Текст книги "Принцип злой любви (СИ)"
Автор книги: Алена Воронина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 29 страниц)
Лера ни в коем случае не страдала предубеждением и ханжеством, и не видела она в Нининой влюбленности альфонса. Хотя молодой мужчина пользовался благами, которые ему предоставляла владелица внушительного пакета акций нескольких крупных российских предприятий, доставшихся после семнадцати лет брака. Однако красавец не зарывался. Думал симпатичной головушкой и свои маленькие проблемы старался решать сам, чем, конечно же, вызывал еще больше симпатии со стороны Нины. Да и не сильно большая разница в возрасте между ними имела место быть. Ему двадцать семь, ей тридцать девять. Это смешно по нынешним временам, тем более для любовника.
Опять начал свою проповедь на повышенных тонах сумасшедший, каким-то чудом проникший на закрытую территорию огромного коттеджного поселка и в данный момент оповещавший его жителей о том, какая кому в аду предназначена сковородка.
Лера Александровна потерла виски, тяжело вздохнула, обругав местных «защитников» покоя последними словами и вернулась к разбору корреспонденции и счетов.
На тумбе возле шезлонга зашелестел мобильник. Нина Павловна недовольно хмыкнула, но попискивающий телефон взяла.
– Да, – хозяйка встала с кресла и с бокалом вина в руке зашагала вдоль бортика бассейна. – Дима, а можно чуть менее сумбурно? – в голосе ее послышалась усмешка.
Лера опять окунулась в «стопку» электронных писем, но звук разбившегося стекла заставил ее подскочить. Хозяйка стояла, согнувшись, и широко раскрытыми глазами смотрела на воду, мягко перекатывающуюся по ступеням бассейна.
– Нина Павловна! Что такое? Вам плохо? – сорвалась с места помощница.
Телефон упал в воду и лежал на дне, резко выделяясь темным пятном на фоне светлой плитки.
– Его больше нет...
***
Мы с Мишей и Антоном договорились, что будем приходить на работу к восьми тридцати посменно, чтобы запускать сервера, не стопоря работу фирмы и давая возможность двоим из нас понежиться в постельке (мы те еще совы, это нас и сплотило).
В понедельник была не моя очередь, и я завела будильник на волшебные восемь тридцать, чтобы проспать лишний час и заявиться на работу в лучшем случае к девяти тридцати.
Анюта, с которой мы провели все выходные, глазея сериалы и попивая винишко, убежала на работу. Она молодец! Держалась, как могла, хотя поминутно (полагая, что я не вижу) заглядывала на страницу в соцсети и электронную почту с тайной надеждой, что Костя свяжется с ней. К его чести стоит сказать, он подобных попыток не предпринимал.
Да и, как оказалось, своей страницы в соцсетях у него не было. Видимо, имелись дела поважнее листания бесконечных картинок и гифок: семья, дети, работа, новая любовница!
Эта озвученная безжалостной (бестолковой!) мною мысль заставила подругу побледнеть и прижать кулачок к губам, но она справилась. Анька все же не научилась плохо думать о тех, кто ей небезразличен. Может и легче ей считать, что он любил, просто так сложилась жизнь, чем думать, что она для него также легко заменима, как носки.
В девять, когда я уже втиснулась в платье, которое гладила чуть ли ни ногой, параллельно просушивая влажные волосы, раздался звонок в дверь.
Странно…
Хозяйка без предупреждения не приезжала. Мама и папа позвонили бы мне, или Ане, если о ее родителях говорить.
Выдернув фен из розетки, я прошлепала с ним в руках в коридор и распахнула дверь.
– Мама!
А чтобы вы сказали, встретившись лицом к лицу с покойником?!
Бровь красавчика, который уже должен был быть готов к погребению, взлетела вверх.
– Вот когда мы встречались, – выдал гость знакомым грубоватым голосом.
В руках у ожившего мертвеца была пачка документов в прозрачной папке.
– Виктория Алексеевна Смирнова, – это был не вопрос. – Можно с вами поговорить?
Я еле нашла в себе силы кивнуть.
– Можно войти?
