Текст книги "Всеволод Большое Гнездо"

Автор книги: Алексей Карпов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 31 страниц)

И снова война. Триумф

Князь Михалко Юрьевич умер в ночь с 19 на 20 июня 1176 года⁴⁵. Случилось это в Городце на Волге (или Радилове Городце, как по-другому называли этот город) – довольно далеко от Владимира, на крайнем восточном рубеже Владимиро-Суздальской земли. Какие заботы занесли туда смертельно больного князя, летопись не объясняет (уж не готовил ли он поход на волжских болгар, как иногда полагают?). Но именно там, в Городце, с ним случился очередной удар, оправиться от которого князю уже было не суждено. Тело его спешно привезли во Владимир и похоронили во владимирском Успенском соборе – там же, где был похоронен его старший брат Андрей. «Благоверным и христолюбивым» назвал князя автор летописной записи о его кончине – именно так воспринимали умершего современники, в том числе, конечно же, и Всеволод[12]12
  В «Истории Российской» В. Н. Татищева приведено описание внешности князя Михалка Юрьевича: «Ростом был мал и сух, брада уска и долга, власы долгие и кудрявы, нос нагнутый, вельми изучен был писанию, с греки и латины говорил их языки, яко руским, но о вере никогда прения иметь не хотел и не любил, поставляя, что все прения от гордости или невежества духовных произходят, а закон Божий всем един есть». Князь этот, по словам Татищева, «о управлении земском крайне прилежал, для сего часто, как ему возможность допускала, ездил по городам, хотя ведать, везде ли люди право судятся и нет ли где от управителей обид, якоже и по сёлам проезжая, земледельцев прилежно спрашивал, и всем приходясчим к нему двери были не заперты»⁴⁶. Портрет и характеристика князя, отражающая представления Татищева об идеальном правителе, несомненно, должны быть признаны плодом его собственного творчества.


[Закрыть].

Теперь Всеволод оставался единственным из сыновей Юрия Долгорукого, старшим в своём роду – не по возрасту, но по династическому счёту. А значит, единственным законным наследником отца и братьев – во всяком случае, сам он был в этом твёрдо уверен. Договорённость с Михалком на этот счёт у них, несомненно, существовала, да и во Владимире его видели единственно возможным преемником умершего брата. Вспоминали при этом и о давнем крестном целовании Юрию Долгорукому на его меньших детях. Но более всего владимирских «мужей» страшила перспектива восстановления власти Ростиславичей. Вновь перед ними замаячила угроза превращения Владимира в «пригород» Ростова и Суздаля, а потому владимирцы действовали быстро, без раздумий. Всеволод, судя по указанию ряда летописей, к моменту смерти брата находился в Переяславле⁴⁷, откуда и поспешил во Владимир. «Владимирцы же, помянув Бога и крестное целование великому князю Юрию, вышли пред Золотые ворота и целовали крест Всеволоду князю, брату Михалкову, и на детях его, |и] посадили его на отчем и деднем столе во Владимире»⁴⁸.

(В этой летописной записи более всего обращают на себя внимание слова о детях Всеволода. Известно, что первыми у них с Марией рождались девочки; старший же из сыновей, Константин, появился на свет лишь в 1185 году. Представительницы женской части княжеского семейства, естественно, не могли приниматься в расчёт, когда речь шла о наследовании власти. Так что же, получается – если исключить возможность рождения у Всеволода неких не известных по летописи старших сыновей, которые очень рано, ещё в младенчестве, умирали, – что владимирские «мужи» имели в виду тех сыновей князя, которые только должны были родиться в будущем? Неужели, не желая даже помыслить о переходе княжения в руки Ростиславичей, они давали, так сказать, «крестное целование вперёд», обещая хранить верность Всеволодову потомству, буде такое появится?⁴⁹ Или интересующие нас слова представляют собой добавление летописца, сделанное уже после того, как у Всеволода Юрьевича появились сыновья? Но оснований считать так у нас нет: слова эти присутствуют во всех списках Лаврентьевской летописи. Думаю, однако, что ни то ни другое предположение здесь не требуется и искомое «...и на детях его» относится не к Всеволоду, а к его отцу Юрию Долгорукому, но лишь поставлено не на место: «Владимирцы же, помянув... крестное целование великому князю Юрию... и на детях его...».

