаешь, стала нравиться, – тряхнул головой Женя. – Я как-то раньше всех ее прелестей не замечал.

– А жена Володи из русского магазина? – удовлетворенный его ответом, задал я новый вопрос.

– Жуткая сикуха, – уверенно сказал Женя. – Странно, что нашел в ней Володя? Разве что магазинный бизнес.

Про Сару Джессику Паркер я ему вопрос уже не стал задавать, а задал такой:

– А Зоя почему не сделает себе пластику?

Я напрягся, ожидая чего-то вроде «А зачем ей пластика? Она и так в порядке» или что-то в этом роде. Но ответ его убедил меня – он раззомбирован!

– После операции я задал ей этот вопрос. Так она мне сказала, что ее не исправить никакой пластикой, легче второй раз родиться, – ответил Женя. – И я думаю, она права. Да, старик, ты не представляешь, кроме внешности меня еще просто убивают ее крики во время секса. Я все время вспоминаю, как во дворе у нас хотели зарезать поросенка и все бегали за ним по двору, а он орал нечеловеческим голосом. Вот точно так, как Зоя, представляешь?

Поразительно, как я не сообразил, что это – поросячий визг? Все время крутился где-то около, рядом, но так и не вспомнил этих звуков. Вот как иногда бывает. Спасибо Жене, а то бы мучился, вспоминая.

Мне теперь все вроде стало ясно – человек прозрел. Но оставался главный вопрос: отчего в Жене произошла такая метаморфоза? Неужели из-за обрезанного носа? Может, в его огромном горбатом носе был какой-то генетический код, который направлял его на этих страшных уродин, какой-то особый нюх на них? Но ведь это чистая фантастика, абсолютно ненаучно, если это так! И что будет теперь с некрасивыми женщинами, которых раньше одаривал своей любовью Женя? Ведь он уже даже не смотрит в их сторону. А взять хотя бы его Зою. Она создала этого Галатея и теперь обречена пожинать плоды его нелюбви. Но, вспомнив Зою, я останавливал на этом месте свои рассуждения и говорил себе: «Так ей и надо!».

Сентябрь 2010 г.

ТОЧНЫЙ ПАС

Все вроде у нас в жизни наладилось – бизнес мой работал, как налаженный механизм, за квартиру уже год как я расплатился – живем в собственных апартаментах, трехбедрумных, что по нашим, по советским понятиям – практически в пятикомнатной. Вдвоем с сыном. У него своя спальня, у меня своя, кухня общая, столовая общая и ливингрум, то есть гостиная – тоже общая. Артур у себя в спальне имеет телевизор, музыкальный центр, компьютер, т. е. это как бы его уголок, убежище; захотел уединиться – пожалуйста. Без проблем. Можем одновременно смотреть разные программы – он у себя, а я в гостиной в своем кресле, или лежа на тахте в спальне смотрю исключительно русские каналы по тарелке.

Артур уже закончил колледж, два года как работает в компьютерной фирме программистом, с языком у него все в порядке и потому он запросто может смотреть их телевидение. Каждому свое. Если б я знал язык, может быть, и я смотрел бы местные программы, почти уверен, что смотрел бы. Но что не перестал бы смотреть русские – это 100 процентов. Вся жизнь прошла там, все мои мозги, каждая извилина, можно сказать, протачивалась там, только штампа не хватает: «Сделано в СССР». И разве может мне быть что-нибудь более интересно, чем то, чем живет моя прежняя родина?! Не думаю, что кто-нибудь может с этим поспорить. Пацан – да, он приехал сюда, когда ему было семь лет. Язык схватил в первый же год как пошел в школу. Я даже не успел заметить, когда и как это произошло – вдруг смотрю, говорит со своими товарищами, строчит, как пулемет. После этого я забеспокоился, как бы он не забыл русский – тогда ведь я не смогу с ним говорить. И стал заставлять его учить русские стишки, басни, читал ему сказки на русском, позже – статьи из детской энциклопедии. Все на русском. А на каком еще? Я ведь на армянском говорю чуть лучше, чем сейчас на английском. Жил ведь в Баку, а там все говорили на русском – язык международного общения. Все были друзьями – в школе, на работе, никто про нации ничего не думал. Какие нации!