Вампирам надо давать разрешение, чтобы они могли проникнуть в дом жертвы. Точно помню! Где-то читала! Тусклый свет лампы в коридоре придавал ему вид кровопийцы из знаменитых Сумерек, которыми, помнится, бредили мои подруги все возрастов.
Я была точно в трансе и попятилась. Мужчину же передо мной, наконец, осенило, что у меня сейчас обморок приключится.
– Не пугайтесь, – он сделал шаг в прихожую. – Меня зовут Егор…
– Я в курсе, – голос мой больше походил на хрип.
Красавчик тяжело вздохнул. Только сейчас при нормальном освещении стало заметно, как он бледен, что под глазами темнели круги, что рубашка мятая, джинсы старые и потрепанные.
– Погибший, – голос его дрогнул, – мой брат. Его зовут… Звали… Артем.
***
– Мне так жаль! Я… Я прошу прощения, – в сотый раз выдала я сидевшему напротив Егору Михайловичу, и если раньше он отвечал, потом просто кивал, то теперь бросил на меня раздраженный взгляд. И (блин!) захотелось опять извиниться.
Там, возле клуба был… другой мужчина, безумно похожий на Егора, сидевшего ныне на нашей с Аней кухне.
И только теперь, очень вряд ли, но возможно, я смогла бы отличить их. И хотя их общая фотография, которую мне показал Егор Михайлович, была сделана больше двух лет назад, но мне показалось, что Егор на ней был как-то больше что ли, шире в плечах. Артем тоже был в хорошей физической форме, но все же как-то грациознее и тоньше. Да и волосы у него были тогда с осветленными прядями.
– Вы точно ничего необычного не слышали? – спросил он в сотый раз.
Егор был уверен, что брат никак не мог пойти на такое. Не верил он и в то, что следственные органы будут выяснять все обстоятельства случившегося. Им проще сделать это самоубийством и закрыть дело. Конечно, по словам Егора Зиновьева многое зависит от результатов медэкспертизы, но по осмотру места происшествия из материалов следователя, все указывало на то, что Артем сам шагнул в пропасть.
Виктория Алексеевна Смирнова, то бишь я, как вы понимаете, в этих самых материалах значилась, как свидетель и как опознавшая погибшего (правда, неверно).
Я покачала головой.
– Поздно было. Тихо. Обычный городской гул для полночи. Нет… Хотя пятый этаж. Густая листва. Да и он не… – я запнулась, отвела глаза, – не кричал даже, когда… Только стонал… потом…
Егор откинулся на стуле и закрыл глаза, по скулам его заходили желваки.
– Бред какой-то, – мужчина выплюнул это, будто ругательство.
– Извините, – я опустила глаза. – Соболезную вашей семье и его девушке.
– Девушке? – глаза Егора сощурились.
Вот дурында!
– Простите, просто вся эта путаница началась с ресторана. И я снова могу ошибаться, но…
Ой, остановись, Вика! Ты и так уже дел натворила!
– Понимаете, когда вы в офис пришли, я была уверена, что вас уже видела. Но если смотреть на ваше с братом фото, то мне теперь кажется, что в ресторане около двух недель назад я видела вашего брата, а не вас. Он был с женщиной. И они определенно были парой. Хотя, – поспешно добавила я, – это вполне могли быть и вы.
Хотелось испариться...
Егор почесал лоб.
– Это точно был не я. А вы уверены, что это он был? – резонный вопрос.
– Если не вы, то точно он.
Егор вопросительно приподнял бровь, ожидая более развернутого ответа.
– Ну… – смутилась я. – С такой внешностью вас сложно… – чуть не ляпнула «забыть», – не заметить.
Черт! Еще хуже звучит!
Слава богу, он был слишком занят своими мыслями, чтобы обратить внимание на вынужденный комплимент.
– А что за ресторан?
– Называется «Дворянское гнездо», рядом с усадьбой Мусатова.
– Кого? – переспросил Зиновьев.
– Э… Художника. «Призраки», «Осенний мотив», «Майские цветы», – я все ждала, когда на собеседника снизойдет озарение. Как-никак это очень известный художник. Только, похоже, зря!
– Русский символист. Его работы даже в Третьяковке висят. Борисов-Мусатов.