Между тем у Михалка Юрьевича сын как раз имелся – некий Борис, наверное, совсем ещё ребёнок. Единственное упоминание о нём присутствует в поздних западнорусских летописях – так называемых Никифоровской и Супрасльской (обе XV века), в которых читается (в первой фрагментарно, во второй полностью) «Сказание о верных святых князьях русских» – внелетописный памятник, имеющий, вероятно, ростовское или владимирское происхождение. В тексте князь назван, во-первых, по отчеству – Борисом Михалковичем, а во-вторых, – сыном «брата Андреева [и] Всеволожа», что снимает сомнения в том, о ком идёт речь⁵⁰. Правда, упоминание о нём связано сразу с двумя несообразностями, ибо Борис Михалкович представлен устроителем церкви в Кидекше, под Суздалем, и основателем самой Кидекши и Радилова Городца на Волге («...и съсыпа город Кидекшу, той же Городець на Волзе») – а это, конечно же, неверно, ибо первый из названных городов был основан Юрием Долгоруким около 1152 года, а второй – скорее всего, Андреем Боголюбским ранее 1172 года. Но, может быть, оба эти города (или только второй, Городец на Волге?)[13]13
  Ибо упоминание Бориса Михалковича в связи с Кидекшей может объясняться путаницей его с князем Борисом Юрьевичем, сыном Долгорукого, похороненным в церкви Бориса и Глеба на Кидекше.


[Закрыть] юный Борис Михалкович как раз и получил во владение при жизни отца? А если так, то не объясняет ли это поездку его отца из Владимира в Радилов на Волге накануне смерти? Не устроением ли дел сына пытался заниматься там смертельно больной князь? Правда, усилия его в любом случае оказались тщетными. Имени князя Бориса Михалковича в летописях мы не встретим, а это значит, что места в княжеской иерархии при Всеволоде Юрьевиче для него не найдётся – точно так же, как и для другого Всеволодова племянника, сына Андрея Боголюбского Юрия, который вынужден будет вообще покинуть Русь.

Но пока что Всеволоду пришлось в очередной раз столкнуться с притязаниями на власть других своих племянников – Ростиславичей, которых немедленно поддержали ростовские бояре. Ещё только получив известие о болезни – даже не о смерти! – Михалка Юрьевича, они отправили посольство в Новгород – к князю Мстиславу Ростиславичу, старшему из братьев:

– Пойди, княже, к нам! Михалка Бог поял на Волге на Городце. А мы хотим тебя, а иного не хотим!

«На живого князя Михалка повели его», – с негодованием замечает летописец. Смерть князя казалась неизбежной, будущее страшило, и в окружении князя нашлись люди, немедленно известившие обо всём ростовских бояр.

«Иного не хотим!» – эти слова в данном случае относились к Всеволоду, уже поддержанному владимирцами. Так в Суздальской земле начался новый виток утихшей было гражданской войны.

К тому времени князь Мстислав Ростиславич, казалось, прочно обосновался в Новгороде. Сразу после того, как он явился сюда после разгрома на Колокше, новгородцы провозгласили его князем вместо его малолетнего сына Святослава. Весной 1176 года Мстислав женился вторым браком – на дочери бывшего новгородского посадника Якуна Мирославича, человека очень влиятельного; посадником же в Новгороде был избран Завид Неверенич, принадлежавший к той же боярской группировке, что и Мстиславов тесть⁵¹.

