Текст книги "Есенин"

Автор книги: Анатолий Мариенгоф

Соавторы: Александр Андреев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 47 страниц)

Есенин открыл глаза. Темнота. Тишина. Пощупал рукой одеяло, подушку – чужие, незнакомые. Какие-то секунды не мог понять, где он и что с ним? Но никакой тревоги, ни малейшего беспокойства не ощутил. И вдруг всё разом вспомнил, и на него нахлынуло вчерашнее счастье. Радость бытия налила его силой, волей и действием. Не будь он сейчас в квартире Мурашёва, а в своём константиновском амбаре, он во весь голос запел бы, как поют пробудившиеся на рассвете птицы.

Во тьме он протянул руку, нащупал тумбочку, на ней будильник и коробку спичек. Чиркнул спичкой – будильник показывал полвторого. На соседней кровати лицом к стене спал Мурашёв.

Есенин прикинул: вероятно, он, не сомкнувший глаз две ночи подряд, проспал здесь весь день, вечер и прихватил толику ночи.

Не зажигая света, тихонько подошёл к окну, отодвинул гардину: ночь, рассветёт ещё не скоро. Надо лечь в постель и лежать тихо, чтобы не разбудить Мурашёва – ведь он из-за него, Есенина, тоже не спал прошлую ночь.

Так он и провёл в раздумьях, в тревожной нетерпеливой радости четыре предутренних часа, пока Мурашёв не проснулся и не спросил его тихонько и ласково:

   – Серёжа, не спишь?

   – Давно не сплю, – чуть не закричал Есенин, и это было похоже на утреннее петушиное кукареканье.

Он пружинисто подскочил, спрыгнул с кровати, босиком подошёл к подоконнику, раздвинул гардины и распахнул окно.

Мартовское утро ворвалось в комнату свежей прохладой, голубизной, разбавленной белёсыми прядями туманца, глуховатым воркованьем невидимых сизарей, едва уловимым шорканьем подошв по асфальту, давно очищенному дворниками от снега.

   – Не забудь, тебе нынче идти к Городецкому, – напомнил Михаил Павлович. – Этот питерский донкихот уловим дома только с утра. – И добавил: – А мои рекомендательные записки готовы.

Мурашёв вызвался проводить Сергея до дома, где жил Городецкий, оговорив, что к Сергею Митрофановичу он не зайдёт, так как спешит по делу.

Есенин позвонил в квартиру Городецкого, невольно вспомнил свой недавний звонок к Блоку и подумал: «Тогда я с дрожью решал гамлетовский вопрос: «Быть или не быть?» – а сейчас всё во мне поёт от радостного возбуждения – «быть, быть, чёрт возьми, быть!».

Открыл ему сам Городецкий, высокий, на голову выше Есенина, удлинённое лицо с узкими, модно подбритыми усиками, с шапкой спутанных тёмных волос, с глазами, где доброта боролась с хитринкой.

   – Сергей Есенин? – обрадованно спросил он.

   – Да, – подтвердил Есенин, протягивая блоковское письмо.

   – Вчера вечером Александр Александрович рассказал мне о вас, просил любить и жаловать.

Городецкий повёл Есенина в свой кабинет, усадил его в удобное, но причудливое на вид креслице, а сам вскрыл конверт, пробежал глазами блоковскую записку и внимательно прочёл все шесть есенинских стихотворений.

Есенину очень хотелось узнать, что написал о нём Блок Городецкому, но Сергей Митрофанович то ли по рассеянности, то ли умышленно в отличие от Мурашёва не показал ему и не прочёл вслух записки, а положил её в выдвижной ящик письменного стола.

Пока Городецкий читал отобранные Блоком рукописи, Есенин бегло, но цепко оглядел кабинет. Его поразили рисунки и портреты на стенах. Они были выполнены в разной манере, но их объединяло некое родство в размашистости, в броской яркости красок, в причудливости и резкости линий – ничего подобного Есенин не видел в Третьяковской галерее. Он понял, что это так называемая живопись-модерн.