– Ясно, – отмахнулся Егор. – А можно конкретнее, где это?
Мне кажется, или нотки «вредности» таки проскользнули. Но ему сейчас простительно.
– Пересечение Вольской и Бахметьевской.
– Я… учился в юридическом ниже по улице. Столько лет там ходил, не видел там музея, – удивился Зиновьев.
– Ну, это такой сруб в глубине двора.
– А! – закатил глаза Егор.
Я бросила взгляд на часы.
– Егор Михайлович, если вы не против, я на работу опаздываю.
Вот слово «работа» ему понятно. На самом деле мне было его безумно жаль. Несмотря на попытки сосредоточиться на деле, он порой зависал, как программа, которой не хватает мощности компьютера, чтобы «жить дальше».
– Да, конечно. Если что-нибудь вспомните, позвоните, пожалуйста! – визитка легла на стол.
Я тяжело вздохнула, когда за ним закрылась дверь. Не представляю, что было бы, лишись я вот так Васьки, а ведь мы с ним не близнецы, говорят, их связь гораздо прочнее и глубже.
Глава 4
«Зачем вы пишите это?»
Л.Н. Толстой о пьесе М.Горького «На дне»
Трешка Зиновьевых располагалась на втором этаже кирпичной пятиэтажной хрущевки, утопавшей в зелени тополей-свечек, старых каштанов, диких яблонь и слив. У подножья их стволов в небольших палисадниках разрослись кусты сирени. Ее дурманящий аромат по весне заполнял весь большой двор. Нежно-фиолетовые лепестки осыпались на серый асфальт, узкую лавочку, ютившуюся у высокого крыльца и смотрелись, как дорогое кружево.
Когда-то, кажется, в другой жизни, вместо просмотра телевизора бабушки – обитательницы домов, окружавших двор наподобие крепостных стен – выходили по вечерам на улицу, выносили вместе с бумажными пакетиками яблок и семечек, «сидушки» от старых стульев (чтоб помягче и потеплее) и становились информационным центром жизни целого двора. Теперь и лавочка вроде новая, а сидеть на ней стало некому.
Поселок Техстекло, ныне городской микрорайон, где и располагалась пятиэтажка, застраиваться начал в середине 50-х годов прошлого века для обеспечения жильем работников крупного и достаточно известного в стране в то время, точнее ее Европейской части, стекольного завода, чьей продукцией были оформлены Кремлевский дворец съездов и Останкинская телебашня.
Инженеры завода, мастера и простые рабочие получали здесь, кто комнаты и однушки, кто двушки, а кому везло, и трешки, строившиеся силами самого завода, который не поскупился и на Дом культуры и на Дворец пионеров. Может потому долгое время поселок был одним из самых чистых и безопасных мест для проживания в городе на Волге: большинство его обитателей дружили семьями, оттого пришлых примечали сразу.
Михаил Федорович Зиновьев, совсем крохой переехавший вместе с родителями из далекой деревни в город, вырос в этом тесном рабочем мирке, здесь он и учился, а позже, как и его родители, пошел работать на завод, отдав любимому делу пятьдесят лет жизни, дослужившись от простого ученика мастера до инженера цеха.
Все у него было: жена – красавица, дружная родня, хорошие друзья, с которыми хоть пить, хоть воевать, работа, которую он любил безмерно, а при таком отношении и премии, и уважение, и портрет на доске почета, и дача на Волге возле самого берега, лодка для рыбалки, Москвич, а потом и Жигули (тут уж не без помощи родственников).
В середине 80-х Михаилу Федоровичу, как женатому, но бездетному была выделена от завода однушка. На двоих хватало за глаза. А уж когда хоть поздние, но такие долгожданные сыновья появились, всем «миром Зиновьевским» собрались-навалились, и в трудные 90-е обменяли ее на эту самую трешку. Да, зал – проходная комната, и одна из спален ныне считалась кладовкой, потому что лишена была архитектором окон, и была настолько мала, что даже не все вещи туда умещались, какие хотелось бы убрать подальше от глаз, но для большой семьи родом из СССР это была настоящая удача.
