Текст книги "Всеволод Большое Гнездо"

Автор книги: Алексей Карпов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 31 страниц)

«Сестричич» Владимир

Особые отношения связывали Всеволода Юрьевича ещё с одним его племянником – Владимиром Ярославичем, сыном его старшей сестры Ольги и галицкого князя Ярослава Владимировича. О полной драматизма судьбе этого князя, которому пришлось «блуждать» по разным землям в поисках пристанища и защиты от гнева отца, мы уже говорили на страницах книги. Владимир по возрасту был старше своего дяди, но Всеволод, несомненно, относился к нему как к младшему в княжеской иерархии. По мере сил он готов был принять участие в его судьбе – но не в ущерб себе и интересам своего княжества.

Напомню, что мать Владимира, не выдержав унизительности своего положения вдовы при живом муже, дважды бежала от Ярослава – сначала вместе с сыном в Польшу, а затем, уже одна, к брату Всеволоду. Что же касается самого Владимира, то он, изгнанный отцом, искал приют у разных князей и в разных княжествах. Летописец рассказывает о его мытарствах в статье под 1184 годом, но здесь, конечно же, объединены события разных лет⁶⁰.

Около 1184 года Владимир явился и в Суздаль, к дяде. Явился он из Смоленска, а прежде побывал и во Владимире-Волынском – у князя Романа Мстиславича, и в Дорогобуже – у Ингваря Ярославича, и в Турове – у Святополка Юрьевича, но ни один из этих князей не решился принять его у себя, «блюдяся отца его». Возможно, что их нежелание приютить изгнанника подкреплялось ещё и его нравом: по свидетельству галицкого летописца, Владимир был «любезнив питию многому», а также склонен к насилию и разврату. Вот и смоленский князь Давыд Ростиславич тоже спровадил беспокойного гостя – в Суздаль, к Всеволоду. Однако и у родного дяди Владимир, по выражению летописца, не «обрете собе покоя».

Что стоит за этим выражением? Не будем гадать. Важно, что Всеволод также не захотел портить отношения с Ярославом Галицким. Не найдя поддержки у дяди, Владимир Ярославич отправился в Путивль – к своему зятю Игорю Святославичу (это произошло уже после возвращения Игоря из половецкого плена). С черниговскими Ольговичами Владимира связывали даже двойные узы свойства, ибо женой Игоря была его родная сестра – знаменитая Ярославна, а сам он был женат на дочери великого князя Святослава Всеволодовича. Женой, однако, Владимир открыто пренебрегал: подобно отцу, он завёл себе любовницу, некую попадью, от которой прижил двух сыновей. Тем не менее Игорь принял изгнанника «с любовью и положил на нём честь великую» – может быть, даже в пику киевскому князю, своему двоюродному брату. В Путивле Владимир провёл два года, а на третье лето, как сообщает летописец, Игорь «ввёл его в любовь со отцем его». Инициатива примирения исходила, по-видимому, от самого Ярослава Владимировича, который на пороге смерти захотел привести в порядок свои мирские дела. Как можно понять из летописной хронологии, в Галич Владимир прибыл в сопровождении совсем ещё юного Игорева сына Святослава, скорее всего, уже после кончины отца⁶¹. Всеволод Юрьевич на этом этапе в судьбу «сестричича» предпочёл не вмешиваться.

