Текст книги "Всеволод Большое Гнездо"

Автор книги: Алексей Карпов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 31 страниц)

В 1205 году он отправил очередную речную рать на волжских болгар. Войско двигалось в насадах «до Хомол»: «и множьство полона взяша, а другия исъсекоша, и учаны многы разбиша, и товар мног взяша, и потом придоша въсвояси». К сожалению, точное направление похода остаётся неизвестным, как неизвестно и местоположение летописных «Хомол»¹⁸.

Новгородский переворот

Новгородским князем Константин Всеволодович стал по воле отца.

Зимой 1205 года Всеволод Юрьевич решил заменить в Новгороде малолетнего Святослава. Он заранее известил о том новгородцев, ссылаясь на неизбежность скорой войны:

– В земле вашей рать ходит, а князь ваш, сын мой Святослав, мал; а даю вам сына своего старейшего Константина¹⁹.

Новгородцам постоянно приходилось воевать – то на западе с полоцкими князьями и воинственной литвой, а потом и с немецкими рыцарскими орденами, то на севере с югорскими племенами, то с кем-нибудь ещё. Только в первый год княжения отрока Святослава сначала Новгородская земля подверглась нашествию литовцев: в кровопролитной битве у Чернян в низовьях Ловати пало тогда 15 новгородцев (но и литовцев – 80 человек, а полон весь отбит), а затем войско из Великих Лук ходило на латыголу – предков нынешних латышей. Но Всеволод имел в виду другое. Он обращался к новгородцам, когда был ещё жив Роман Мстиславич, а Рюрик Ростиславич насильно пострижен в монахи. Неизбежность войны на юге отчётливо ощущалась – и новгородское войско было Всеволоду в этой войне необходимо.

Проводы Константина в Новгород, как они изображены в летописи, превратились в торжества государственного масштаба, апофеоз величия владимирского князя, передающего часть своих полномочий старшему сыну.

«И бысть радость велика того дни в граде Володимере!» – восклицает летописец, цитируя далее и псалмопевца Давида, и евангелиста Иоанна Богослова. Князь Всеволод Юрьевич вручил своему сыну крест и меч – символы власти, сделавшиеся особенно актуальными в эпоху крестоносного наступления и на севере, и на юге христианского мира. Сопровождалось же это прочувственной и возвышенной речью:

– Се ти буди схранник и помощник (это о кресте. – А. К.), а меч – прещение и опасение (наказание и защита. – А. К.), иже ныне даю ти пасти люди своя от противных!

И далее в том же выспреннем духе – о правах Константина на новгородский стол и, больше того, – на «старейшинство» во всей Русской земле:

– Сыну мой Константине! На тебе Бог положил прежде старейшинство во всей братьи твоей! А Новгород Великий старейшинство имеет княженью во всей Русской земле. По имени твоему – тако и хвала твоя! (Ибо имя Константина отсылало к равноапостольному царю Константину Великому, первому среди всех христианских государей. – А. К.) Не токмо Бог положил на тебе старейшинство в братии твоей, но и во всей Русской земле. И яз ти даю старейшинство – поеди в свой город!

Что и говорить, речь программная во всех отношениях! Вновь Всеволод называет Новгород «своим» городом – но теперь, по его воле, Новгород становится «своим» и для его старшего сына, то есть превращается в наследственное владение суздальских князей. Но если Великий Новгород – «старейшее» княжение во всей «Русской земле» (понимаемой здесь в самом широком смысле), а его, Всеволода, сын назван «старейшим» для всех прочих русских князей, то получается, что и вся Русская земля может быть названа достоянием и «отчиной» владимирского «самодержца», которой он волен распоряжаться по своему усмотрению и которую тоже может передавать по наследству. Никогда ранее – даже во времена Андрея Боголюбского, самовольно распоряжавшегося киевским престолом, – притязания владимирских князей не были сформулированы с такой ясностью!

