Текст книги "Всеволод Большое Гнездо"

Автор книги: Алексей Карпов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 31 страниц)

Даже из того немногого, что мы знаем о жене Всеволода, можно сделать ещё один вывод: княгиня обладала качествами, присущими по-настоящему заботливым, «домовитым» жёнам. Эта её заботливость прежде всего проявилась в отношении к сёстрам. Обе жили вместе с ней и её мужем во Владимире (разумеется, после того, как Всеволод стал владимирским князем). К тому времени их отец умер – и получилось так, что заботиться о младших сёстрах пришлось самой Марии. А в ещё большей степени – Всеволоду; именно он впоследствии и будет подыскивать для них женихов и выдавать их замуж – и не за кого-нибудь, а за князей Рюриковичей. Надо думать, что семья Марии стала для него по-настоящему родной – а потому о свояченицах он будет печься с той же заботой, что и о своих собственных детях.

Впрочем, прежде чем проявлять заботу о ком-либо ещё, Всеволоду предстояло позаботиться о самом себе. Пока что он оставался князем-изгоем, не имеющим пристанища и полностью зависящим от других, более сильных князей. Трагическая гибель Андрея Боголюбского, конечно же, открывала перед ним некие более ясные и близкие перспективы. Но, во-первых, в большей степени всё же не перед ним, а перед его старшим братом Михаилом, а во-вторых, и ему, и его старшему брату ещё только предстояло воспользоваться этими перспективами – а сделать это, как мы увидим, окажется очень и очень непросто.

Часть вторая
ВОЙНА ЗА ВЛАДИМИР
1174—1178

Смерть Андрея Боголюбского

Убийство князя Андрея Юрьевича в собственном дворце собственными приближёнными – преступление неслыханное, беспрецедентное в истории древней Руси. Но беспрецедентным было и само правление Андрея. Давно уже замечено: дворцовый заговор, кровавый переворот сами по себе являются свидетельствами усиления княжеской власти, «приобретающей первые деспотические черты», ибо «при “нормальных” отношениях между князьями и вассалами (характерных для традиционного древнерусского общества. – А. К.) недовольство князем приводит к его изгнанию. Невозможность изгнания провоцирует убийство»¹.

Так и получилось в Боголюбове в ту роковую ночь на 29 июня 1174 года. Непосредственным поводом, толкнувшим заговорщиков к убийству, стала казнь по приказу Андрея одного из приближённых – его шурина Кучковича, брата его первой жены, – вполне возможно, как раз и замешанного в заговор. «Днесь того казнил, а нас заутра!» – такие слова брата казнённого (а значит, тоже шурина князя!) Якима Кучковича приводит летописец. Этого Якима летопись называет «возлюбленным слугой» князя Андрея; надо думать, Андрей всецело доверял ему – как, впрочем, и другим заговорщикам, принадлежавшим к его ближайшему окружению, вроде «начальника убийцам» Петра – зятя Кучковичей (то есть тоже свояка Боголюбского, женатого на родной сестре его первой супруги), или княжеского ключника Анбала Ясина (то есть осетина родом). «А всех неверных убийц числом 20, которые собрались на окаянный совет в тот день у Петра, у Кучкова зятя», – свидетельствует летописец². С этого-то «окаянного совета», вооружившись и предварительно упившись для храбрости, под покровом ночи убийцы и направились во дворец князя, благо все ходы и выходы там, расположение комнат и постов охраны, все привычки князя и его сильные и слабые стороны были им отлично известны. И, перебив охрану и вломившись в княжескую опочивальню, они набросились на безоружного князя и убили его – «иссекли его мечами и саблями и копийные язвы даша ему...». Антропологи, изучавшие костные останки князя с использованием самых современных методик, подтверждают многие детали летописного рассказа: князь действительно был застигнут врасплох, у него действительно не оказалось в руках оружия (ибо ясин Анбал, имевший доступ в «ложницу» князя, выкрал накануне его меч – и не просто меч, а великую реликвию, ибо меч этот некогда принадлежал святому князю Борису, также принявшему мученическую смерть от убийц), и он действительно подвергся нападению сразу нескольких человек, среди которых были и профессиональные воины, в совершенстве владевшие приёмами ближнего боя³. На скелете князя исследователи обнаружили следы многочисленных ранений, полученных им перед смертью, – таких ранений насчитывают не менее полутора десятков, причём нанесены они были разными людьми и разным оружием: как рубящим – мечами и саблями, так и колющим – копьями и «рогатинами» (как называет орудия убийства новгородский книжник). Даже безоружным князь долго сопротивлялся, ранил одного из нападавших – но силы, конечно же, были неравны. Думая, что князь мёртв, убийцы покинули «ложницу», но израненный и истекающий кровью князь нашёл в себе силы последовать за ними – то ли ища помощи, то ли «в оторопе» преследуя убийц. Он сполз по каменной лестнице в подклеть боголюбского замка; здесь-то, за «восходным столпом», вернувшиеся назад убийцы нашли его по кровавому следу – нашли и прикончили. Удивительно, но место мученической смерти князя – каменная ниша у подножия винтовой лестницы – сохранилось до сих пор, привлекая к себе как любопытствующих туристов, так и многочисленных паломников.