Галицкий князь умер 1 октября 1187 года. Перед смертью он тяжело болел. Чувствуя близость конца, Ярослав созвал своих «мужей» и «всю Галицкую землю»: «и сборы вся, и манастыря (то есть представителей и белого, и чёрного духовенства. – А. К.), и нищая, и силныя, и худыя»; князь плакался перед ними и каялся в своих грехах – а затем повелел в течение трёх дней раздавать все свои богатства по церквам и неимущим. Но главное, Ярослав потребовал от своих «мужей» целовать ему крест в том, что они примут на княжение его младшего сына Олега – пресловутого «Настасьича», прижитого им вне брака. Законному же своему сыну Владимиру князь оставлял град Перемышль – один из старых княжеских центров на западе Галицкой земли, у границы с Польшей. Владимира привели к крестному целованию, «яко ему не искать под братом Галича»; клятву на кресте дали и галичане. Но, как оказалось, и те и другие делали это не с чистым сердцем. Сразу же после смерти Ярослава Владимировича «бысть мятеж велик в Галицкой земле»: галичане, «сдумавше» с Владимиром, переступили только что данное крестное целование и изгнали Олега из своей земли. «Настасьич» бежал во Вручий к князю Рюрику Ростиславичу, а Владимир Ярославич сел на княжение в Галиче, «на столе деда своего и отца своего».

Но и его княжение продлилось недолго. Летописец ставит в вину Владимиру прежде всего пьянство и прелюбодейство: он не только нажил детей с попадьёй, но и творил насилия жёнам и дочерям галичан (впрочем, в летописи это стандартное обвинение). Важнее, наверное, было то, что новый князь пренебрегал советами галицких «мужей». Большая их часть склонилась на сторону волынского князя Романа Мстиславича (сына бывшего великого князя Киевского Мстислава Изяславича). Это один из самых ярких русских князей XII столетия, к тому времени уже снискавший себе воинскую славу (напомню, что именно Роман Мстиславич княжил в Новгороде в 1170 году, когда под стенами города было разгромлено громадное союзное войско, посланное Андреем Боголюбским). Роман находился в свойстве с Владимиром: он выдал свою совсем ещё юную дочь Феодору за его сына (даже не названного в летописи по имени). Роман и научил галичан выгнать свата из княжества и сам занял галицкий престол, оставив во Владимире-Волынском младшего брата Всеволода. По уверению средневековых польских хронистов, Роман опирался на польское войско, предоставленное ему родным дядей, князем Краковским и Сандомирским Казимиром II Справедливым (ибо матерью Романа была Агнешка, сестра Казимира, да и сам Роман в детстве воспитывался при польском дворе)⁶².

Владимир вместе с женой (попадьёй?) и двумя сыновьями бежал в «Угры» (Венгрию), где обратился за помощью к другому восточноевропейскому монарху – венгерскому королю Беле III. Галицкое княжество издавна было связано и с Польшей, и с Венгерским королевством, которые соперничали за влияние в этом регионе; неудивительно поэтому, что король поспешил вмешаться в галицкие дела. Но если Владимир надеялся, что король будет отстаивать его интересы, то он ошибался.

Узнав о том, что венгерское войско во главе с самим королём перешло Карпаты и движется к Галичу, Роман Мстиславич не стал искушать судьбу и удалился к себе на Волынь. Однако путь во Владимир-Волынский неожиданно оказался для него закрыт: его младший брат Всеволод отказался пустить его в город; поддержали Всеволода и жители, оскорблённые тем, что Роман так легко пренебрёг их городом в пользу Галича. Князю было теперь не до ратных подвигов. Он вновь обратился за помощью к Казимиру, но тот пока что вмешиваться в конфликт не стал и помощи племяннику на этот раз не оказал. Позднее Роман Мстиславич сумеет вернуть себе Владимир-Волынский – но с помощью не поляков, а своего тестя Рюрика Ростиславича (Роман был женат на его дочери Предславе); брату же Всеволоду он передаст Белз, один из важных городов Волынского княжества.

Итак, король Бела без какого-либо сопротивления вошёл в Галич. С «мужами»-галичанами он заключил «наряд», и те согласились принять на княжение его сына Андрея (будущего венгерского короля Андрея II). Как казалось многим, с иноземным правителем им будет легче договориться, чем с собственными князьями – упрямым и взбалмошным Владимиром Ярославичем и известным своей жестокостью Романом Мстиславичем. Владимира же Ярославича король увёз обратно в Венгрию и заточил там вместе с женой и детьми в некую башню («вежу каменную», по выражению летописца).