Целование сына тоже имело символическое значение, почему и было отмечено в летописи. «И целовав и, отпусти, – продолжает летописец. – И проводиша и вся братья его с честью великою до реки Шедашкы: Георгий, Володимер, Иоанн, и вси бояре отца его, и вси купци, и вси поели братия его; и бысть говор велик, акы до небеси от множства людии от радости их великия... И... поклонишася ему, и похвалу ему давше велику, възвратишася кождо их в своя си, жалостьныя и радостныя слёзы испущающе...» А далее – восторженная похвала князю Константину Всеволодовичу – защитнику сирых и обездоленных и покровителю церкви; похвала, впрочем, вполне трафаретная, в значительной части восходящая к похвале князю Андрею Боголюбскому из его летописного некролога («на весь бо бяше церковный чин отверзл ему Бог сердечней очи... мужство же и ум в нём живяше, правда же и истина с ним ходяста...»; и т. д.)²⁰ – но обращённая при этом к живому и полному сил князю.

В Новгороде, куда Константин прибыл 20 марта 1205 года, его тоже встречали с ликованием:

«...И изидоша со кресты противу ему с честью великою множство народа с епископом Митрофаном от мала и до велика, и бысть радость велика Новеграде... И пришедшю ему в церковь Святыя Софья, и посадиша и на столе, и поклонишеся и целоваша и с честью».

Однако ликование ликованием, а приезд Константина привёл к существенным изменениям в политическом строе вольнолюбивого города, и это не всем должно было прийтись по нраву.

Под тем же 1205 годом Новгородская летопись сообщает об очередной смене посадников: от своей должности был отстранён престарелый Михалко Степанович (который спустя пару месяцев и умер, приняв перед смертью монашеский постриг), а его место занял Дмитр Мирошкинич – сын бывшего посадника Мирошки Несдинича – того самого, который почти два года провёл во владимирском плену, страдая, по словам летописца, «за Новгород». Понятно, что новый посадник едва ли мог питать добрые чувства к Всеволоду Юрьевичу и его сыновьям. Тем не менее Всеволод поддержал его.

Взойдя на новгородский стол, Константин, по словам летописца, «учредил» новгородских «мужей», после чего «отпусти их с честью, и потом поча ряды правити». В чём заключались эти «ряды» и как «правил» их Константин Всеволодович, летопись не сообщает. Позднее князь Мстислав Мстиславич, претендуя на новгородский стол, будет сетовать на то, что новгородцы терпят «насилье от князь (князей. – А. К.)»²¹, и в его устах «князья» – во множественном числе! – это сыновья Всеволода Большое Гнездо, в том числе, получается, и Константин.

Впрочем, Константина более занимала военная сторона дела, и он сосредоточился на организации войска. Зато в короткий срок его княжения огромную власть забрал в свои руки посадник Дмитр. Доставшейся же ему властью он стал распоряжаться исключительно в интересах своего обширного и разветвлённого семейного клана. Пройдёт немного времени – и новгородцы обвинят братьев Мирошкиничей в тягчайших финансовых злоупотреблениях и поборах, которые тяжким бременем ложились на весь Новгород и Новгородскую волость. Это не могло не привести к обострению противоречий внутри верхушки новгородского общества.

Зимой 1207 года Всеволод Юрьевич вызвал сына к себе – вероятно, для того, чтобы обсудить с ним план совместных действий в предстоящем походе на Чернигов. 28 февраля Константин прибыл во Владимир. Близ города, на всё той же Шедашке, его встречали братья – здесь были все пятеро: Юрий, Ярослав, Владимир, Святослав, Иван, «и вси мужи отца его, и горожане вси от мала и до велика». Летописец особо отметил эту дату – 28 февраля, среда Сырной недели (Масленицы), – потому что в этот день случилось солнечное затмение²². Сколько времени провёл Константин во Владимире, в общении с отцом (который, по словам летописца, «обуим и целова» его «любезно и с радостию великою, яко Ияков патриарх Иосифа Прекраснаго»), мы не знаем – но вряд ли князь покинул Владимир в ближайшие день-два. Между тем в его отсутствие в Новгороде произошло злодеяние, о котором поведал новгородский летописец. Причём поведал так, что у читателя летописи не могло остаться сомнений в том, что всё было сделано с ведома или даже по прямому указанию владимирского князя.