К тому же тогда, в тяжелое для страны время, жизнь Михаила Федоровича обрела, наконец, истинный смысл, подарив ему второе дыхание. Два богатыря почти по три кило каждый.
Как Алька осилила близнецов, непонятно! Хрупкая ведь, как тростиночка, маленькая была. Так и возраст еще.
Всю голову сломала родня, пока имена придумывали карапузам. И писателей, и артистов, и вождей перебрали. Михаил Федорович больше всех мучился, а вот двоюродный брат – Семен, самый близкий друг, мучиться не стал.
– Так по прадедам нашим и назовите. Тоже близнецы же были.
Прадеды у Зиновьевых были знатные, Империю видели, две войны с революцией пережили. Один, и правда, прадедом приходился малышам.
– Артемушка и Егорушка, – Алевтина склонилась над сыновьями и улыбнулась. – А ведь, и правда.
– У нас прадеды тоже не хуже! – возмутилась родня жены.
– Да ну! – фыркнула теща. – Что за имена такие? А судьбы-то, судьбы?
– А что судьбы? – заголосила свекровь. – Тоже близнецы и умерли своей смертью от старости. Чем плохи судьбы-то?
– Один женат раз шесть был! – возопила бабка Алевтины. – А второй в монахи ушел!
– Не шесть, а четыре, от него в роду только внуков было сорок человек! Старостою в деревне до самой смерти оставался. На войне побывал и вернулся, в революцию не пропал. Голод перенес и всем своим детям находил, что поесть, ни один не сгинул. И это тогда-то! Егор – мужик! Сила был! А брат его не хуже! Ну и пусть в монахи подался. А скольким он помог, когда партия бушевала и война была?! И вообще! Что на роду написано, то и будет. Хоть как назови!
Долго препирались. Михаил Федорович в полемику тоже хотел вступить, только одного взгляда хватило, чтобы понять – Але имена понравились. Жена сидела на кровати в уголке, тихонечко пела и гладила нежные щечки.
На том и порешили.
Егор и Артем росли вместе с отцовской гордостью за них. Красавцы получились на удивление. Все в Альку. Темноволосые, глазюки яркие серые, статные, ростом в отца. И дружили крепко. С возрастом, правда, интересы у каждого свои появлялись. Артем увлекся музыкой, стал, как принято говорить, творческой натурой. Закончил консерваторию по классу фортепиано и вокалу. Егор, у этого сначала спорт, а потом… юридический институт.
Может, оттого и чувствовал себя Михаил Федорович счастливым. Да, работал много, но было ради кого. И ни разу семейство его не подводило. Как бы тяжело не было, но всегда вместе. Вот только пару лет назад стало…
Ушла Аленька. Вроде бы и ограждал всю жизнь, но нет, где-то недоглядел. Сердечко не выдержало. Опустела квартира. Да, не молода уже была, но дышать бы еще, не надышаться, внуков ждать. Только жизнь, она такая. А Алевтина жизнь хорошую прожила. Любима была, и семья, и дом. Чего еще надо женщине?
Хлебнул горечи Михаил Федорович, фотографию в рамке на стол поставил из серванта, чтобы всегда жена рядом была, молодая и улыбчивая. Со смертью тяжело смириться, но можно, когда все правильно, все по природе и по закону.
Только вот уже больше месяца, как Михаил Федорович пытался принять и все никак не мог, что нет теперь и сына. И хуже того, говорят, что сам он…
Но разве возможно такое?!
Артем. Молодой, видный. С головой дружил! От девок отбоя не было. Алька все смеялась, что тут не метлой выметать, а трактором грузить. И талант вроде есть и мечты.
Как же так?!
Егор понимал, что отца вызовут в полицию, потому все сразу рассказал, скрывать не стал, так бы жалел, щадил, в этом Михаил Федорович не сомневался.
Разрывалось отцовское сердце от боли. Мало несчастья, так сначала Артема за Егора приняли. Пока с путаницей разбирались, Михаил Федорович решил уж, что обоих детей потерял. Тут впору самому в петлю лезть!
И вот на сороковой день под звон капель осеннего дождя, тоже, будто поминавшего ушедшего, сидели отец и сын на маленькой кухне, пили из крохотных прозрачных рюмок водку, ели колбасу, закусывали раскрошившимся по разделочной доске хлебом и неровно нарезанными помидорами, сок которых вместе с семенами растекся по белой тарелочке.