Летописи называют по именам четырёх из двадцати убийц князя (кроме тех троих, что были упомянуты выше, это ещё и некий Ефрем Моизович, или Моизич, чьё имя приведено в Радзивиловской и некоторых других летописях). Ныне, однако, список может быть расширен. В 2015 году при реставрации Спасо-Преображенского собора города Переславля-Залесского было сделано удивительное открытие: на южной абсиде храма обнаружена надпись-граффити, сообщающая о смерти князя Андрея Юрьевича. Благодаря искусству реставраторов учёные смогли частично прочитать её. Надпись сделана в два столбца, обведённых общей рамкой, с крестом сверху. В правом столбце говорится:

«Месяца июня 29 убиен бысть князь Андрей своими паробкы (слугами. – А. К.); овому вечная память, а сим вечная мука...»

Левый же столбец содержит имена убийц – нанесённые на стену храма, очевидно, уже после их казни для вечного проклятия. К сожалению, прочитать (пока!) можно лишь некоторые. И наряду с теми четырьмя, которые известны нам по летописному рассказу об убийстве, – а это Пётр (сверху, вне рамки, приписано отчество: Фралъвичь, то есть Фролович), Амбал (именно в такой форме!), Яки[м] Куцкович (так!) и Офрем Моизич, – можно различить ещё несколько: Добрына (?) Микитич, Микита, Пётр Иванкович, Фролец, Мирошка, Петрко, Стырята. «Си суть убийцы великого князя Андрея, да будут прокляты...» – такими словами завершается надпись (между прочим, древнейший на сегодняшний день относительно точно датированный памятник письменности Северо-Восточной Руси)⁴.

Впрочем, до казни злодеев и их посмертного публичного проклятия пока ещё было далеко... Сразу же после убийства и в самом Боголюбове, и в стольном Владимире начались события страшные, чудовищные, способные вызвать ужас и оторопь у тех, кто хоть что-нибудь слышал о них. В том числе, наверное, и у Всеволода и других ближайших родичей Андрея, которые, напомню, находились в Чернигове у князя Святослава Всеволодовича и узнавали обо всём от черниговских «мужей», присылавших вести своему князю, а также от беженцев, прибывавших в Черниговскую землю. Рассказывали же они примерно одно и то же.

Обезображенное и нагое тело Андрея было выволочено из боголюбского дворца в «огород» – некое огороженное место на задворках княжеского замка – и брошено там на потраву псам и добычу воронам. Одежды с князя были сорваны – так, словно это был не свой князь, а чужак, пришлец, никакими правами на княжеский стол не обладавший. (Похожим образом в 1146 году в Киеве расправились с князем-иноком Игорем Ольговичем Черниговским, которого обвинили в умыслах против киевского князя Изяслава Мстиславича: его растерзала обезумевшая толпа, а нагое тело тоже было брошено на поругание в одном из концов города.) Хоронить Андрея никто не собирался. Больше того, когда на следующий день один из преданных князю людей, некий Кузьмище Киянин (заметим, киевлянин родом – не свой, а пришлый!), стал искать тело своего господина, ему пригрозили:

– Не смей трогать его! Так решили люди: хотим кинуть его псам на съедение! Если же кто прикоснётся к нему – тот нам враг. Убьём того!