Ещё более удивило Есенина обилие кустарных изделий в русском народном стиле – ковши, резные петушки, игрушечные кони, жар-птицы, берестяные туески, даже малюсенькие лыковые лапоточки. На искусно вырезанной и ярко расписанной табуретке лежали гармоника и старинные гусли, а над ними висела на стене древнего письма в серебряном окладе икона Николая Угодника. На письменном столе лежало рукописное, изукрашенное лазоревыми и пунцовыми красками «Слово о полку Игореве».

Есенину стало ясно, что Городецкий увлекается всем, что связано с древней Русью.

   – Скажите, Есенин, – вкрадчиво спросил Городецкий, – не презентовал ли вам Александр Александрович одну из своих книг?

   – Да, он подарил мне свою книгу. Это, поверьте, для меня драгоценнейший подарок. Я бы показал вам, но книга осталась в моём сундучке на квартире Мурашёва. Я у него временно остановился.

   – Вот вы назвали данную вам книгу Блока подарком, – подчёркнуто значительно разъяснил Сергей Митрофанович, сощурив глаза. – А это не подарок, а диплом, аттестат на звание поэта. Блок не разбрасывается книгами с дарственными надписями. Он дарит книги только близким друзьям или людям, родственным ему по таланту.

   – Мне ещё в Москве об этом говорили знающие люди.

   – Я вам подарю свою книгу, – потеплев, пообещал Городецкий. – И дарственную надпись сделаю от всего сердца. Но – попозже. А сейчас за дело. Что вы привезли в Питер?

   – У меня в основном скомпонована первая книжка стихов. Я назвал её «Радуница».

   – Очень хорошо. Стихи эти были в печати?

   – Только два-три.

   – Так. Давайте рукопись.

Есенин встал с креслица и положил на стол перед Городецким свёрток.

   – А нет ли у вас чего-нибудь фольклорного, записей народного творчества – песен, частушек?

   – Есть и такое. Я назвал большую тетрадь этих записей «Рязанские побаски, канавушки и страдания».

   – Вот молодец! Недаром вас Блок так приветил.

   – Но, к сожалению, эта тетрадь осталась в родном моём селе Константинове.

   – Ничего. Время терпит. Видите ли, Есенин, вас, кажется, Сергеем Александровичем зовут?

   – Зовите Сергеем.

   – Так вот, Сергей свет Александрович, вашу «Радуницу» и ваши записи рязанских страданий я, с вашего разрешения, забираю у вас для издательства «Краса», с которым я крепко связан. Давайте договоримся, что вы об этих пока рукописных книжках никому ни гугу. Издательское дело – это как-никак коммерция. И ничего дурного в этом нет. Помните слова Пушкина: «Не продаётся вдохновенье, но можно рукопись продать». Будем считать, что «Краса», не покупая вашего вдохновения, закупила у вас рукописи. По рукам?

   – По рукам! – вспыхнув от радости, живо отозвался Есенин.

   – В апреле уже поздно, а в мае, Бог даст, мы дадим в «Красе» анонс о ближайшем выходе ваших двух книжек. Не тревожьтесь, рядом с вашим именем будет и имя вашего покорного слуги Сергея Городецкого. Два тёзки на одной странице.

   – Я буду молчать.

   – Вот ещё что. Печатать стихи сразу в книжке – нерасчётливо. Все их надо пропустить через периодику.

   – Михаил Павлович Мурашёв дал мне несколько рекомендаций в редакции журналов. Он просил вас посмотреть.

Есенин вынул из кармана мурашёвские записки и положил на стол. Городецкий деловито прочёл их и одобрил:

   – Миша – ловкач и тонкий психолог. Ювелирная работа. Берите и смело стучитесь. Я уже кое с кем говорил о вас. От себя прибавлю две рекомендации.

Сергей Митрофанович взъерошил рукой волосы и стал быстро писать на аккуратно нарезанных листочках.

Исписав один листочек, протянул его Есенину:

   – Это очень влиятельному журналисту Либровичу.

Есенин с волнением прочёл:

«Дорогой Сигизмунд Феликсович! Направляю к Вам Сергея Есенина – наш новый юный талант. Надеюсь, Вы примете его стихи и оплатите по рукописи и прилично. Ему нужна поддержка. Скоро пришлю Вам новую «игру». Ваш С. Городецкий. 11 марта 1915 года».