Как выясняется, Всеволод Юрьевич и в отсутствие сына не оставил Новгород без присмотра. Он прислал сюда своего боярина, некоего Лазаря. И сразу после известия об этом («Приде Лазорь, Всеволожь муж, из Володимиря») в Новгородской летописи сообщается об убийстве некоего Олексы Сбыславича, совершённом по приказу Бориса Мирошкинича, брата новгородского посадника, на «Ярославле дворе» – обычном месте вечевых собраний. «И убиша и без вины», – констатирует летописец²³. Совершено же убийство было 17 марта, в субботу, «на святого Алексия». Мало того, что Олекса был убит «без вины»; тяжесть преступления усугублялась тем, что он был убит в Великий пост и к тому же в день своих именин!

Преступление это не могло остаться без последствий. Уже на следующий день, по словам того же летописца, «плакала Святая Богородица у Святого Якова в Неревском конце». Сигнал, вполне внятный для человека Средневековья! Слёзы, выступившие на иконе, не сулили ничего хорошего ни убийцам, ни тем, кто стоял за ними. А ещё знамение это не сулило ничего хорошего пришлым в город вместе с князем и боярином владимирским «мужам». Примерно за сорок лет до описываемых событий Богородица уже плакала сразу на трёх иконах в трёх новгородских церквах – и это стало предвестием жестокого поражения, которое владимирское войско потерпело под стенами Новгорода²⁴. Тогда исполнения знамения пришлось ждать три года. Вот и на этот раз слёзы Богородицы отлились убийцам не сразу, хотя ждать расплаты пришлось куда меньше.

Пока же Константин вернулся в Новгород и уже летом во главе собранного им войска двинулся на соединение с отцом. Помимо новгородцев, в войско вошли псковичи, ладожане и новоторжцы. Об участии этой объединённой рати в походе на Чернигов – походе, который с самого начала обернулся войной с Рязанью, – речь пойдёт в следующей главе. Новгородцы тогда хорошо проявили себя и заслужили похвалу владимирского «самодержца». В ноябре 1207 года, после завершения кампании, Всеволод отпустил их домой, богато наградив («одарив бещисла») и пойдя на какие-то существенные уступки в управлении городом. Оказывается, новгородские «мужи» добивались от Всеволода восстановления прежних норм в отношениях с князем. И Всеволод согласился с этим: «вда им волю всю и уставы старых князь, его же хотеху новгородьци». Как считают историки, под «уставами старых князь» надо понимать прежде всего «Русскую Правду», которую некогда даровал новгородцам Ярослав Мудрый и которая впоследствии многажды дополнялась другими князьями, но постоянно нарушалась, в том числе самим Всеволодом и его сыновьями.

Последующие же слова Всеволода, приведённые летописцем, звучали особенно веско. Отпуская новгородское войско, Всеволод напутствовал его так:

– Кто вы добр, того любите, а злых казните!

Это означало, что он даёт добро на расправу над «злыми». Дальнейшие события не оставляют сомнений в том, что под «злыми» понимались Мирошкиничи, которые к тому времени сумели вызвать к себе всеобщую ненависть новгородцев.

Поворот в отношении к Мирошкиничам самого князя произошёл, очевидно, в ходе Рязанской войны. Во время осады города Пронска посадник Дмитр получил тяжёлое ранение. Влиять на новгородские дела он уже не мог, а значит, сделался бесполезен для князя.

Выдавать его новгородцам «головой» Всеволод не стал. Он забрал умирающего посадника с собой. Кроме него во Владимире были оставлены семь «вятших» новгородских «мужей» – надо полагать, в качестве заложников²⁵.