Однако княжение в неспокойном и вечно мятущемся Новгороде не было пределом мечтаний для Мстислава. Получив известие от ростовских бояр, он немедленно собрался в дорогу. Наверное, он был уверен в успехе, в том, что Всеволод не сумеет оказать ему серьёзного сопротивления. Поспешность князя, пренебрежение к городу, предоставившему ему убежище и посадившему на княжеский стол, не могли не покоробить новгородцев. Но Мстислав и не собирался возвращаться сюда, а потому, не задумываясь, «ударил пятою» Новгород, по образному выражению самих новгородцев. Вместо себя он вновь оставил в городе сына Святослава.

Его уверенность в успехе всецело основывалась на словах ростовских бояр. Но было в планах Мстислава и очевидное слабое звено. Его дружина однажды уже бежала перед владимирскими полками. А привычка к бегству – это очень плохая привычка, избавиться от которой совсем не просто. К тому же Мстислав слишком спешил. Он не успел или не захотел согласовать своё наступление с братом Ярополком в Рязани и предпочёл действовать самостоятельно.

«Он же приехал к Ростову, – пишет о Мстиславе Ростиславиче летописец, – совокупив ростовцев: и бояр, и гридьбу, и пасынков, и всю дружину, поехал ко Владимиру». Гридьба – это младшие дружинники; пасынки – княжеские слуги. Перечисляя столь скрупулёзно состав Мстиславова войска, летописец хотел показать, что князь собрал всех, кого мог: что называется, «до последнего человека». Судя по показаниям Новгородской летописи, сторону Мстислава приняли и суздальцы, присоединившиеся к ростовским «мужам» и вошедшие в состав его войска. Всеволод, в свою очередь, выступил навстречу племяннику «с владимирцами, и с дружиною своею, и с теми боярами, что остались у него». (В оригинале: «что бяше бояр осталось у него», – то есть, надо полагать, часть бояр уклонилась от участия в войне или даже готова была поддержать Мстислава.) Послал Всеволод и за переяславцами, на которых он как недавний переяславский князь мог более всего положиться. Эта миссия была возложена на другого его племянника, Ярослава Мстиславича, который в новгородских источниках именуется Красным, то есть «красивым».

Впервые Всеволод был полностью самостоятелен в своих действиях, впервые мог не прятаться за авторитет кого-то из старших, более опытных князей. И надо признать, что в этой новой для себя ситуации он оказался на высоте.

События же развивались очень быстро. Войска двинулись навстречу друг другу почти сразу после смерти Михалка, тело которого едва успели предать погребению.

Всеволод, несомненно, опасался за исход войны. «Благосерд сый, не хотя крове прольяти», по выражению благоволившего ему владимирского летописца (эти слова будут звучать рефреном на протяжении всего его княжения), он поначалу предложил племяннику поделить Суздальскую землю. Правда, в его словах, воспроизведённых в летописи, угадывалось и явное чувство превосходства над племянником, которого призвали на княжение люди, в то время как его с братом – Божья воля. Но в «земной», политической плоскости предложение Всеволода выглядело вполне разумным:

– Брате, оже тя привела старейшая дружина, а поеди Ростову, а оттоле мир возьмём. Тебя ростовцы привели и бояре, а меня с братом Бог привёл и владимирцы. А Суздаль будет нам обще: да кого восхотят, тот им будет князь⁵².

Полутора годами раньше Ростиславичи так и поделили княжество: старшему, Мстиславу, отошёл Ростов, а младшему, Ярополку, – Владимир. Но тогда дядья их были выключены из игры; теперь же Мстиславу приходилось считаться с тем, что свою долю власти – и, получается, в его, «Ростовской», половине, буде он согласится на предложение Всеволода, – потребует и Ярополк. Надо полагать, это обстоятельство, а не одно только недовольство ростовских бояр, стало причиной его отказа Всеволоду. Но и ростовские бояре выступили решительно против. Летописец называет по именам тех, кто держал речь перед Мстиславом, – это некие Добрыня (в летописи: Добрына) Долгий и Матвей Шибутович. Поддерживал Ростиславича и старый воевода Андрея Боголюбского Борис Жидиславич. Мстислав же «послушал речи ростовские и боярские, кои, величаясь и крестного целования забыв, молвили ему:

– Если ты и дашь мир ему, но мы не дадим!»