Больше молчали. Отец все ждал, когда сын заговорит. У них не было ни сил, ни возможности до этого самого момента рассказать друг другу, как им тяжело. Михаил Федорович понимал, его боль, как родителя, подобна вселенной, но глядя на сына, вдруг призадумался над тем, что потерял Егор. Пусть возраст и интересы чуть развели братьев, но они все равно были близки друг другу настолько, насколько это возможно для взрослых мужчин, пытающихся состояться в этой жизни.
И очень боялся отец, что любовь Егора к брату утонет в ненависти за Артемов поступок. Что уж врать, он и за себя боялся в этом отношении. Может, будь Аленька жива, примирила бы она со случившимся двух мужчин своей нежностью и теплом…
Нет!
Хорошо, что нет ее, хорошо, что не видит она, что произошло. В такие моменты Михаил Федорович очень радовался мысли, что не верит в жизнь после смерти, и жена с небес не видит того, что произошло. Какой может быть рай с такими переживаниями? И желая спасти собственную душу и душу сына, он поощрял попытки последнего найти доказательства тому, что это был вовсе не добровольный прыжок, а принуждение. Хотя все и всё говорило об обратном. Даже следователь – чужой человек вроде, но к пожилому мужчине с пониманием отнесся, сказал, что это страшно, но такое в жизни бывает.
Холодильник в полной тиши завел моторчик посильнее, загудел, нагнетая холод, вместе с этим заунывным звуком заговорил и Егор, которого, наконец, прорвало.
– Не понимаю! – сын потер пальцами лоб, жмурясь, точно от боли.
Из братьев он был самым приближенным, по мнению отца, к реальности. Он хорошо закончил институт, имел весьма перспективное место работы, даже по слухам с девушкой встречался с какими-то непростыми родителями.
– Может, он… – Михаил Федорович запнулся, – как это сейчас говорится … Принимал что-то?
Лицо сына окаменело.
– Нет. Вскрытие бы показало. Да и он не дурак.
Михаил Федорович выдохнул.
– Тогда может… Чем-то болел?
– Тоже нет. Я подумал об этом. Здоров. И никаких признаков насильственной смерти. Я сам лично с патологоанатомом говорил. Ничего. Никаких повреждений, даже старых, ну кроме, как во время… – Егор запнулся, быстро наполнил себе и отцу рюмки почти до краев. – Он играл в группе музыкальной, я с их продюсером говорил, там все в шоке, у них контракты, гастроли. Все только на лад пошло в последнее время. У брата деньги завелись снимать квартиру в центре. Что в его жизни, черт дери, пошло не так?!
За покойных не чокаясь.
– Не знаю, сын. Он ведь тоже урывками да набегами, – Михаил Федорович утер усы рукавом вельветовой рубашки. – Аля все говорила, пацаны – счастье, а девочки к семье ближе бы были. Все дети разные, конечно. Но только вы с Темкой плохого не рассказываете, только хорошее. Все понятно, взрослые уже, всё сами, но иногда и поделиться стоит, может и не дошло бы до такого.
Михаил Федорович грустно улыбнулся.
– Ты бы уже женился что ли. Ну, или хоть показал бы уже ее? – мужчина засопел и отвернулся к окну. – Хоть внуков успеть увидеть.
Егор молчал.
Конечно, не время сейчас о таком говорить. А когда время будет? Артем вряд ли думал, что так все обернется…
Еле сдержался Михаил Федорович от слез. Может, когда уйдет сын, и на экране телевизора замелькают картинки, где у кого-то все хорошо, он, сидя в уголке на диване, даст себе волю, но больше в том будет сейчас все же боли и обиды.
– Что делать будем, пап?
– А что делать остается… Жить только… Смириться иногда тяжелее всего, но иного выхода нет.
***
– Добрый день, меня зовут Виктория, – я ещё раз встряхнула капюшон куртки от капель и посмотрела на девушку, непонимающе нахмурившую брови.
Однако размышления ее длились недолго, и вскоре лицо озарилось осознанием того, кто перед ней.