Русскому князю, однако, удалось выбраться из заточения. Подкупив нескольких человек из стражи, он спустился с башни по верёвкам (изрезав для этого шатёр, установленный на вершине «вежи») и бежал в Немецкую землю – к императору Фридриху Барбароссе. Тогда-то и выяснилось, сколь важным было для него родство с суздальским князем Всеволодом Юрьевичем. Именно оно решило судьбу беглеца. В Киевской (заметим, не в Суздальской!) летописи читаем о прибытии Владимира Ярославича «ко цареви Немецкому», то есть к императору Фридриху:

«Царь же уведав, оже есть сестричичь великому князю Всеволоду Суждальскому, и прия его с любовь[ю] и с великою честью...»⁶³

Сам император готовился в то время выступить в Крестовый поход против сарацин, захвативших Иерусалим. Ему было не до галицких дел, к тому же император дорожил миром с королём Белой, через земли которого ему предстояло пройти. Однако он вник в положение галицкого изгнанника. В свою очередь, Владимир пообещал выплачивать императору в качестве компенсации (или, если угодно, дани) две тысячи гривен серебра в год – а это очень внушительная сумма. В преддверии Крестового похода деньги императору были особенно нужны. Он поручил Владимира заботам польского князя Казимира – того самого, который совсем недавно помогал сопернику Владимира Роману Мстиславичу. Приставив к Владимиру своих «мужей», рассказывает летопись, Фридрих направил его «в Ляхи», приказав Казимиру «доправити Галич по своей воле». Казимир с готовностью откликнулся на призыв императора: подчинение Галицкого княжества Венгрии явно нарушало баланс сил в регионе не в его пользу.

Третий Крестовый поход начался в 1189 году. В мае Фридрих во главе крестоносного войска выступил из Регенсбурга и двинулся вниз по Дунаю. Соответственно, описываемые летописью события должны были происходить незадолго до этого. После смерти Ярослава Осмомысла прошло около полутора лет – совсем немного! – однако в Галиче сменилось уже четыре князя.

Вокняжение венгерского королевича раскололо город.

Очень скоро венгры начали вести себя в Галиче как захватчики в завоёванном городе. Андрей не принадлежал к Рюрикову роду, а потому чувствовал себя здесь чужим. Тем более это относилось к его окружению. Противоречия между католиками и православными в XII столетии ещё не дошли до той степени взаимной вражды, как в последующие века. И тем не менее латиняне со своими чуждыми и непонятными русским обрядами воспринимались как еретики – в свою очередь, и сами венгры не могли смотреть на русские обычаи и русское богослужение иначе как на еретические. Результаты такого взаимного неприятия не замедлили сказаться. «И начали насилие творить во всём, – не жалеет красок галицкий летописец. – И у мужей галицких начали отымать жён и дочерей на постели себе, и в божницах начали коней ставить и в избах, [и] иные многие насилия творить. Галичане же начали тужить вельми и много каяться об изгнании князя своего».

Часть галичан – особенно из числа тех, чьи родичи были уведены в Венгрию в качестве заложников, – продолжала поддерживать королевича. Другие же решили пригласить на галицкий стол ещё одного князя – уже пятого за полтора года: князя-изгоя Ростислава Ивановича, или «Берладчича», как его называли, – сына знаменитого Ивана Берладника (умершего ещё в 1162 году), тоже изгоя, много воевавшего с Галицкими князьями, но так и не сумевшего утвердиться в Галиче, на который он как старший двоюродный брат Ярослава Осмомысла имел все права. «Берладчич» жил в Смоленске у князя Давыда Ростиславича. Он откликнулся на приглашение галичан и, «отпросившись» у Давыда, выступил со своей дружиной и даже занял два города на «Украине Галичской». Но сил, для того чтобы взять Галич, у него не хватило. Во время одного из приступов «Берладчич» был ранен; венгры внесли его в город еле живого и, боясь, чтобы горожане не отбили его и не провозгласили князем, умертвили: «приложивше зелье смертное к ранам, и с того умре».