Пока Есенин читал, Городецкий успел набросать и протянул вторую записку:

   – А это издателю очень симпатичного «Ежемесячного журнала» добрейшему Миролюбову.

Есенин прочёл:

«II. III. 1915. Дорогой Виктор Сергеевич! Приласкайте молодой талант – Сергея Александровича Есенина. В кармане у него – рубль, а в душе богатство».

Городецкий по-свойски подмигнул Есенину:

   – На сегодня рекомендаций хватит. Вряд ли успеете всех редакторов обойти. Надеюсь, копии всех стихов у вас есть?

   – Есть.

   – Ну тогда, как охотников напутствуют: ни пуха ни пера!

Мурашёв как в воду глядел: все его предсказания начали сбываться. Есенин буквально разрывался на части: устраивал стихи в печать, читал стихи редакторам, каждую свободную минуту посвящал сочинению новых, потому что впервые в его жизни спрос на его стихи превышал предложение.

Последним будничным разумным поступком его была покупка небольшой памятной книжечки с тонким карандашиком при ней – для записи сданных в редакции и тут же, с ходу принятых стихов. А потом всё слилось у него в какой-то кружащий голову, сказочный, колдовской туман, в котором выплывали отдельные короткие, как на экранах иллюзиона, кадры, эпизоды, меняющиеся, мимолётные, как в окне мчащегося поезда, картины. Он входил в богато обставленные кабинеты, где за дубовыми столами сидели солидные, то седые, то лысые, то элегантно подстриженные, редакторы журналов и газет, они смотрели на него сначала недоумённо или выжидательно, потом, прочтя рекомендательные записки, вдруг расплывались в улыбках, усаживали, расспрашивали, читали предложенные им стихи и тут же объявляли, что стихи хорошие, они будут напечатаны тогда-то и даже извинялись, что журналы, к сожалению, не выходят ежедневно и придётся ему немного подождать, а некоторые тут же писали распоряжения в бухгалтерию о выдаче аванса. Его приглашали выступать со стихами на собраниях литературных кружков при журналах, и он приходил и читал, и ему восторженно аплодировали.

О появлении нового таланта поползла по столице стоустая молва, и вчера ещё не ведомый никому Есенин стал получать приглашения в литературные салоны, и там, стоя на паркетных полах или на коврах, при сиянии хрустальных люстр, он читал свои стихи, и какие-то дамы в мехах и шелках лорнировали его и томными голосами роняли слова похвалы и одобрения:

   – Мило, очень мило!

   – Какая первобытная свежесть!

Как в тумане, он смутно запомнил себя в салоне Мережковского и Гиппиус, где он читал с триумфом, хотя не верил, что этим дамам и господам, чопорным и изысканным, могут нравиться его стихи о сенокосах и коровах, о месяце, похожем на ягнёнка, о берёзовой Руси.

Из тумана выплывали бритые и бородатые лица новых знакомых, имена и фамилии которых он плохо запоминал или вовсе не помнил. И кто-то из этих завсегдатаев ресторанов и салонов одевал и обувал его, вчерашнего сельского парня, в голубые шёлковые рубашки с кручёными поясками, в оперные поддёвки, в лакированные сапожки, а Есенин вроде бы безвольно поддавался этому, но наблюдал себя как бы со стороны, издали и не без хитринки думал: «Вам нравится этот маскарад? Чёрт с вами, забавляйтесь... Но вы сами того не понимаете, что содействуете популяризации моих стихов, написанных не для вас, а для миллионов простых россиян».

Он, конечно, не смел и помыслить, что за его выступлениями в столичных литературных салонах издали следит всепонимающий, мудрый Горький, и через несколько лет он напишет о нём, Есенине этого периода, два своих мнения – искренних и проницательных. «Пришёл из деревни, – напишет Горький, – отличный поэт Сергей Есенин, быстро заставил полюбить его милые стихи».

И ещё напишет о рязанском талантливом парне, попавшем в петроградские литературные салоны: «Город встретил его с тем восхищением, как обжора встречает землянику в январе. Его стихи начали хвалить чрезмерно и неискренно, как умеют хвалить лицемеры и завистники».