– А я думала, приедет Виктор. Не расслышала по телефону. Проходите, – она отступила в прихожую и я, вытерев о приквартирный коврик чумазые, благодаря местной «безасфальтщине», кроссовки вошла следом.
– Давайте куртку, – девушка протянула руку и кивнула на вешалку. – Погода совсем осенняя. Можно было ноут привести к вам, но мне жутко не хотелось мокнуть.
Я улыбнулась в ответ. Ее «не хотелось» – мои дополнительные пятьсот сверху.
Ипотеку можно и с официальной зарплаты платить, но есть тоже хочется, и одеваться, и в кино или театр иногда ходить. А ещё хочется на новогодние праздники к Ваське съездить (часть зарплаты я решила загодя начать откладывать, и она так и оседала на счете)
Брат был подозрительно весел и настойчиво требовал мой загранпаспорт. А если уж Васька чего хотел, ему было трудно отказать (точнее, невозможно). Я, конечно, намекнула, что шиковать тому, кто только переехал и работает без году неделю, как-то не очень правильно. Но это заболевание всех, вырвавшихся из-под родительской опеки и получивших свои первые заработанные деньги. Да и к тому же… Москва…
Последний раз у меня с братом вообще вышел забавный разговор.
– Это чего у нее? Пирсинг на сосках!
Фотка в мокрой майке на пляже, которую выложила в сеть нынешняя девушка моего брателлы, впечатляла.
Васька весь аж вспыхнул. Троллить его никто не запрещал (особенно на достаточном от него расстоянии), и отказать себе в удовольствии я не смогла. Ханжой, кстати, не являюсь. Татушку тоже хотела сделать (иголок, правда, боюсь жутко), но лень и жадность победили.
Просечь, что наш Умка спустя почти полтора месяца обитания в столице уже не одинок, было бы не под силу только слепому, ведь если сам Васька так делать бы не стал, то вот Милана ака Кимико заполонила страничку брата в соцсетях ссылками на тьму всякой ерунды и, конечно же, их совместными фотками (недолго музыка играла, в смысле недолго мужик по Юле тосковал). Собственно, как и предполагалось…
Сама же Милана значилась на своей страничке, как коренная москвичка, геймерша и косплейщица. И мне подумалось бы, что наш продуман просто решил разнообразить жизнь, он-то обычно девушек серьезных предпочитал, но на одной из фоток, которые были выложены на ее страничке, эта самая Милана в черном костюме на каблучках с аккуратной высокой прической читала доклад на каком-то международном студенческом форуме, судя по теме, что-то из разряда финансов и маркетинга. Васька такой Васька. Бабушка все над ним смеется да приговаривает:
'Кот Василий, умный да красивый'
Ну, не знаю, как насчет красивый, но умный точно!
Васька возмущённо пропыхтел (больше для приличия), что такта во мне ноль и даже в минусе.
– Паспорт! Никита скоро поедет в Москву, с ним передай.
– Зачем?
Мне вспомнилась красная книжица девственно чистая, потому что я никуда не выезжала. В принципе на Турцию (или Египет) я бы наскребла (с кредитом на пару), но смысла в этом не видела. Ибо пляжи ненавижу. Жару не жалую. А на Пирамиды могу и так полюбоваться, с картинок. Тем более, все, что хотела о них узнать, я и так уже прочитала.
– Не скажу.
– А я не пришлю.
– А я маму попрошу, у нее ключи есть от твоей берлоги.
– Мама в моих вещах рыться не будет. Она не ты.
– Ей-то я скажу зачем.
– Какашка ты, братец!
– Я, между прочим, тебе сюрприз хочу сделать, а ты обзываешься, – надулась наша семейная гордость.
– Маме с папой лучше сделай. Они тебя двадцать четыре года терпят. А мама и того больше.
– Им тоже сделаю. Но им я хочу все по первому разряду. А ты… – хмыкнул брат. – Пойдет тебе и так.
Туше!
– И доверенность сделай на получение визы.
– Я поняла, ты решил продать меня на органы и с выручки замутить собственный бизнес.
– Рассмотрю твое предложение, если ты будешь упираться.