Присутствие венгров в Галиче внесло раскол не только в среду самих галичан. Едва не дошло до открытого столкновения князей-соправителей Южной Руси – Святослава Всеволодовича и Рюрика Ростиславича. Первый ещё раньше заключил договор с королём Белой, надеясь на переход Галича в руки своего сына Глеба – пускай и от короля как верховного суверена. Рюрик, узнав об этом, посчитал, что Святослав нарушил существующий между ними мир. Между князьями начались «распри многие», и только вмешательство митрополита Никифора заставило князей примириться и целовать крест в том, что они вместе будут добывать отнятую иноплеменниками русскую «отчину». Князья готовились уже выступить в поход на Галич, однако между собой опять не договорились. Святослав был согласен отдать Галич теперь уже Рюрику – но в обмен на «всю Русскую землю около Киева»; Рюрик на это, естественно, не согласился. «И тако не урядившеся, и возвратишася восвояси».

На этом фоне и произошло возвращение в Галич Владимира Ярославича – пускай и далёкого от идеала, но всё же «своего» князя. И русские, и польские источники согласны в том, что вернулся он с польской помощью и что польское войско возглавлял знаменитый краковский воевода палатин Николай из рода Лисов (Миклай, как он назван в летописи). Разница лишь в том, что преисполненные чувством превосходства собственной нации над всеми прочими польские хронисты приписывают заслугу исключительно своим, которые и изгнали казавшихся непобедимыми «паннонцев» (венгров), после чего «такой ужас охватил все восточные королевства, что они, словно дрожащие листья, трепетали под властью Казимира»⁶⁴, а русский летописец видит решающую роль галицких «мужей», которые встретили своего князя «с радостью великою... а королевича прогнали из земли своей». Так или иначе, но венгры были изгнаны из Галича, и Владимир Ярославич вторично воссел «на столе деда своего и отца своего». Случилось это «на Спасов день», то есть 6 августа⁶⁵. Если это произошло в том же году, в котором император Фридрих отправился в Крестовый поход, то мы должны датировать вокняжение Владимира 6 августа 1189 года.

Краковский князь Казимир претензий на Галич, кажется, не предъявлял. Объяснялось это и тем, что он был слишком занят борьбой за польский престол со своим старшим братом Мешко (Мешко Старым), и тем, что такова была воля императора Фридриха. Но ещё и тем, что какое-то соглашение на сей счёт существовало между императором и владимиро-суздальским князем Всеволодом Юрьевичем: не случайно император выразил готовность помочь галицкому князю лишь после того, как узнал, чьим племянником тот является. В июне следующего, 1190 года Фридрих Барбаросса погиб, утонув при переправе через горную речку Селиф в Малой Азии. Но на судьбу галицкого князя эта смерть не повлияла (разве что позволила ему отказаться от ежегодной выплаты двух тысяч гривен). Ибо у Владимира нашёлся другой могущественный покровитель, а именно его дядя, владимиро-суздальский князь Всеволод Юрьевич.

К нему Владимир и обратился за помощью. «...И послал ко Всеволоду, к уеви (дяде по матери. – А. К.) своему, в Суждаль, – рассказывает летопись. – И моляся ему:

– Отче, господине! Удержи Галич подо мною! А яз Божий и твой есмь со всем Галичем, а во твоей воле есмь всегда!»⁶⁶.

И Всеволод действительно «удержал» под ним Галич. Он отправил своих послов «ко всем князьям» – надо понимать, и к Святославу Всеволодовичу в Киев, и к Рюрику Ростиславичу в Белгород, и к его брату Давыду в Смоленск, и к Роману Мстиславичу на Волынь, но также ещё и «к королеви», то есть к королю Беле в Венгрию, и «в Ляхи», то есть к Казимиру; «и водил их ко кресту на своём сестричиче: Галича не искати николи же под ним». Такое крестное целование было дано – и не только русскими князьями, но и восточноевропейскими монархами. (Заметим, кстати, что клятва, данная на кресте латинянами «римского закона», признавалась точно так же, как и клятва, данная православными.) Этого оказалось достаточно. «Владимир же утвердился в Галиче, и оттоле не бысть на него никого же».