Не стал возвращаться в Новгород и князь Константин Всеволодович. Возглавив в походе на Рязань новгородскую рать, он исполнил предписанное ему отцом – и, вероятно, посчитал свой долг перед ним выполненным. Подобно тому, как когда-то старший сын Юрия Долгорукого Андрей не пожелал княжить в Южной Руси и ушёл из Вышгорода во Владимир, старший Всеволодов сын не захотел оставаться в Новгороде. Слова отца о «старейшинстве» в братии он понимал по-своему – и вытребовал себе «старейший» город в Суздальской земле – Ростов. Всеволод согласился и с этим. «...А Костянтина остави у собе, – читаем в Лаврентьевской летописи, – и да ему Ростов и инех 5 городов да ему к Ростову». В числе этих «иных» городов историки называют Ярославль, Углич, Мологу, Белоозеро и Устюг²⁶.

О княжении в Ростове Константин договорился с отцом задолго до завершения войны – вероятно, ещё в свой приезд во Владимир в феврале 1207 года, если не раньше. К тому времени он уже распоряжался в Ростове как в собственном городе. 25 ноября 1207 года Константин освятил «на своём дворе» в Ростове церковь Святого Михаила, «юже бе сам создал, и украсил иконами честными», и в тот же день «створи пир на священье церкве своея и учреди люди, и благословиша людье Костянтина»²⁷. Так Ростов вернул себе статус стольного города – оставшись при этом в составе Владимиро-Суздальского княжества.

Новгородским же князем по воле Всеволода опять становился его сын Святослав, теперь уже двенадцатилетний. Как показали дальнейшие события, это был не лучший выбор. Всеволод явно переоценил степень своего влияния в Новгороде и степень лояльности новгородцев по отношению к нему лично и к его сыновьям. Тем более что ещё до приезда его сына в Новгороде произошли бурные события, существенно повлиявшие как на судьбу города, так и на взаимоотношения между новгородцами и владимирским князем.

В самом конце ноября или начале декабря 1207 года участники Рязанского похода возвратились в Новгород и устроили вече «на посадника Дмитра и на братью его»²⁸. Общее возмущение произволом Мирошкиничей подкреплялось своего рода «карт-бланшем», полученным новгородцами от владимирского «самодержца». В вину посаднику и его братьям был поставлен целый набор преступлений, не все из которых могут быть правильно истолкованы нами сегодня. Во-первых, речь шла о каких-то сверхординарных поборах со всего населения города: «яко ти повелеша на новгородьцих сребро имати», как сказано в летописи. Во-вторых, о поборах с жителей Новгородской волости продуктами, или, точнее, живностью: «а по волости куры брата» (в отдельных списках: «куны брата», то есть деньги, но это, вероятно, вторичное чтение). В-третьих, так называемая «дикая вира» – денежный штраф, взимаемый за преступление, совершённое на территории общины, при отсутствии конкретного преступника, – распространялась не только на всех членов общины, как было прежде, но ещё и «по купцем», то есть на купеческие корпорации, что ломало традицию и больно било по самым привилегированным слоям населения города. В-четвёртых, устанавливалась некая особая повинность – «повозы возити» (то есть свозить дани в Новгород?). Но и это ещё не всё: в летописи упомянуто и «всё зло» – то есть прочие злоупотребления, которые обогащали Мирошкиничей и их приспешников за счёт остальных.