Но настоящая жизнь Есенина была подспудной, сокровенной.

В гостеприимном доме Мурашёва Есенин писал – вдохновенно и упорно, не теряя ни минуты, когда оставался один или наедине с Михаилом Павловичем. Одно за другим выходили из-под пера Есенина новые стихи – «Я одену себя побирушкой», «Девичник», «Бабушкины сказки». Лежала груда незаконченных черновиков.

Из многочисленных посещений редакций Есенину отчётливее всего запомнился приход в редакцию «Ежемесячного журнала».

Виктор Сергеевич Миролюбов, редактор-издатель журнала, встретил Есенина приветливо, предупредительно, даже и не прочтя ещё рекомендательной записки Городецкого. Есенин навсегда запомнил его умные и добрые глаза.

   – Вы что же, стихи пишете? – спросил Миролюбов. Есенин вместо ответа протянул ему записку Городецкого.

   – Вон как Сергей Митрофанович вас называет: «молодой талант», – удивился Миролюбов, прочтя записку. – Он такими словами не раскидывается. Ну что же вы нам предложите?

Есенин протянул редактору рукопись поэмы «Галки».

   – Это о разгроме наших войск в Пруссии и о слезах солдаток по убитым, – глуховато сказал Есенин.

   – Интересно, и даже весьма, – отозвался Миролюбов. – Однако замечу, молодой человек, что любой редактор ходит ныне под военным цензором.

   – Не скрою, что в Москве мои «Галки» были приняты журналом «Друг народа», но по приказу военной цензуры были запрещены и набор рассыпан. – Голос Есенина звучал не сокрушённо, а гордо.

Миролюбов понимающе покачал головой.

   – Не обещаю наверняка, но буду стараться тиснуть, – пообещал он и добавил: – На всякий случай оставьте мне ещё несколько стихотворений. Думается мне, что вы будете нашим постоянным автором.

Есенин с нетерпением ждал первых петроградских публикаций своих стихов.

Двенадцатого апреля вышел 24-й номер журнала «Задушевное слово» с есенинской «Черёмухой».

Есенин ликовал.

Вскоре Мурашёв принёс только что вышедший второй номер журнала «Парус» со стихами «О дитя, я долго плакал над судьбой твоей...».

На другой день Есенин вручил Сергею Митрофановичу четвёртый номер «Нового журнала для всех» со своими стихами «Кручина», посвящёнными Сергею Городецкому.

Городецкий был растроган и впервые назвал Есенина Серёженькой. С этого дня они перешли на «ты».

Городецкий не без восхищения говорил о Николае Клюеве[41]41
  Клюев Николай Алексеевич (1884—1937) – русский поэт и прозаик. Их личное знакомство с Есениным произошло в октябре 1915 г. (до этого они состояли в переписке). Клюев сразу оценил самобытность поэтического таланта Есенина и взял на себя роль его литературного и духовного наставника, влияние его распространялось также и на житейскую сферу. В течение 1915—1916 гг. поэты выступали под единым «крестьянским знаменем», печатались в одних и тех же изданиях, вместе выступали в салонах и на вечерах. Отношения обострились в середине 1917 г. по идейным и личным причинам. Н. А. Клюев был репрессирован и расстрелян в Томской тюрьме в 1937 г.


[Закрыть], поэте, словно бы жившем в Древней Руси, дал Есенину его адрес и посоветовал связаться с ним хотя бы по почте.

Вечером, положив перед собой записную книжку, Есенин долго писал своё первое письмо Николаю Клюеву. Он знал его только по стихам и никогда не встречался с ним. «Стихи у меня в Питере прошли успешно, – сообщал он Клюеву. – Из 60 приняли 51. Взяли «Северные записки», «Русская мысль», «Ежемесячный журнал» и др. Осенью Городецкий выпускает мою книгу «Радуница».

Окончив письмо, он пошёл к Городецкому.

Городецкий строго взглянул на улыбающегося простодушной улыбкой Есенина и отрывисто бросил:

   – Садись!