Так, не участвуя в военных действиях и до поры вообще не вмешиваясь в события, Всеволод Юрьевич распространил свою власть ещё и на Юго-Западную Русь – сильнейшее в военном, экономическом и политическом отношении Галицкое княжество. Подобно рязанским князьям, Владимир Галицкий признал его «отцом и господином» и обязался быть «в его воле» – и отныне ни Святослав Киевский, ни польский или волынский князья уже не покушались на Владимирову «отчину»: в противном случае им пришлось бы «испрашивать» на это позволение у Всеволода Юрьевича – или вступать с суздальским князем в открытое противостояние. Другое дело, что «старейшинство» и «господство» Всеволода относились лишь к правителю княжества, его «сестричичу». Когда же в 1198-м или 1199 году Владимир умрёт, не оставив законных наследников, влияние Всеволода Юрьевича на галицкие дела сойдёт на нет, и занявший Галич с помощью поляков князь Роман Мстиславич никакого позволения на это у Всеволода спрашивать не будет.

Кириопасха

Освящение перестроенного Успенского собора в августе 1188 года – одно из последних деяний епископа Луки. Он умер год спустя, 10 ноября 1189 года[21]21
  Или даже того же 1188-го: показания источников на этот счёт не вполне ясны и отчасти противоречивы⁶⁷.


[Закрыть], оплакиваемый князем и людьми, а на следующий день, 11 ноября, был погребён в том же соборе, становившемся усыпальницей и для членов княжеского семейства, и для церковных иерархов.

За год до смерти владыка совершил ещё одно благое дело для князя Всеволода Юрьевича – так сказать, семейного характера. 26 ноября 1188 года, в осенний Юрьев день, у княгини Марии родился четвёртый сын. «И велел отец его Всеволод епископу Луке наречи имя ему Юрий – дедне имя», – сообщает летописец. «Дедне имя» – это имя Юрия Долгорукого; владимирский князь, несомненно, должен был увидеть добрый знак в том, что новорождённый появился на свет в день, посвящённый святому покровителю своего деда, основателя всего рода князей Юрьевичей. «И бысть радость в Суздальской земле во всей, и створи брак велик (здесь в значении: празднование, пир. – А. К.) Всеволод».

И для князя, и для княгини радость эта была особенной, ибо она пришла на смену печали. За два месяца до рождения Юрия умер третий сын Всеволода Глеб (а ещё за год до того – и второй, Борис). Наречение «дедним» именем, да ещё совершённое ростовским владыкой, должно было снять печать некоего проклятия, тяготившего княжескую чету. И действительно: 8 февраля 1190 года у Марии родится пятый сын, наречённый Ярославом (а в крещении Фёдором) – родится столь же здоровым, как и Юрий. Здоровыми и жизнеспособными появятся на свет и следующие их сыновья.

По прошествии установленного срока поминания «благоверного и блаженного епископа Луки», зимой 1189/90 года, князь Всеволод Юрьевич отправил своих посланников в Киев – к митрополиту Никифору. На этот раз он сразу назвал имя преемника Луки – им должен был стать его, Всеволода, духовник Иоанн. Вместе с «мужами» Всеволода Иоанн тоже отправился в Киев.

По сведениям (или догадке?) В. Н. Татищева, Иоанн прежде был священником владимирского Успенского собора. Поставление в епископы из священников, «бельцов» (представителей белого духовенства), практиковалось в древней Руси. (Таковы были многие из новгородских владык: например, современники Всеволода братья Илья и Гавриил, принявшие иноческий постриг лишь перед самой смертью.) Выбор «земли» и князя – Божий выбор; сам Всеволод Юрьевич был в этом уверен, а потому и извещал киевского митрополита, что «на сего блаженаго», то есть на его духовного отца, «призре Бог и Святая Богородица», желая поставить его «служителем Своей церкви и пастухом всей земли Ростовской, и Суздальской, и Владимирской». В Киеве споров уже не возникало. 23 января 1190 года Иоанн был рукоположен митрополитом Никифором. Название кафедры при этом звучало так: Ростовская, Суздальская и Владимирская.