Кузьма всё же сумел прикрыть нагое тело и, завернув его в ковёр, понёс в церковь. Но и церковь была заперта: священники то ли были заодно с заговорщиками, то ли попрятались в страхе, то ли попросту перепились, ибо княжеская медуша была в те дни открыта для всех. Кузьма оставил тело в церковном притворе, и здесь пролежало оно несколько дней, пока наконец игумен Арсений не совершил погребальную службу и не вложил тело в каменную гробницу.

В городе же творилось невообразимое. Все словно обезумели. Казалось, что смерть князя освободила людей не только от его власти, но и от любых человеческих законов. Всеми овладела единственная страсть – к насилию и грабежу. Грабили всё и у всех. Ещё в самую ночь убийства разгромлены были княжеские палаты. На следующее утро и в течение ближайших двух или трёх дней толпа громила всё, что попадало ей под руку. Из княжеского дворца выносили то, что не успели вытащить или чем побрезговали убийцы. Грабили дома княжеских «делателей» – мастеров, приглашённых князем для украшения храмов и палат во Владимире, Боголюбове и других городах княжества из разных земель и стран, – ювелиров, резчиков по камню и прочих. Громили дома посадников и тиунов, княжеских слуг и «мечников». И было так не в одном Боголюбове, но по всей округе и даже в стольном Владимире. Лишь на пятый или шестой день владимирские священники, выйдя с крестами и хоругвями на улицы города, сумели остановить всеобщее безумие.

Убийцы князя и не пытались скрыться и, кажется, даже кичились содеянным. Обвинять их никто не спешил. Из летописного рассказа следует, что сразу же после убийства заговорщики начали «совокупите», то есть собирать, «дружину» – вероятно, желая навести хоть какой-то порядок в городе и обезопасить себя на будущее, а заодно предотвратить возможное нападение из соседнего Владимира. И местные «мужи» поддержали их («скупиша полк»); владимирцам же было предложено действовать заодно. «Что помышляете на нас? – передавали из Боголюбова во Владимир. – А хочем ся с вами коньчати (то есть заключить договор, «докончание». – А. К.), не нас бо одинех дума, но и о вас суть же в той же думе!» Иными словами, заговорщики хотели представить всё так, будто они действовали в интересах всего «общества», включавшего в себя граждан не одного только Боголюбова, но и Владимира, претворяли в жизнь некий совместный с ними замысел. Владимирцы присоединяться к ним отказались. Но и выступить против или хотя бы осудить их не захотели, предоставив каждому действовать так, как он посчитает нужным. «И разиидошася, и вьлегоша грабить, страшно зрети», – констатирует автор летописной повести об убийстве князя. «И велик мятеж бысть в земли той и велика беда, и множьство паде голов, яко и числа нету», – вторит ему новгородский летописец.

Не станем рассуждать сейчас о том, как такое вообще могло случиться и почему в первые дни после убийства никто, кроме киянина Кузьмы, не заступился за убитого князя и не выступил хоть с какими-нибудь словами осуждения в адрес убийц, – на эту тему уже много было написано, в том числе и автором этих строк в книге, посвящённой князю Андрею Боголюбскому. Скажем лучше о том, что погромы продолжались во Владимире и округе в течение нескольких дней, пока, наконец, владимирскому духовенству не удалось успокоить народ. И зримым выражением наступившего социального примирения – пускай и хрупкого и временного – стало перенесение тела убитого князя из Боголюбова во Владимир. Причём те самые люди, которые зверствовали в княжеском дворце и на улицах города, восторженно встречали теперь процессию с телом князя. О прежней неприязни к нему как будто забыли, и столь нелюбимый князь вновь воспринимался всеми как достойный восхваления правитель, более того – как истинный мученик и едва ли не святой. Со смертью правителя ход времён словно бы останавливался – после же его погребения начинался новый отсчёт, и всё возвращалось «на круги своя», по слову Екклесиаста. Спустя всего пять или шесть дней после убийства, 4-го или 5 июля, тело князя «со честью и с плачем великим» было привезено во Владимир и положено в основанном и украшенном им же Успенском соборе. «И тако плакася по нём весь град», – пишет летописец, словно забывая о том, что он писал ранее и что предшествовало этому горестному плачу.