Есенин сел на диван, не понимая, почему и выражение лица Сергея Митрофановича, и его интонация так непривычно строги.

Городецкий разглядывал Есенина изучающе, словно видел его впервые.

Есенину стало не по себе, улыбка его погасла, и он внутренне насторожился, решая дать отпор любому поучению или замечанию Сергея Митрофановича. Что с ним? И брови хмурит, и весь какой-то взъерошенный – вот-вот ошарашит неприятной, а может быть, несущей беду новостью.

   – Вот что, Сергей, – заговорил наконец Городецкий. – Я из-за тебя, из любви к тебе сделался кем-то вроде соглядатая, проще сказать, шпиона. Пользуясь приятельством с одним неизвестным тебе человеком, я принудил его показать мне пока что секретное неотправленное письмо, черновик письма.

   – Какого ещё письма? – удивился Есенин. – К кому и от кого письма?

Городецкий скривил губы, не обращал внимания на недоумённые вопросы и продолжал каяться и осуждать себя:

   – Добро бы только прочёл, узнал, в чём дело, но бес меня попутал, и я снял копию с этого письма, а это уже, кажется, что-то вроде похищения документа.

   – Ничего не понимаю! – признался Есенин. – Говори, ради Бога, так, чтобы я смог понять. Первый раз вижу тебя в роли кающейся Магдалины.

Городецкий тяжело вздохнул:

   – Сказавший «а», должен сказать и «б». Слушай, но только дай мне честное слово, что это останется глубоко между нами.

   – Даю честное слово, что об услышанном от тебя буду молчать.

Городецкий вынул из бокового кармана смятую бумажку и отрывисто сказал:

   – Это точная копия письма, заготовленного тебе. Понимаешь? Тебе, в сущности говоря, ещё мальчику, деревенскому пареньку. Лелю из русской сказки. Письмо вот-вот будет подписано владельцем крупнейшего издательства «Прометей» Михайловым и послано тебе.

   – Что же ты, тёзка, портишь себе кровь?

   – Так я же украдкой скопировал чужое письмо. Это всё равно что подслушать чей-то тайный разговор или подсмотреть что-то в замочную скважину.

   – А что в письме-то? – живо заинтересовался Есенин. – Если уж снял копию, то читай. Грех беру на себя.

Городецкий как-то сразу успокоился и, разгладив помятую бумажку, медленно и раздельно, словно смакуя каждое слово, прочёл:

   – «Милостивый государь, Сергей Александрович! Не будете ли Вы любезны дать нам оттиски Ваших произведений или в крайнем случае указать, где они печатались. Хотелось бы для дальнейших сборников иметь Ваши вещи, а может быть, нужно было бы издать отдельной (целой) книгой».

Есенин слушал эти лестные слова, и лицо его розовело, в глазах запрыгали бесенята:

   – Превосходно, Серёженька, родной дядя мой на Парнасе! Радоваться надо, а ты хмуришься. А на то, что ты скопировал чужое письмо, плюнь! Всё равно я бы тебе первому его показал, если б получил.

Давай-ка лучше обдумаем, что я могу предложить «Прометею»? Сборник «Радуница» у тебя. «Рязанские побаски, канавушки и страдания» твёрдо обещаны тебе.

   – О них забудь! – ревниво прервал его Городецкий. – Я их уже сосватал в издательство «Краса».

   – Ты знаешь, что я работаю, как вол, и всё же нового сборника мне не собрать, если даже военный цензор не зарежет моих «Галок», как это сделано в Москве.

   – В этих случаях умненькие авторы делают так. Предложение издательства принимают и выговаривают себе срок для предоставления рукописи. Ну а свою библиографию можешь им дать. Это ведь не секрет.

Городецкий оборвал сам себя, вскочил и крупно зашагал по комнате.

   – Но ты понимаешь, что происходит? Вчера тебя никто в Питере не знал, а сегодня за тобой гоняется сам Михайлов из «Прометея». Это же, чёрт меня задери, беспрецедентно!

Есенин смутился и тихо, вполголоса признался:

   – А знаешь, Серёженька, какая как-то строфа у меня написалась сама собой?