Дальнейший путь епископа Иоанна в Суздальскую землю описан в летописи очень подробно, так что можно не сомневаться в том, что автор летописи (если им в этой её части не был сам епископ Иоанн) лично сопровождал владыку.

В Ростов епископ прибыл через месяц, 25 февраля, подгадав своё прибытие к Неделе крестопоклонной – третьему воскресенью Великого поста, когда служба в церкви отличается особой торжественностью, а из алтаря выносится святой крест. В эти дни в Ростове пребывал и сам князь Всеволод Юрьевич с семейством. Подобно отцу, Всеволод соблюдал традицию, ежегодно зимой объезжая свои земли. В Ростов, «в полюдие», он прибыл из Переяславля, где тоже был «в полюдьи» (именно там 8 февраля появился на свет княжич Ярослав). Ростов был кафедральным городом для Иоанна, а потому не кажется случайным то, что он оказался здесь раньше, чем в других главных городах княжества. Ну а то, что именно здесь произошла его встреча с князем Всеволодом, было несомненным знаком уважения новому владыке со стороны князя.

За несколько лет до этого, в 1186 году, стараниями епископа Луки был расписан главный, кафедральный храм Ростова, посвящённый Успению Пресвятой Богородицы. Каменный храм на месте сгоревшей деревянной церкви – между прочим, первой в Ростовской земле! – был возведён Андреем Боголюбским ещё в 60-е годы XII столетия, но долго стоял нерасписанным. Именно тогда, при строительстве новой церкви, в земле были найдены мощи епископа Леонтия, жившего в XI веке и, по преданию, убитого язычниками; мощи эти были переложены в каменную гробницу, присланную Андреем, и вскоре сделались одной из почитаемых святынь не только Ростова, но и всего княжества. Тогда же, в годы княжения Андрея, было составлено Житие святого. Велись при церкви, как это всегда бывает в таких случаях, и особые записи о происходивших возле гробницы чудесах и исцелениях; впоследствии они легли в основу новой редакции Жития, составленной уже при Всеволоде или его преемниках.

Епископ Иоанн был изначально связан с Залесской землёй, а потому горячо почитал ростовского святителя. Одним из первых его деяний в качестве епископа и стало установление празднования святителю Леонтию по всей епархии (а затем и во всей Русской церкви) 23 мая – в день обретения мощей и внесения их в новоустроенную церковь. Поздние редакции Жития святого Леонтия сообщают о том, что произошло это почти сразу по приезде Иоанна в Ростовскую землю, в 1190 году⁶⁸. К тому времени у гроба святого случилось уже несколько чудес. Но прославлялся святитель Леонтий не просто как чудотворец, но как «сотворивший дело равно апостолам», то есть как просветитель и первый креститель Ростовской земли, обративший в христианскую веру здешних язычников. «Хвалит Римская земля Петра и Павла, Греческая земля – Константина царя, Киевская земля – Владимира князя; Ростовская же земля тебя, великий святитель Леонтий, створивший дело равно апостолам...» – перефразирует ростовский агиограф, автор новой редакции Жития, слова более раннего киевского памятника – Жития равноапостольного князя Владимира, просветителя всей Русской земли⁶⁹. Почитание святителя Леонтия возвышало и прославляло Ростовскую землю – так же, как почитание святого Владимира прославляло Киевскую, делая их равными и Греческой, и Римской, и другим, каждая из которых прославляла и почитала своего угодника, – такова главная идея всего Жития.

Иоанн составил и канон святителю Леонтию – древнейшее песнопение, которое легло в основу церковной службы святому. В рукописи XVI века оно надписано именем автора: «Канон святому Леонтию Ростовскому, творение Иоанна, епископа тоя же богоспасаемые епископиа»⁷⁰.