Так столкновение стало неизбежным.

Решимость Всеволода была подкреплена необычным небесным явлением, случившимся уже после того, как его войско миновало Суздаль. Люди Средневековья с исключительным вниманием присматривались к разного рода знамениям и очень хорошо умели угадывать их смысл, чаще всего истолковывая его в свою пользу. Здесь же им довелось лицезреть настоящее чудо, не оставлявшее сомнений в том, что Бог на их стороне: на небе словно бы возник образ самой Божией Матери – и именно так, как она была изображена на похищенной из Успенского собора и возвращённой на своё место Владимирской иконе, – а также явлен был и град Суздаль, «и до основанья, акы на воздусе стоящь». Это необычное атмосферное явление – вероятно, мираж, что-то вроде знаменитой «фата-морганы», встречающейся иногда и в наших широтах, – видели и сам князь Всеволод, и его воины; и все единодушно решили, что оно сулит победу князю.

У Юрьева-Польского Всеволод соединился с переяславцами, которых привёл Ярослав Красный. Переяславские «мужи» тоже призвали князя проявить твёрдость: его противник отверг предложение о мире, а значит, вина за пролитие крови лежит теперь на нём – для людей того времени это было очень важно; отсюда и высокая патетика их речи, обращённой к Всеволоду:

– Ты ему добра хотел, а он головы твоей ловит. Поезжай, княже, на него, ни во что же не ставим жизни свои за твою обиду. И не дай нам Бог ни единому возвратиться, если не будет нам от Бога помощи: нас переступив мёртвых, жён наших и детей наших [пусть заберёт]. Брату твоему Михалку ещё и девятого дня нету, как умер, а он кровь хочет пролить!⁵³

Всеволоду оставалось подчиниться их требованию и подтвердить свою правоту на деле, в бою.

Слова переяславцев прозвучали, по всей видимости, 26-го числа, в субботу, то есть спустя неделю после смерти Михалка Юрьевича. Мстислав с ростовцами и дружиной уже стоял близ Юрьева, за рекой Гзой (это левый приток Колокши – той самой реки, в нижнем течении которой, недалеко от Владимира, полк Мстислава Ростиславича однажды уже потерпел поражение от дружин князей Юрьевичей). Здесь, на обширном безлесном пространстве – так называемом «Юрьевском поле» – и должна была решиться судьба Всеволода, а заодно – в очередной раз – судьба владимирского престола. «Князь же Всеволод, надеясь на Бога и на Святую Богородицу, которую видел у Суздаля, переехал реку Гзу в субботу рано и поехал к нему, полки нарядив», – свидетельствует летописец⁵⁴.

Эта местность близ Юрьева словно самой природой была предназначена для больших сражений (своими размерами и рельефом она была пригодна «для проведения военных сражений с использованием конницы», при этом, что особенно важно, не давая «видимого преимущества ни одной из сторон», – замечает современный историк-картограф⁵⁵). По крайней мере трижды в продолжение XII—XIII веков – в 1176, 1216 и 1297 годах – здесь, на «Юрьевском поле» (или «Юрьевом полчище»), происходили столкновения враждующих русских князей и решалась судьба всего Русского государства: в первый раз в битве между Всеволодом и Мстиславом; во второй – между сыновьями Всеволода Юрием и Ярославом, с одной стороны, и их старшим братом Константином и тестем Ярослава Мстиславом Мстиславичем Удатным – с другой; в третий – между Даниилом Александровичем Московским и Михаилом Ярославичем Тверским, с одной стороны, и великим князем Владимирским Андреем Александровичем – с другой (в последнем случае до сражения не дошло: «за мало не бысть бою промежи ими, и взяша мир»). В летописи эта местность называется Липидами – по названию реки (нынешняя Липня, левый приток реки Ирмес, впадающей, в свою очередь, в Нерль-Клязьменскую). «Мстислав же стоял, доспев (изготовившись. – А. К.) у Липид» – так определяет положение Мстиславовой рати владимирский летописец (или «у Липиды», как сказано в более поздних версиях летописного рассказа). О самом же сражении говорится, что войска обеих ратей покрыли всё «поле Юрьевское» (или, опять же в позднем варианте Никоновской летописи: «...съступишася у Юрьева меж Гзы и Липиды»⁵⁶).