– У тебя девушка есть. С ней и езжай.
– Сегодня есть, завтра нет, послезавтра есть, но уже другая. А сестра одна и на всю жизнь.
– Какая высокоинтеллектуальная мысль. Надо записать.
– А то! Я старался! И ты, это, подумай насчет Москвы...
И я подумала-подумала и решила, что раз уж хочу взять ипотеку, надо перед смертью надышаться, и стала копить денежку с таких вот подработок, которые мне подгонял Паша. Мой второй друг. Владелец небольшой фирмы по ремонту компов и прочего оборудования.
Иногда, особенно в осенне-предновогодний период, компы имели тенденцию ломаться чаще, потому что все сидели дома и косячили. Рук у Пашки не хватало, и, собственно, в моем лице улыбнулась ему удача. Хозяину отходил процент, причем не учтенный нигде. А я могла подработать в выходные.
– Меня Ира зовут. Проходите.
Комната, где находился «пациент», разительно отличалась от всей пройденной мною до этого квартиры. Хорошие обои, паркетная доска, большая кровать, заваленная подушками, тяжелые красивые шторы. Тонкий телевизор на стене. Видимо, любимица семейная, раз отдали зал, так еще и так вложились в обстановку. Девушка, вызвавшая мастера (в моем лице) видимо была студенткой. Возраст и стопка книг по... Криптовалюте и банковскому делу. Ничего себе темы для обучения нынче. Хотя крипта за этот неполный год показала волшебные темпы роста и видится многим, как новая мировая валюта. Эх, предложить чтоль Пашке идею про "майнинг"? Представляю, куда он меня пошлет.
– Вот, – палец нацелился на виновника того, что девушка, видимо, не могла выйти в интернет и посидеть в соцсетях. – Греется жуть как.
Ноут, стоявший на угловом компьютерном столе, кстати, тоже оказался неплохим, «крепкий середнячок» по ценам.
– И зависает, – продолжила я. – А может и отключиться.
Девушка закивала.
Я порылась в сумке и выудила наборчик – отвертка со сменными наконечниками.
– Он давно у вас? Его чистил кто-нибудь когда-нибудь?
Ира удивленно похлопала длинными ресницами.
– Года полтора. Клавиатуру протираю и экран.
– Я про внутренности. Он пылится, как и любая другая вещь.
Винтики, крепившие заднюю панель ноутбука к корпусу, рядком выстроились на столе. Ух! Просто цех по валянию шерсти… Удивительно, компьютеру то не так много лет.
– Вау! – Ирина всплеснула руками.
– Пылесос у вас есть?
– Да! Сейчас, – девушка метнулась в коридор и чем-то там загремела.
Провод зарядки завалился за стол, и пришлось лезть, чтобы его достать. Изрядно приложившись затылком о выдвижную полочку для клавиатуры, бесполезную в принципе, я чертыхнулась и начала обратное движение, но на пути оказалось кресло на колесиках, которое от моего толчка отъехало назад, сбросив с себя груз в виде моей сумки, из которой, конечно же, вывалилась тьма всякой всячины.
– Блин! Что за день такой?! Извините, пожалуйста!
Ира, стоявшая в дверях с пылесосом, кивнула:
– Я помогу!
И тоже опустилась на колени.
Мда, Виктория Алексеевна, мама, если бы увидела эту свалку в сумке – шею бы намылила капитально, очень уж она у меня любит порядок. Я его тоже люблю, местами… Сумка – это не то место...
Кресло укатилось к комоду у окна. Я поднялась с колен и схватила его за подлокотник, чтобы вернуть на положенное место, и нос к носу столкнулась с…
Дайте-ка подумать с кем!
С… Егором Михайловичем!
Точнее с его фотографией. На комоде в золоченной рамке стояла большая (двадцать на тридцать) фотография Ирины и того, кто внес такой сумбур в мою жизнь. Точнее даже не он, началось-то все с его брата.