10 марта, на Похвалу Пресвятой Богородицы, в субботу пятой недели поста, епископ Иоанн вошёл в Суздаль, а 16-го числа того же месяца, в пятницу, канун Лазаревой субботы, – в стольный Владимир. Это были особенные дни. Заканчивалась последняя неделя Великого поста перед Страстной седмицей – временем самого строгого воздержания и всеобщего покаяния. Спустя два дня, 18-го числа, наступило Вербное воскресенье, или Неделя ваий (по-славянски Неделя цветная), когда православные празднуют Вход Господень в Иерусалим, один из двунадесятых праздников. Столетия спустя московские патриархи будут возглавлять в этот день крестные ходы из Московского Кремля, олицетворяя тем самым шествие на осляти самого Христа. В письменных источниках обряд этот упоминается с XVI века. Вряд ли он существовал раньше, во времена митрополитов. Но само празднование, конечно же, существовало, и новый ростовский владыка должен был возглавить его. Наверное, именно в этот день, 18 марта, он и обратился к пастве со словом увещевания и наставления – первым в своём новом качестве епископа Ростовского, Суздальского и Владимирского.

Слово это дошло до нас в списке XVI века; его название в рукописи: «Поучение в Неделю цветную священноепископа И(и)оанна Ростовского к правоверным крестьяном»⁷¹. Оно обращено «ко всем христолюбивым людем, живущим во области Пресвятыя Богородица Ростовскыя епископья», в том числе, конечно, и к князю. Автор объявляет о своём пришествии в епархию: «Не на покой пришёл есмь, но на воспоминание вам духовнаго учения...» Дни Великого поста подходят для этого как нельзя лучше: они установлены «на очищение грехов всего года», и новый пастырь призывает свою паству строго блюсти пост, ибо кто «не потрудится к Богу о гресех своих, не может спасён быти, токмо же в сия святыя дни постныя». Но Господь милостив: «Да аще будем обленилися во прочая дни сиа постныя, да отныне потщимся», ибо «призывает нас Господь Бог наш на светлую радость преславнаго дни Воскресениа Своего».

Светлое празднование Воскресения Христова, пришедшееся в тот год на 25 марта, праздник Благовещения, – иными словами, Кириопасха, или, по-русски, Господня Пасха, Сущая Пасха, случающаяся чрезвычайно редко – пару раз за столетие, – обещало много светлого и радостного и князю Всеволоду Юрьевичу, и его подданным. Казалось, что и в их, и в его жизни наступает новая, светлая полоса. И действительно: в ближайшие несколько лет владимирский князь не будет вести войн и вообще покидать пределы княжества; летописи этого времени сообщают почти исключительно о праздничных событиях во Владимирской Руси: рождениях детей в княжеской семье, княжеских свадьбах, «постригах» сыновей князя, возведении и освящении новых храмов.

Собственно, пора празднеств и торжеств наступила во Владимире ещё при жизни епископа Луки. Князь Всеволод Юрьевич, несомненно, любил праздники. Не знавший семейных радостей в годы отрочества и юности, он спешил теперь наверстать упущенное. А потому обставлял все мало-мальски значимые события семейной жизни с пышностью и великолепием.

Ещё летом 1186 года, когда он выдавал замуж свою дочь Всеславу, во Владимире были устроены торжества, на которые пригласили нескольких князей – и не из числа ближайших родственников жениха и невесты. «И бысть радость велика в граде Владимире» – эти слова будут сопровождать почти все летописные записи за ближайшие годы.

Впрочем, в плане организации торжеств Всеволоду было куда стремиться и с кого брать пример. В Киевской Руси случались свадьбы и помасштабнее, и суздальский князь вскоре смог убедиться в этом.