Сражение, вероятно, произошло в воскресенье 27 июня, на память преподобного Сампсона странноприимца⁵⁷. Оно началось, как обычно, с перестрелки пешцев, но затем, когда в бой вступили конные массы, переросло в ожесточённую и кровавую рубку. «...Стрелки же перестреливались между полками, [и] пошли друг на друга рысью (в оригинале Лаврентьевской летописи: «на грунах». – А. К.), и покрыли поле Юрьевское, и Бог помог Всеволоду Юрьевичу...» Не выдержав натиска владимирских и переяславских полков[14]14
  По Татищеву, решающую роль в победе сыграл именно переяславский полк (возглавляемый, напомню, князем Ярославом Красным): «Был бой жестокой: падали люди с обоих стран, переславцы наипервее смяли Мстиславле правое крыло...»


[Закрыть], Мстислав бежал, а из его войска были убиты виднейшие ростовские бояре – Добрыня Долгий (тот самый, что не давал мириться своему князю), некий Иванко Степанович «и иные». «А ростовцев и бояр всех повязали, а во Всеволодовом полку не бысть пакости (то есть обошлось без потерь. – А. К.) [благодаря] Богу и кресту честному; и сёла боярские захватили, и коней, и скот...» Конечно же, владимирский летописец преувеличивал, выдавая желаемое за действительное: потери, и немалые, были и во Всеволодовом войске. «...И бились, и пало обоих многое множество, и одолел Всеволод», – свидетельствует новгородский летописец; «И бысть сеча зла, акы же не бывала николиже в Ростовской земле», – вторит ему автор Тверской летописи.

Так была одержана историческая победа. Войско Всеволода вернулось во Владимир «с честью великою», а «владимирцы и дружина повели колодников и скот погнали и коней, славя Бога и Святую Богородицу и крестную силу, его же (крест, то есть клятву на кресте. – А. К.) переступили ростовцы и бояре. Доколе же Богу терпеть нас? – завершает свой исполненный благочестия и назидательной силы рассказ летописец. – За грехи навёл на них и наказал по достоянию рукою благоверного князя Всеволода, сына Юрьева».

Рука Всеволода – рука Божия: таков смысл летописного рассказа о победе на «Юрьевском поле», ибо он, Всеволод, – в отличие от лживого князя Мстислава Ростиславича и столь же лживых и нарушающих данную на кресте клятву ростовских бояр – всегда и во всём полагался на волю Божию и исполнял её: ведь это Бог (а уже потом владимирские «мужи») привёл его и его брата Михалка в Ростовскую землю. Конечно, для такого понимания произошедшего требовалось время – но ведь и рассказ о победе Всеволода получил своё литературное оформление позднее – уже после окончательной победы Всеволода в войне с племянниками.

Если верить В. Н. Татищеву, то на следующий же день после победы, оставив нескольких людей для погребения убитых и отпустив по домам раненых, Всеволод Юрьевич «наскоро пошёл к Ростову и разорил уезд весь», но к самому городу приступать не стал и вернулся во Владимир из-за угрозы нападения Глеба Рязанского. Когда же выяснилось, что нападения не будет, Всеволод «паки пошёл к Ростову, где его по нужде приняли с честью. Он же бояр тех, которые были ему противны и народ возмусчали, вывез во Владимир, и волости их и скот взял на себя, и всё распорядил, пребыв там до осени, и со многим имением возвратился»⁵⁸. Пленников ростовцев и суздальцев мы действительно позднее увидим во Владимире.