Историки давно обратили внимание на то, что нормы, введённые Дмитром, шли вразрез с установлениями «Русской Правды» – то есть теми самыми «уставами старых князь», которые новгородцы вытребовали у Всеволода²⁹. Но стоит отметить ещё одно обстоятельство. Сразу несколько введённых посадником новых повинностей относились к сфере княжеской власти – по крайней мере по своей внешней форме. Таков, например, «повоз» – напоминающий одну из древнейших форм княжеской дани с зависимого населения (а новгородцы отнюдь не были зависимы – тем более от избранного ими же посадника!); такова попытка вмешательства в правила взимания «дикой виры»; на княжеское «кормление» походит и повеление посадника «по волости куры брати» (правда, непонятно, к кому обращённое). Между прочим, схожую ситуацию мы видим в те же годы в Галиче, где один из местных бояр попытался даже занять княжеский стол. Получалось, что и Мирошкинич примеривал на себя роль князя – будучи всего лишь посадником, главой одного из новгородских боярских кланов! Стерпеть подобное новгородцы не могли.

Расправа оказалась жестокой. Самого посадника в городе не было, зато его братьям не поздоровилось. До убийств, кажется, не дошло (во всяком случае, летописи об этом не сообщают), однако всё имущество Мирошкиничей было поставлено «на поток», то есть подверглось санкционированному разграблению:

«Идоша на дворы их грабежьм, а Мирошкин двор и Дмитров (возможно чтение: «Мирошкин двор Дмитров», то есть речь может идти об одном посадничьем дворе. – А. К.) зажьгоша, а житие их (имущество. – А. К.) поимаша, а сёла их распродаша и челядь, а скровища их изискаша и поимаша бещисла, а избытък розделиша по зубу (на всех. – А. К.) – по 3 гривне по всему городу, и на щит (видимо, дополнительно ещё и между участниками Рязанского похода. – А. К.)» – Многое было разграблено и без санкции веча, втихую: «...Аще кто потаи похватил, а того един Бог ведает, – продолжает летописец, – и от того мнози разбогатеша».

На посадничьем дворе были изъяты также «доски», игравшие в Новгороде роль финансовых документов, – с росписью то ли долговых обязательств, то ли недоимок, то ли всех незаконно полученных посадником доходов; а писано было на них «бещисла», уточняет летописец чуть ниже. Их не сожгли, но постановили передать князю, когда тот появится в городе, – вероятно, в качестве доказательства лихоимства посадника¹⁰.

Новым посадником был избран глава соперничавшего с Мирошкиничами боярского клана – сын бывшего посадника Михалки Степановича Твердислав. За него прокричали охотно, ибо раздача только что отнятого добра, внезапное обогащение – едва ли не лучший способ предвыборной агитации.

Дмитр Мирошкинич так и не оправился от полученной раны и умер во Владимире. Той же зимой его тело привезли в Новгород для погребения, и это вызвало новый взрыв возмущения. Новгородцы хотели даже сбросить тело с моста в Волхов, то есть поступить с покойным так, как поступали с изобличённым злодеем, совершившим преступление против всего города. И лишь вмешательство архиепископа Митрофана (занявшего новгородскую кафедру в 1199 году и рукоположенного в сан в 1201-м) предотвратило расправу. Дмитра похоронили хоть и без почестей, но в родовой усыпальнице в Юрьевом монастыре, рядом с отцом.

Святослав Всеволодович вступил в город 10 февраля 1208 года, в неделю мясопустную, предшествующую Масленице. Двенадцатилетнему князю пришлось принять на себя ответственность за результаты новгородского мятежа. Именно ему были переданы «доски Дмитровы», изъятые на посадничьем дворе, и он же должен был решить судьбу оставшихся в живых Мирошкиничей и их близких. Новгородцы целовали крест в том, что не хотят держать у себя «детей Дмитровых». По именам были названы четверо, из которых один или двое и в самом деле были сыновьями покойного посадника, а двое или трое принадлежали к числу его «племенников», то есть родичей или свойственников: Володислав (Дмитрович?), Борис (сын покойного? или же его брат, упомянутый в летописи раньше?), а также некие Твердислав Станилович и Овстрат (Евстрат) Домажирович. Надо думать, что они уже находились под стражей; теперь же всех их юный Святослав, а вернее, люди Всеволода Юрьевича, распоряжавшиеся от его имени в городе, отправили в заточение во Владимир. В Новгороде оставались и другие сторонники свергнутых Мирошкиничей; «а на инех, – свидетельствует летописец, – серебро поимаша бещисла».