Весной 1188 года начались приготовления к новым свадебным торжествам. Сразу после Пасхи (пришедшейся в тот год на 17 апреля) князь Рюрик Ростиславич заслал сватов к Всеволоду: просить руки его восьмилетней дочери Верхуславы (в крещении Анастасии) для своего шестнадцатилетнего сына Ростислава, получившего тогда же в княжение Торческ – город, в котором некогда обитал князь Всеволод Юрьевич. Брак этот, несомненно, носил династический характер и свидетельствовал о новом повороте в политике Всеволода Юрьевича – в сторону более тесного союза с князьями Ростиславичами. Обставлено же сватовство было с исключительной пышностью⁷². В роли сватов выступили шурин Рюрика князь Глеб Юрьевич (из князей Туровских) со своей княгиней, а также боярин Чюрына с женой «и иные многие бояре с жёнами». Всех их приняли во Владимире с почестями. Приготовления к свадьбе шли больше трёх месяцев, и лишь в июле (по Киевской летописи, на Борисов день, то есть 24-го числа, а по Суздальской – 30-го) князь отпустил дочь в дорогу. Расстаться с совсем ещё юной девочкой родителям было трудно: князь с княгиней провожали её «до трёх станов, и плакались по ней отец и мать, занеже была мила им и млада сущи, осми лет, и так, многие дары дав, отпустили её в Русь с любовью».

Всеволод дал за дочерью богатое приданое: «...многое множество без числа злата и серебра, и сватам подарил великие дары». Для сопровождения юной княжны было снаряжено тоже весьма представительное посольство, в которое вошли Всеволодов «сестричич» Яков с женой «и иные бояре с жёнами».

Двигались не спеша. В Белгород, город Рюрика Ростиславича, свадебная процессия прибыла только на «Офросинин день», 25 сентября, а на следующий день, на Ивана Богослова, белгородский митрополит Максим венчал молодых в церкви Святых Апостолов. По словам летописца, белгородский князь устроил тогда «вельми сильную» свадьбу, «какой же не бывало в Руси»: одних князей было приглашено на неё более двадцати. Для Рюрика Ростиславича родство со Всеволодом было особенно важно, а потому он богато одарил юную сноху, отдав ей во владение, помимо многих даров, один из городов своей земли – Брягин.

Богатые подарки получили и бояре, сопровождавшие княжну. Домой они вернулись как раз в те дни, когда во Владимире праздновали рождение Всеволодова сына Юрия; «и бысть радость великому князю, и его княгине, и боярам, и всем людям», – вновь не забывает отметить летописец.

Забегая вперёд, скажем, что княгиня Верхуслава-Анастасия прожила долгую жизнь. Летописи упоминают о ней как об участнице нескольких важных политических и церковных событий, что не вполне обычно для женщины домонгольской Руси. Даже после смерти мужа княгиня продолжала вести активную светскую и церковную жизнь, по собственному усмотрению распоряжаясь своим громадным состоянием. Верхуслава состояла в переписке с виднейшими церковными интеллектуалами того времени – первым епископом Владимиро-Суздальским Симоном и печерским иноком Поликарпом, двумя авторами Киево-Печерского патерика (20-е годы XIII века). Она покровительствовала Поликарпу и, по её словам, готова была потратить «до 1000 серебра», дабы поставить его епископом на одну из пустующих кафедр – в Новгород, Смоленск или Юрьев. Княгиня сама писала об этом Симону (не видя ничего зазорного в поставлении «на мзде»!), однако Симон в ответном послании возразил против таких её планов как дела явно не богоугодного⁷³.

Но вернёмся к событиям, происходившим во Владимиро-Суздальской Руси. После смерти епископа Луки и подавления на кафедру епископа Иоанна праздники продолжились с ещё большим размахом. Летописец тщательно фиксирует их, почти не отвлекаясь на другие события.

8 февраля 1190 года, «на память святаго пророка Захарьи», в Переяславле родился пятый сын Всеволода и Марии, наречённый Ярославом, а в крещении Фёдором (память великомученика Феодора Стратилата праздновалась в тот же день, 8 февраля).