Хотя, кто его знает, может это Артем…
Фотка явно не новая. И склеенная. Когда-то порванная в порыве чувств самой хозяйкой или кем-то, кто не готов делить девушку с Адонисом. Судя по виду Ирины, она тут еще старшеклассница. Красавчик с кривой ухмылочкой и короткой стрижкой и девушка с распущенными волосами в летнем платье стояли возле парапета, а за их спинами раскинулся наш немаленький город с золотыми маковками церквей, широкой лентой Волги, мостом, ее пресекавшим и бескрайними далями. Такой вид открывается только с обзорной площадки в Парке Победы, над которой распростерли свои крылья двенадцать журавлей, держащих курс на запад. Большой мемориальный комплекс был любимым местом крупных городских праздников и прогулок горожан.
Егор (а мне кажется, что это был все-таки он) в белой майке, голубых джинсах на фоне голубого же, залитого солнцем неба и синей огромной реки, разумеется, смотрелся очень фотогенично, Ира же льнула к нему и немного смущалась. Хотя выглядела она тоже очень красиво. Высокая, с отличной фигурой, длинными темными волосами до ягодиц.
Скотч, конечно, сильно портил изображение, но рассмотреть фото позволял.
Я сделала вид, что подбираю последнюю мелочь (хотя на самом деле, это была нитка на ковре) и вернулась к столу.
– У вас кулер забился. Сейчас все поправим, и будет как новенький.
Все-то время, пока я разбиралась с компом, вычистив его изнутри, меня не отпускало дурацкое чувство, что Егор Михайлович с фотографии просверлит мне дырку в затылке.
А все из-за того, что мне вспомнилось спустя пару недель после его прихода. Да и как вспомнилось… Не особо хотелось такое вспоминать, но мозг же не спрашивает.
Я знаю, что падал Артем практически беззвучно. Не кричал, не звал на помощь. Но вот только не отпускала меня мысль последнее время, что за мгновение до… сверху слышались глухие удары, будто по крыше прыгал кто-то. Я уверяла себя, что это Артем, когда перелезал, наступил на откос, или когда несся к земле, задевал карнизы балконов. Или, может быть, это я, начавшая спускаться вниз по лестнице, ступени которой устилал коврик, крепившийся на углах металлической планкой.
Слишком много времени прошло. И слишком сильно меня потрясло произошедшее. А это дает волю воображению. Я даже проверила, у дома, где жил Артем, и находился клуб, действительно покатая жестяная крыша. Но прыгать по ней и уж тем более бегать, было бы проблематично, если ты не человек – паук. Да и как до нее допрыгнуть с балкона?
К тому же я не знала, что нашли на месте происшествия полицейские. А Егор, когда приходил, и словом ни о чем таком не обмолвился, хотя времени прошло немного. Но и позже мне никто не звонил. Повесток не приходило. А значит…
А значит, это все бред!
Я подумывала позвонить Егору и рассказать... Но встречаться с ним не хотелось. Случившееся чуть сбило с него спесь, но в нем чувствовались и самодовольство, и нарциссизм, и фото за моей спиной сие доказывало наглядно, оно кричало, какое великое он сделал одолжение Ирине, сфотографировавшись с ней. И мне совсем не хотелось, чтобы он решил, что я – еще одна возжелавшая его дамочка, готовая придумать все, что угодно, ради встречи. Особенно такое.
Вот и мучилась Виктория Алексеевна, пока не посетило ее озарение, что никто не мешает ей поговорить со следователем. Мой бессовестный мозг в эту идею вцепился, как бульдог.
А вот интересно… Ирина сфотографировалась с Егором, значит, она знает его, значит, есть вероятность, что она в курсе, нашли ли что-то указывающее на то, что самоубийство Артема таковым не являлось. Но спрашивать об этом вот так, с бухты-барахты, было как-то очень.
В общем, я решила, что следователь из всех наименьшее зло. Иру я, конечно же, не спрашивала о братьях Зиновьевых.
***
– Подскажите, пожалуйста, а Силиванов А.Д. здесь? – я на всякий случай сверилась с фоткой, которую сделала с копии протокола из бумаг Егора Михайловича. – Можно к нему попасть?
Дежурный поднял на меня глаза.
– Паспорт давайте.
Я протянула книжечку с гербом в крохотное окошко. Быстро переписав данные в толстую тетрадь, мужчина вернул документ и кивнул в сторону лестницы.