Никто ведь не знал, что все может вдруг так измениться. В один момент! Я даже не заметил, как стало все меняться. И еще, честно вам скажу, мозги мои были заняты очень крепко одной девушкой, младшим научным сотрудником она у нас работала. Я – зам. начальника мехмастерской, все заказы на экспериментальные образцы через меня проходили, и вот она принесла мне чертежи искрогасителя для двигателей буровых установок. Все было утверждено дирекцией, осталось изготовить образец, а испытывать его она должна была поехать в Узбекистан, там как раз полыхал огромный газовый фонтан; уже год столб пламени бил на высоту в двести метров и в день, говорят, сжигалось столько газа, что хватило бы на отопление целого города. Представляете? Вот потому и встала необходимость устранить искры в выхлопных газах танковых двигателей, которые приводили в действие буровые установки.

Ну, я посмотрел чертежи и сразу заметил, что обработку металлов у них в отделе знают не очень хорошо или не придают значения таким важным вещам, как допуски и посадки, чистота обработки поверхности, марка металла и еще куча разных необходимых уточнений, без которых изготовить даже простую деталь невозможно, а тут – конструкция, искрогаситель. Я сказал ей об этом. Она покраснела, собрала чертежи и убежала в отдел. Через два дня приносит обратно и говорит: «Вот, мы исправили».

Я посмотрел и вижу: то, что исправили, – это капля в море. Да и то не уверен, что все правильно.

– Вы исправляли? – спрашиваю я эту девушку.

– Нет, я понесла в конструкторский и там мне это сделали.

– А почему не конструкторский разрабатывал искрогаситель? – спросил я.

– Потому что нас сроки поджимают, каждый день звонят, требуют искрогаситель, на Ученом совете все одобрили конструкцию, дали «добро», мы думали, что можно по этим чертежам быстро изготовить опытный образец и повезти в Урта-Булак на испытания… – сказала девушка.

Мне вдруг почему-то – даже сейчас, через столько лет, не могу сказать почему – стало ее вдруг жалко. Думаю, молодая девочка, сразу видно, из хорошей семьи, и должна с этой бандурой ехать в какую-то глушь, где – я это точно знал, сам бывал в таких местах в командировках – одни бандюги, пьяницы да охотники за большими заработками.

– Ладно, – говорю, – попытаемся на свой страх и риск изготовить этот искрогаситель.

И завернул чертежи, понес мастеру цеха. А она побежала за мной:

– Большое вам спасибо, вы не представляете, как я вам благодарна, вы меня так выручили. Ведь эта моя первая самостоятельная работа…

Короче, вот с этой девушкой Милой у нас вскоре начался роман. Служебный роман. Она была замужем, я тоже женат: у нее трехлетняя дочка, у меня тогда только намечался сын – жена была беременна. И тут вдруг такое наваждение. Прихожу домой, а мысли все о ней. И у нее то же самое. На работе только и думаем о том, как соскочить, какой придумать предлог, чтобы вместе провести время. Я взял у двоюродного брата ключи от его квартиры, и чуть что мы тут же срывались с работы, как опытные разведчики – она через проходную, я из мастерской через заводские ворота. Ловил такси, догонял ее – она шла вдоль трамвайной линии, быстро садилась в машину, и точно так же, порознь, мы возвращались на работу. Самое интересное, что в этот Урта-Булак я поехал вместе с ней – мы уже с ней так сблизились, (хотя еще между нами ничего не было), что я не мог ее одну туда отпустить. В последнее время, как придем на работу, мы уже думаем, как бы нам поскорее увидеться. Или я брал чертежи и шел к ней в лабораторию, или же она прибегала к нам в мастерскую, узнать, как идет сборка. И чуть ли не весь день мы с ней говорили – у нее в отделе, в коридоре, у нас в мастерской, и только очень важные дела нас отрывали друг от друга.

И вот я ей говорю, когда уже искрогаситель был почти готов:

– А хотите, я поеду с вами на испытания?

Она чуть не поперхнулась, когда это услышала.

– Как? Разве это возможно? Я была бы счастлива.

– Ничего сложного, – сказал я. – Скажем, например, что при испытаниях может возникнуть необходимость корректировки тангенциального ввода устройства. Я поговорю с Адылем, он скажет замдиректора пару слов по этому поводу. Думаю, получится.