Так был разгромлен один из могущественных боярских кланов Новгорода. Но усилило ли это позиции Всеволода и его сына? Как показали ближайшие события, нет.

Прежде всего, юный Святослав по молодости лет или, может быть, по нежеланию самих новгородцев оказался не в состоянии возглавить войско – а это всегда было первейшей обязанностью князя. В том же 1208 году новгородские земли подверглись нападению литовцев, и во главе посланной вслед за ними рати встали посадник Твердислав и... князь Владимир, сын Мстислава Ростиславича Храброго³¹, кажется, уже тогда княживший в Пскове – «младшем брате», а заодно и сопернике Новгорода. Это был плохой знак для Всеволодова сына. Дорога в новгородские владения оказалась протоптана для потомков Мстислава Храброго – едва ли не самого популярного князя в истории Великого Новгорода. И действительно, «на ту же зиму» 1208/09 года младший, но ещё более предприимчивый брат Владимира, князь Мстислав Мстиславич, вступил в пределы Новгородской земли и занял Новый Торг (Торжок). Здешний посадник был схвачен и закован, схвачены были и «дворяне» Святослава Всеволодовича, а «товары их – кого рука доидеть», по выражению летописца.

В предшествующие десятилетия Торжок неоднократно выходил из подчинения Новгороду и получал своего князя, отличного от новгородского. Надо сказать, что Всеволод Юрьевич в немалой степени способствовал этому, и теперь Мстислав воспользовался его же оружием. Но удовлетвориться одним Торжком Мстислав не захотел. Этот князь недаром вошёл в историю с прозвищем Удатный (удачливый, удалой) – начиная с этого времени, удача сопутствовала ему почти во всех начинаниях.

Из Торжка Мстислав Мстиславич послал в Новгород с такими словами:

– Кланяюсь Святой Софии и гробу отца моего и всем новгородцам! Пришёл есмь к вам, слышав насилие от князь. И жаль мне своей отчины!³²

Обращение Мстислава к авторитету отца, чей гроб пребывал на самом почётном месте в Софийском соборе, именование Новгорода своей «отчиной» воодушевили новгородских «мужей». Их настроение поменялось мгновенно. Новгородцы тут же послали в Торжок за Мстиславом «с великою честью»:

– Поиде, княже, на стол!

И Мстислав, конечно же, не заставил себя ждать.

Юный Святослав вместе с «мужами» его отца был схвачен и посажен во «владычне дворе», то есть в резиденции новгородского архиепископа. Теперь он становился заложником и должен был находиться в новгородском плену, «дондеже будет управленье с отцом». Князь же Мстислав Мстиславич торжественно вступил в город, «и посадиша и (его. – А. К.) на столе отни, и ради быша новгородци».

Так почти в одночасье Новгород ушёл из-под власти Всеволода Юрьевича. Это было уже третье – вслед за неудачной попыткой занять Галич и потерей Южного Переяславля – крупное поражение владимирского «самодержца» за последние несколько лет. Сфера его политического влияния стремительно сужалась.

Конечно, Всеволод Юрьевич начал военные действия против своего троюродного внучатого племянника. «Тое же зимы» он «послал сынов своих, Константина с братьею его, на Мстислава Мстиславича на Торжок», – читаем в Лаврентьевской летописи. Как обычно, аресту подверглись все новгородцы, оказавшиеся по торговым и иным делам во Владимиро-Суздальском княжестве, введена торговая блокада Новгорода. Мстислав с новгородским полком – недавними союзниками Всеволода по Рязанскому походу – выступил навстречу Всеволодовичам. Но Всеволод Юрьевич с самого начала готов был к примирению, ибо в руках у Мстислава находился его сын. Он направил своему противнику послание, которое тот получил «на Плоскей» (что это за местность или река, неизвестно).