Городецкий остановился, широко расставил длинные ноги:

   – Ну?

Есенин также вполголоса сказал:

   – Это обращение к моей матери.

И прочёл:

 
Разбуди меня завтра рано,
Засвети в нашей горнице свет,
Говорят, что я скоро стану
Знаменитый русский поэт.
 

Городецкий подтвердил:

   – Будешь, Серёженька. В этом я не сомневаюсь... И брось ты шляться по литературным салонам, по гостиным меценатов. Да и все эти шёлковые рубашечки и поддёвочки выбрось к чёртовой прабабушке. Не пристало тебе, талантливому русскому поэту, маскарадиться. В июльской книжке «Северных записок» твоя «Русь» полностью появится. Это же событие в нашей поэзии. А ты... Эх, бить тебя некому! Блок и Горький следят за твоими стихами, ценят тебя и, поверь мне, огорчаются, когда ты играешь роль пейзанского пастушка. И перед кем? Перед Мережковскими и Гиппиусами. Это же редакционные чистоплюи, словоблуды. Можешь радоваться, завтра, двадцать второго апреля, выходит очередной номер журнала «Голос жизни». Там идут твои стихи «Гусляр», «Богомолки», «Рыбак». Но главное, там идёт статья Романа Аренского «Земля и камень». О тебе статья. Знаешь, кто пишет под псевдонимом Аренского?

   – Не знаю.

   – Ну так узнай. Аренский – это Зинаида Гиппиус. Эта змееподобная дама покровительственно похлопывает тебя по плечу.

Есенин нахмурился и, попрощавшись, ушёл.

О выходящем «Голосе жизни» со статьёй Гиппиус Есенин вечером с беспокойством рассказал Мурашёву.

Михаил Павлович выслушал Есенина с мрачным видом:

   – Если эта дама и похвалит тебя, то непременно с подковыркой. Она народ считает быдлом. Зря ты, Сергей, ходил к Мережковским. Это – чужая улица.

Утром Мурашёв принёс 17-й номер журнала «Голос жизни».

Есенин против своего обыкновения даже не стал читать свои стихи, а сразу отыскал статью Романа Аренского «Земля и камень».

Как и говорил Городецкий, статья была о Есенине, первая в Петрограде статья о нём. Он читал её торопливо, пытливо, всё время ожидая оскорбления. Зинаида Гиппиус, выступавшая под псевдонимом Аренский, начала статью за здравие: Есенин, дескать, «действительно талантлив». «Замечательно, – лицемерно утверждала она, – что при таком отсутствии прямой непосредственной связи с литературой, при такой разностильности Есенин – настоящий современный поэт».

Кончалась статья за упокой: «Есенин не знает языков, а потому ему невдомёк, что значит «манто», «ландолэ», «грезофарс» и т.д., а коллега не понимает ни «дёжки», ни «купыря» и скорее до экарлатной зари додумывается, чем до «маковой».

Есенин сидел разъярённый, еле сдерживая негодование.

   – Ну как, Серёжа? – спросил Мурашёв.

   – Она меня как вещь ощупывает, – отрывисто ответил Есенин и замолчал.

В дверь постучали. Почтальон принёс письмо, адресованное Есенину.

Он почему-то с тревогой вскрыл конверт и прочёл:

«22 апреля.

Дорогой Сергей Александрович!

Сейчас очень большая во мне усталость и дела много. Потому, думаю, что пока не стоит нам с Вами видеться, ничего существенно нового друг другу не скажем.

Вам желаю от души остаться живым и здоровым. Трудно загадывать вперёд, и мне даже думать о Вашем трудно, такие мы с Вами разные, только всё-таки я думаю, что путь Вам, может быть, предстоит не короткий, и, чтобы с него не сбиться, надо не торопиться, не нервничать. За каждый шаг свой рано или поздно придётся дать ответ, а шагать теперь трудно, в литературе, пожалуй, всего труднее.

Я всё это не для прописи Вам хочу сказать, а от души; сам знаю, как трудно ходить, чтобы ветер не унёс и чтобы болото не затянуло!

Будьте здоровы, жму руку.

Александр Блок».