Мстислав же Ростиславич с остатками дружины бежал сначала в Ростов, а оттуда – в Новгород. Но на этот раз новгородцы отказались принимать его и «показали путь» неудачливому князю, а заодно и его малолетнему сыну Святославу:

– Ударил еси пятою Новгород. А шёл было на стрыя своего на Михалка, позван ростовцами. Да если Михалка Бог поял, а с братом его со Всеволодом Бог рассудил, то к чему к нам идёшь?

Дело было не только в их «обиде» (хотя и в ней тоже), но ещё в их желании наладить отношения с новым суздальским князем, с которым они тут же вступили в переговоры. Новгородцам нужен был мир с Суздальской землёй, и мир этот был заключён к обоюдной выгоде. По договору со Всеволодом они приняли на княжение в Новгород его племянника – всё того же Ярослава Красного⁵⁹. Несомненно, это была ещё одна, на этот раз дипломатическая победа Всеволода, означавшая признание его в качестве владимиро-суздальского князя за пределами Суздальской земли.

Но война с Ростиславичами была далека от завершения. В события, происходившие в Суздальской земле, вмешалась ещё одна сила – рязанский князь Глеб Ростиславич. Ибо именно к нему, в Рязань, бежал изгнанный из Новгорода князь Мстислав Ростиславич и именно у него, в Рязани, находился другой Ростиславич, младший брат Мстислава Ярополк. «И подмолвил Глеба, рязанского князя, зятя своего», – пишет о Мстиславе владимирский летописец. Так начался новый виток войны.

Поначалу события складывались не слишком удачно для Всеволода. Осенью того же 1176 года Глеб Ростиславич со своим войском подступил к Москве и полностью выжег город и окрестности («пожже город весь и сёла»). Всеволод со своим полком выступил против него. Судя по логике летописного рассказа, он находился тогда не во Владимире, а в Ростове; во всяком случае, ехал он к Москве через Переяславль и далее через Шернский лес – лесной массив, получивший своё название по реке Шерне, левому притоку Клязьмы. Здесь, «за Переяславлем, за Шернским лесом», его и нагнало новгородское посольство, «Милонежкова чадь», – то есть сам Милонег (вероятно, будущий новгородский тысяцкий) и люди, входившие в его окружение. «Княже, не ходи без новгородских сынов! Пойди на него (на Глеба. – А. К.) вместе с нами» – так передаёт их речь владимирский летописец⁶⁰. По-видимому, для новгородцев важно было подтвердить союз со Всеволодом, так сказать, скрепить его кровью. И новый владимирский князь предпочёл выполнить их волю. «Возложив упованье на Бога и на Святую Богородицу» (опять-таки слова владимирского летописца), он вернулся во Владимир, а Глеб, пожёгши Москву, беспрепятственно ушёл в Рязань.

Оба князя – и Всеволод, и Глеб – готовились к новой большой войне. Помимо новгородцев, Всеволоду обещал оказать помощь главный его союзник в то время, князь Святослав Всеволодович Черниговский; сумел он договориться и со своим племянником Владимиром Глебовичем, княжившим в Южном Переяславле. Всеволод недаром съездил в Ростов: в состав его войска вошли и ростовцы, ещё недавно поддерживавшие Мстислава Ростиславича; теперь они спешили показать свою лояльность новому князю – правда, насколько искренне, сказать трудно. Рязанский князь, в свою очередь, заключил союз с половцами – неизменными участниками большинства междоусобных войн того времени.