Адыль – начальник мастерской, мой друг, он меня пригласил в мой научно-исследовательский институт, чтобы я сделал для их музея движущиеся макеты разных конструкций буровых установок, станков-качалок. Работа филигранная, не каждый, даже если возьмется, сможет сделать. А Адыль знал, что я смогу. И, вообще, благодаря Адылю в те годы сплошного дефицита моя семья жила, не зная хлопот. Потому что Адыль всегда находил левую работу, которую в основном я или выполнял, или руководил выполнением. Что запомнилось: как-то Адыль принес заказ на изготовление устройства для закрывания бутылок водки металлическими крышками – в магазинах в то время уже начали продавать водку с такими крышками. Условия было такое: чтобы приспособление имело минимальный вес, было простое в изготовлении и удобное в применении. И чтоб времени на закрытие такой крышечкой бутылки уходило бы как можно меньше, ну секунд пять, не больше.

– Если сделаешь, – сказал мне Адыль, – считай, что у меня и у тебя будет по машине «Жигули». Заказ оплачивает солидный подпольный цех.

Сделал я это приспособление, купили мы с Адылем машины и потом, если в цеху у нас отмечали чей-нибудь день рождения и на столе стояли бутылки водки или коньяка, Адыль осматривал крышечки и почти всегда говорил:

– Опять наши!

Так вот, Адыль сказал замдиректора, что беспокоится, как бы молодая девушка, если там что случится с опытным образцом, не оказалась бы в беспомощном положении, и потому предлагает укрепить ее, послав с ней своего заместителя. Замдиректора дал «добро», и мы с Милой полетели в этот Урта-Булак. С искрогасителем все получилось, как надо. Провели испытания и оставили искрогаситель на буровой, хотя буровой мастер был недоволен и просил, чтобы мы размонтировали и забрали его с собой. Тем не менее, составили акт испытания, все подписали, даже дали Миле и мне премию, и попутно выяснилось, что этот искрогаситель там на фиг никому не нужен, никто эту бандуру и не соберется изготовлять серийно, прикреплять к выхлопным трубам двигателей и терять 20 процентов мощности. Просто им надо было создать видимость, что они принимают все меры безопасности, чтобы ничего подобного урта-булакскому фонтану больше не произошло, а в цепи мер значился и наш искрогаситель. На банкете по поводу успешного проведения испытаний искрогасителя главный инженер, подняв бокал, запел:

Наш костер в тумане светит,

Искры гаснут на ветру…

– Вот и вся проблема, – чокнулся он с нами.

Зато мы там с Милой чудно провели время, и хоть кругом были одни пески и колючки, мы чувствовали себя так, будто находимся на Гавайях. Нам дали отдельный домик с кухней, с душевой, где по вечерам иногда шла вода. Мы все время проводили в этом домике, и любили друг друга, как 16-летние. На работе, я уверен, все уже всё знали, судачили про нас, мол, надо же, инженер, младший научный сотрудник промысловой лаборатории связалась с рабочим из мехмастерской. Понимаю, что всем было очень интересно, чем у нас дело кончится. А наша связь продолжалась шесть лет, пока в Баку не начались те самые события и мы всей семьей вынуждены были уехать – сначала в Краснодар, потом в Москву и затем в США.

Первое время я без Милки был сам не свой, места себе не находил в этом Краснодаре, жена видела это мое состояние, но ничего не говорила. Простить себе до сих пор не могу, что был таким эгоистом. Потому что в самолете по дороге в Нью-Йорк Нина умерла, внезапно. У нее была больная щитовидка, надо было делать операцию, но она решила, что лучше ее сделать в Америке. И вот не долетела чуть-чуть. Можете представить мое состояние? С шестилетним пацаном – он плачет: «Мама, мама!», я сам в состоянии близком к инфаркту – никогда сердце не болело, а тогда в первый раз схватило. В общем, что говорить – вот так я ступил на землю Америки с комом в горле, спазмом в сердце, с чувством вины перед Ниной и с Артуром на руках.

Как беженцам, нам дали квартиру, фуд-стемпы – это талоны на еду, дали нам и деньги, Артура определили в садик, и я стал искать работу. Устроился в механический цех. Там работали всего четыре человека вместе со мной. Все вытачивали на токарных станках одинаковые детали, средний сложности по нашим советским меркам. Так за день эти мои напарники вытачивали по три, максимум четыре штуки таких деталей. Я в первый день просто осматривался что к чему, выточил тоже четыре детали, хозяин мастерской подошел, осмотрел работу и остался доволен.

– Молодец, – говорит, – с первого раза ты норму перевыполнил.

Половину слов он сказал по-польски, но я все понял.

– А почему такая норма? – спрашиваю у него. – Деталь ведь несложная.