– Ты ми еси сын, – напоминал ему Всеволод. – А яз тебе отец. Пусти Святослава с мужи и все, еже заседел (захватил. – А. К.), исправи; [а] яз гость пускаю и товар[30]30
  В поздней Никоновской летописи речь Всеволода значительно распространена за счёт патетических восклицаний: «Христианин еси! Почто хощеши крови проливати христианскую всуе?! – обращается он к Мстиславу. – Убойся бо Бога, да не гнев Божий постигнет тя. Послушай убо старости моеа, и седин моих не презри, и престани от гнева, и пусти ко мне сына моего Святослава и с мужи его; а еже что он неподобно учинил, то аз исправлю! А что аз гости новгородцкиа поймал и имение их и богатство взях, то отпущу их со всем товаром, и иныа гости новгородцкиа аще будут закоснели в каких делех в земли моей, и тех отпущу со всеми товары их, и животворящим крестом о мире и о любви с тобою утвержуся»³³.


[Закрыть].

Мстислава Мстиславича это устроило. Обмен состоялся: он отпустил юного Святослава и Всеволодовых «мужей», а Всеволод – новгородских «гостей» с их «товаром». Князья целовали друг другу крест, «и мир взяста». Новгород остался за Мстиславом.

Так излагает ход событий Новгородская летопись. В Суздальской же акценты расставлены иначе. О потере Новгорода здесь вообще не говорится. Сказано лишь о том, что Константин с братьями Юрием и Ярославом во главе многочисленного войска выступил к Торжку; «Мстислав же слышав, оже идёт на нь рать, изиде ис Торжку Новугороду, а оттуда иде в Торопець в свою волость». Дело представлено так, будто князь Мстислав Мстиславич оставил Новгород. И это при том, что в пределы собственно Новгородской земли Всеволодовичи даже не вступили; мир был заключён, когда они находились на своей территории, в Твери: «Костянтин же с своею братьею възвратишася со Тьфери, и Святослав приде к ним из Новагорода, и ехаша вси к отцю своему в Володимерь»³⁴. В более поздней версии того же рассказа имя Мстислава вообще исчезает, и мир со Всеволодом заключают новгородцы: это они, узнав о выступлении суздальской рати, «убоявшеся, пустиша Святослава на Тферь к братии своей, и взяша мир с великим князем Всеволодом и с сынъми его»³⁵.

Всеволод Юрьевич уже не будет предпринимать попыток вернуть себе Новгород. Мстислав же Мстиславич останется одним из самых ярких правителей в истории города. «Великий король Новгорода» (как называл его современник)³⁶, он совершит несколько блестящих походов в землю эстов, которые как раз в эти годы стали объектом притязаний немецких рыцарей-крестоносцев: на эстонский город Оденпе (или, по-русски, Медвежью Голову, ныне Отепя), на Гервен в центральной Эстонии и «сквозе землю Чюдскую к морю», и всюду ему будет сопутствовать успех. Летом 1212 года, уже после смерти Всеволода Большое Гнездо, он по призыву своих родичей, «Ростиславлих внуков», выступит вместе с новгородцами к Киеву против Всеволода Чермного и одержит над ним победу, в результате которой Киев перейдёт к его двоюродному брату Мстиславу Романовичу. А в 1215 году Мстислав Мстиславич добровольно оставит Новгород. Тогда-то новгородцы вновь пригласят на княжение Всеволодова сына – на этот раз Ярослава, ставшего к тому времени зятем Мстислава Мстиславича; впрочем, вскоре между зятем и тестем вспыхнет вражда и Ярослава в Новгороде вновь сменит Мстислав. Впоследствии Ярослава Всеволодовича, а потом и его сына Александра «Храброго», или Невского, и их потомков новгородцы будут то приглашать на свой стол, то изгонять с него – но это случится уже совсем в другую эпоху русской истории.