С наступлением зимы, когда дороги стали пригодными для продвижения конницы, войска выступили навстречу друг другу. «На зиму пошёл князь Всеволод на Глеба к Рязани с ростовцами, и с суздальцами, [и с владимирцами], и со всею дружиною, – читаем в летописи. – И прислал к нему Святослав Всеволодович сыновей своих в помощь: Олега и Владимира; пришёл же к нему и Глебович Владимир, сыновец его, из Переяславля». Но когда полют были уже у Коломны, то есть на рязанской территории, Всеволоду стало известно, что войско противника другим путём прошло от Рязани к Владимиру (вновь они разминулись в лесах!) и уже разоряет окрестности города. Сам Владимир взят не был, а вот Боголюбово, бывшую резиденцию князя Андрея Юрьевича, рязанский князь разорил полностью: «...и с половцы с погаными много... зла створил церкви Боголюбской, её же украсил Андрей, князь добрый, иконами и всяким узорочьем, златом и серебром и каменьем драгим; и ту церковь повелел, двери вышибив, разграбить с погаными, и сёла пожёг боярские, а жён, и детей, и товар дал поганым на щит (то есть отдал в добычу половцам. – А. К.), и многие церкви запалил огнём...»

Пришлось от Коломны поворачивать обратно, к Владимиру.

Зима в тот год выдалась крайне неустойчивой. Когда в начале февраля 1177 года Всеволод нагнал Глеба, только-только отступившего от Владимира к Рязани вместе с половцами и захваченным полоном, сразу вступить в сражение князьям не удалось. Оба войска расположились по разным берегам Колокши – всё той же реки, на которой Мстислав Ростиславич уже терпел сокрушительное поражение от братьев Юрьевичей. Переправляться через реку князья опасались, ограничиваясь тем, что сторожили места возможных переправ: «ибо нельзя было перейти реку твердью», – объясняет летописец, то есть лёд на реке был тонок и мог не выдержать тяжести войска. Всеволод с союзниками занял левый берег реки, Глеб – правый: он не хотел битвы, но и просто отступить было нельзя, ибо за этим последовал бы удар с тыла. Так продолжалось целый месяц – до начала марта.

По сведениям ряда летописей, Глеб вступил в переговоры со Всеволодом, предлагая решить дело миром – подобно тому, как это было полутора годами раньше, когда он заключил мир с князем Михалком Юрьевичем. Наверное, рязанский князь и на этот раз готов был вернуть Всеволоду захваченные боголюбовские святыни, рассматривая их как своего рода отступное, залог мира. Но Всеволод на мир не пошёл: «понеже Глеб поганых навёл и много крови пролил, слушаючи Ростиславичей, шурьёв своих, а Всеволод не створил ему зла никакого»⁶¹.

Летописец точно называет место расположения Всеволодовой рати – в окрестностях «Прусковой горы»; предположительно гора эта находилась недалеко от существующего и ныне села Ставрова в Собинском районе Владимирской области, то есть совсем рядом от Волосова, места битвы 1175 года. Ещё в XIX веке там была известна гора, называемая Прусковой, или, по-другому, Бабаевой⁶².

Надо полагать, что февраль 1177 года ознаменовался необыкновенной оттепелью, и лишь в марте лёд прочно сковал реку. Этим и воспользовались оба князя. 6 марта, «на Масленой неделе» (то есть в воскресенье, называемое прощёным, последнее перед Великим постом), Всеволод «нарядил» полки, изготовив их к схватке. На правый берег Колокши были отправлены обозы («возы») – едва ли не отвлекающий манёвр с целью разделить войско противника и не дать ему действовать всеми силами разом⁶³. Глеб также «нарядил» свои войска и действительно разделил их. Часть сил во главе с Мстиславом Ростиславичем должна была атаковать «возы» Всеволода. Для их защиты с левого берега Колокши был направлен племянник Всеволода Владимир Глебович «с переяславцы» (в данном случае, очевидно, имеется в виду полк из Южного Переяславля) «и неколико дружины с ним». Как выяснилось чуть позже, их целью была не столько защита «возов», сколько атака на дружину Мстислава – наиболее слабое и уязвимое звено противника.