– А ты сможешь больше дать? – удивляется он.

– Самое меньшее – 20 за смену, – говорю я ему.

Он смеется, хлопает меня по плечу.

– Такое не может быть! Шутник!

– Не шучу, – говорю ему. – Я – токарь седьмого разряда, высшей квалификации. Если очень захочу, могу и 25 выточить.

Он говорит:

– Ставлю 100 долларов, если ты за смену сделаешь 15 штук. Идет?

– Идет, – соглашаюсь я.

– А ты что ставишь? – спрашивает он.

– Я тоже – 100, – говорю я.

– Нет, давай ты – 50, – смеясь, говорит он. – Так честно.

– Хорошо, – говорю я. – Мне без разницы, потому что я выиграю.

На следующий день ровно в 8 часов я начал работу. Остальным мастерам мы ничего не сказали про наш спор – пусть люди спокойно работают. А хозяин через каждый час подходил ко мне, смотрел, как растет количество готовых деталей возле меня, а ближе к обеду вообще не отходил, потому что я сделал уже штук десять, не меньше. В обед он позвал меня к себе в конторку и дал сто долларов.

– Я ведь еще не сделал 15 штук, – говорю ему.

– Мне уже все ясно, – говорит хозяин. – Это фантастика, что ты делаешь. Приходи вечером ко мне домой, поговорим.

Вечером он подарил мне три новых костюма, с бирками, говорит, купил, да вот некуда носить, висят в шкафу, а тебе, мол, пригодятся. И говорит:

– Я тебе повышу в два раза зарплату, для начала, а остальных токарей уволю. Как ты на это смотришь?

Как я могу смотреть, я все же в Советском Союзе жил. Говорю:

– Нехорошо, получится. Потеряют люди из-за меня работу.

– Пойми, это капитализм. Такие законы. Ты не виноват, что они – плохие токаря. Пусть идут, ищут себе другую работу – сейчас работы полно. А ты не упускай свой шанс. Я ведь тебе и дальше повышать зарплату буду. Посмотрим, как пойдут дела…

Не мог я отказаться – у меня сын на руках, надо его поднимать, конечно, я согласился. И дела у нас пошли неплохо, так что материально у меня было все в порядке, постепенно и быт наладился. Потом, когда Артурчик пошел в школу и я взял беби-ситера на полдня, стало еще легче.

И хотя я после смерти Нины о Миле старался вообще не вспоминать, не думать, Мила меня не могла забыть и приехала по туристической путевке в США. С большим трудом устроила эту поездку, чтобы повидаться со мной, у общих знакомых узнала мои координаты и, когда их группа была в Нью-Йорке, приехала ко мне в Балтимор. Я прямо с вокзала отвез ее в гостиницу и только и думал о том, чтобы никто из знакомых меня с ней не увидел. И вот, скажу вам честно, – все у меня к ней прошло, никакой любви не осталось и в помине. Ну, например, когда бросишь курить, даже запах сигаретного дыма тебя раздражает. Вот так и у меня с ней получилось. Она вся сияла радостью, что добралась до меня, что мы, наконец встретились, а я не мог к ней прикоснуться – что-то произошло со мной, не мог – и все! Даже к руке ее.

– Это из-за того, что у тебя умерла жена, – сказала Мила. – Мне очень жаль, но я ведь не виновата в этом?

– Ты не виновата, я виноват, – сказал я. – Я ее обманывал и теперь не могу простить себе этого.

Мила проплакала весь день, а потом я усадил ее на поезд, и она уехала обратно в Нью-Йорк. Вот так закончилась наша любовь. А может, это и не любовь была – теперь я знаю, что всю жизнь я любил свою Нину. А с Милой, мне кажется, мне нравилось, что меня полюбила такая красивая, получившая высшее образование, интеллигентная девушка, за которой многие в нашем институте с удовольствием бы приударили. А она выбрала меня. Плюс рискованность наших взаимоотношений, разные препятствия на нашем пути только усиливали мое влечение к ней. И у нее, мне кажется, почти то же самое: я для нее был человеком из народа и после пресного, скучного мужа – главного инженера «Гипроморгаза» – я был для нее приятным фонтанчиком свежего воздуха. Так я теперь все это оцениваю. Жаль только, не могу сказать Нине, что только ее любил. Всегда. Она была мне такая близкая, родная, особенно после рождения Артурчика – просто одна кровь, одна душа, и потому, наверное, я и не думал, что могу причинить ей боль. Даже если она и догадывалась, что у меня кто-то есть, должна была помнить, считал я, что наша любовь с ней на первом месте. Эх, что теперь говорить! А ведь все могло быть иначе: как-то, еще за два года до рождения Артура, мы поехали летом отдыхать под Пятигорск. И там как-то сидели во дворе, где мы снимали комнату, и один парень, узнав, что я токарь, сказал мне:

– Сережа, у меня суппорт на станке бьет, не знаю в чем дело. Думаю, червяк погнулся.