Основные же силы Глеба Ростиславича перешли на левый берег Колокши. Вместе с Глебом были дружины его сыновей Романа и Игоря, а также младшего из Ростиславичей Ярополка. И, естественно, половцы, всегда использовавшиеся русскими князьями на направлении главного удара, но не всегда надёжные в том случае, если этот удар выдерживался противником. Вместе со Всеволодом оставались черниговские князья Святославичи. По сведениям поздней Никоновской летописи, приняли участие в сражении и новгородцы (которых ранние летописи как союзников Всеволода не называют)⁶⁴.

Сама битва состоялась на следующий день, 7 марта, в понедельник Фёдоровой (первой) недели Великого поста. Разворачивалась она на обоих берегах Колокши. Первым опять не выдержал Мстислав Ростиславич. Рязанские полки как раз начали наступать на позиции Всеволода и его союзников на Прусковой горе и находились от них на расстоянии «стрелища единого», когда Глебу стало известно о бегстве шурина. Остановившись и «постояв мало», рязанский князь сам увидел, что происходит на противоположном берегу реки, и... тоже побежал, «гоним Божьим гневом», по выражению владимирского летописца.

И опять разгром оказался полным, ещё бо́льшим, чем у Липиц. «Всеволод же князь погнался вслед за ними со всею дружиною, одних секуще, других вяжуще, – вновь процитируем Лаврентьевскую летопись. – И тут самого князя Глеба взяли в плен, и сына его Романа, и шурина его Мстислава Ростиславича, и дружину его всю захватили, и думцев его повязали всех: и Бориса Жидиславича, и Ольстина, и Дедильца, и иных множество, а поганых половцев перебили оружием... Помог Бог и Святая Богородица Всеволоду князю в понедельник Фёдоровой недели, и возвратился с победою великою во Владимир». Пленные князья были с триумфом введены в город; «и дружина их вся схвачена, и все вельможи их, и бысть радость велика во Владимире»⁶⁵.

Вот так в одночасье Всеволод Юрьевич превратился в одного из сильнейших и могущественнейших правителей Руси. Война была победоносно завершена, враги повержены, всё княжество оказалось в его руках, и титул его брата – «великий князь всей Ростовской земли» – теперь по праву принадлежал ему. Больше того, у него в руках оказались рязанские князья. Напомню, что и Новгород – пусть на время – признал его власть, приняв к себе на княжение его племянника.

Казалось, что победа сама пришла к нему в руки – без каких-либо видимых усилий с его стороны. Всё решили умелые действия его племянника Владимира Глебовича (как оказалось впоследствии, действительно блестящего полководца), а также нестойкость Мстислава и начавшаяся паника в рядах противника. Отступавшие в беспорядке на левый берег Колокши рязанцы и половцы смешивались с бегущими и оказывались под ударами не только своих преследователей, но и дружин того же Владимира Глебовича. Но в глазах современников это лишний раз указывало на то, что Бог на стороне Всеволода и не одной только силой оружия побеждены враги владимирского князя. «...Как пыль в вихре, как огнь пред лицем ветра... так погони их гневом Своим», – перефразирует летописец слова псалмопевца Давида, обращённые к Господу (Пс. 82: 14—16), а далее следует жестокий приговор побеждённым – «суд без милости не сотворившему милость» – слова из Послания апостола Иакова (Иак. 2: 13).

Лишь немногие из побеждённых сумели убежать с поля боя, и среди них – племянник Всеволода Ярополк Ростиславич и сын Глеба Рязанского Игорь. Судьба же тех, кто оказался в плену, сложилась по-разному, по большей части трагически: одних князь казнил, «а овых пожаловал, отпустил» – то ли за выкуп, то ли потому, что «благосерд... и милостив и не рад кровопролитию никако же», как утверждал позднее летописец⁶⁶. Но сказанное им относилось, наверное, к обычным, рядовым пленникам. Что же касается князей, оказавшихся в руках Всеволода, то на них милосердие владимирского князя не распространялось.