Я ему говорю:

– Возьми выточи новый червяк.

– Ты что, шутишь? – удивился он. – Разве на моем станке можно выточить?

А у него, как и у меня в Баку, ДИП-200.

– Хочешь, выточу, – предложил я ему.

– Выточи, если не шутишь. Пол-литра с меня.

Пришел я на следующий день к ним в цех, не из-за пол-литра, просто помочь, да и без дела я долго не могу, встал за станок и часа за три выточил ему червяк. Поставили на станок – в порядке, не бьет суппорт. А пока я работал, их мастер все ходил вокруг меня, а потом привел к себе в кабинет и говорит:

– Оставайся у нас, квартиру дадим, оклад хороший.

И повел нас с женой, показал квартиру – домик, участок перед ним. Мне все понравилось, а Нина не захотела:

– Нам хорошо, а дети пойдут, подрастут и скажут: куда нас завезли, в глушь какую-то.

Так и не остались мы там. А если б остались – и Милы не было бы у меня, и в США мы бы не переехали, и Нина была бы жива. Вот как в жизни бывает, поди, знай, на какую ступить дорожку.

…Дела в мастерской шли совсем неплохо, хозяин мой не мог нарадоваться и все увеличивал мне заработок – хороший был человек, надо признать. А потом я придумал одно приспособление для проточки внутренних поверхностей сложных втулок, мы запатентовали его, и у нас этот патент стали покупать. После этого хозяин предложил мне стать его компаньоном. А через два года хозяин мой умер, на похороны приехал его сын, и мы с ним договорились: я выплатил ему половину доли и стал хозяином мастерской. Так что все у меня в материальном смысле в полном порядке. Один вопрос меня беспокоит – мой сын. Пацан очень хороший, добрый, послушный – не могу на него пожаловаться. Но уже 23 года ему, а я его ни разу с девушкой не видел. Чтоб он уходил на свидание, наряжался, смотрел бы на себя в зеркале – ничего такого нет, хотя я помню себя в его возрасте, своих друзей.

Идет, например, к товарищу на день рождения. Спрашиваю его потом:

– Ну, как там было?

– Нормально.

– Большое пати? Сколько было человек?

– Человек двадцать, – говорит он.

– Музыка была?

– Конечно.

– Ты танцевал?

– Нет, – говорит он.

– Почему? – спрашиваю. – Хороших девушек не было?

– Очень много хороших, – отвечает он.

– Так почему же ты не танцевал?

– Не люблю я танцевать, – машет он рукой. – Глупо как-то…

Ну я начинаю ему говорить, как я в молодости любил ходить на танцы, как знакомился с девушками, провожал их домой черт знает в какую даль. В этом, говорю ему, суть молодости. А он мне отвечает:

– Сейчас другое время. И другая страна. Здесь все по-другому.

Я, честно говоря, в один момент совсем забеспокоился: а вдруг он, не дай Бог, гей? Выбрал я момент, когда Артур простудился, была у него высокая температура, я воспользовался этим и привез домой специалиста-сексолога. Тот сделал вид, что выслушивает его, простукивает, а на самом деле проверил парня и сказал, что нормальный он мужчина. Никакой патологии нет. У меня как гора с плеч.

После этого я стал с Артуром вести разговоры о его женитьбе: раз не гуляет, чего тянуть время, надо женить парня. И как только я начинал такой разговор, Артур сразу категорически восставал против женитьбы.

– Во-первых, я считаю, что мне рано еще думать об этом. А во-вторых, я женюсь, когда мне девушка понравится.

– Что, во всем Балтиморе нет подходящей для тебя девушки? – не сдавался я.

– Может, и есть, – отвечал мне Артур.

– Надо тебя познакомить с хорошей армянской девушкой, – сказал я ему.

– Почему с армянской? – удивился Артур.

– Потому что ты – армянин, и для тебя самой лучшей женой будет армянка. И род наш продолжишь, – сказал я.