Это не внутреннее противоречие источника и не попытка летописца выдать желаемое за действительное, написать заведомую неправду. Это противоречие самого средневекового общества, в котором правитель, князь, выступает одновременно в двух ипостасях – как сакральный носитель власти, олицетворяющий собой порядок и «нормальное», освящённое обычаем течение жизни, с одной стороны, и как реальный властитель, своими действиями способный вызывать у подданных отторжение и ненависть, – с другой. Князь умер – и вакуум власти тут же заполнился безвластием и вседозволенностью. «...Всякая государственность мгновенно распадается при смерти одного-единственного человека, и общество оказывается ввергнутым (по крайней мере дня на три) назад в гоббсовское “естественное состояние” (то есть в состояние хаоса. – А. К.)», – пишет современный исследователь, имея в виду отнюдь не только события в Боголюбове (но и их тоже!) и приводя многочисленные примеры из истории разных традиционных обществ. При этом «сама погребальная служба предстаёт как своего рода завершение анархического периода... и начало восстановления порядка. Так было и в случае с Андреем Боголюбским...»⁵.

Впрочем, настоящее восстановление порядка пока что оставалось делом отдалённого будущего. Когда Всеволод вместе с братом Михаилом появится в Суздальской земле, тело Андрея Боголюбского уже будет покоиться под сводами Владимирского собора. Но спокойствия и порядка ещё очень долго не будет ни во Владимире, ни в других городах княжества. Ибо трагическая смерть князя Андрея и погромы в Боголюбове и Владимире стали лишь началом того глубочайшего кризиса, в пучину которого на несколько лет погрузилась Владимиро-Суздальская Русь.

Дядья и племянники

Итак, все четыре князя, участники будущей войны за Владимир – Михалко и Всеволод Юрьевичи и Мстислав и Ярополк Ростиславичи, – к моменту гибели Андрея Боголюбского находились в Чернигове. Племянники были заметно старше своих дядьёв, однако по общепринятому династическому счёту уступали им первенство. Старший из Юрьевичей, Михалко, и старший из Ростиславичей, Мстислав, ещё недавно владели самостоятельными уделами, то есть считались полноценными князьями; трое из чё тырёх князей были женаты, а у Михалка и Мстислава имелись и сыновья. Младшие князья, Всеволод и Ярополк, прежде находились на положении «подручников» у старших, но оба тоже успели проявить себя на княжеском поприще, в войне. Все четверо привыкли действовать заодно друг с другом, хотя полного доверия между ними не существовало. Вспомним, что в недавней войне на юге все четверо выступали на одной стороне, да и исход войны оказался для всех одинаков. Однако по ходу войны судьбы князей складывались по-разному. Так, Всеволод и Ярополк вместе оказались в плену – но Михалко, заключив мир со смоленскими Ростиславичами, сумел вызволить из плена лишь брата; племянник же остался в заточении и получил свободу позднее, при неясных для нас обстоятельствах. И Михалко, и Мстислав равно потерпели поражение от Ростиславичей – но за первым остался его город и волость его даже была увеличена; когда же Мстислав, потерявший всё, пришёл к нему просить убежище, Михалко отказал ему. Такие вещи, конечно же, не забываются.

Ещё важнее другое. Противоречия между дядьями и племянниками – вообще одна из «вечных» и «больных» тем в истории древней Руси. Ещё знаменитое завещание киевского князя Ярослава Мудрого не принимало в расчёт его старших внуков – сыновей умершего при его жизни старшего сына Владимира, – и тем, равно как и их сыновьям, правнукам Ярослава, пришлось с оружием в руках, в ходе долгих войн добиваться от дядьёв признания своих прав и выделения им городов для княжения. Нечто подобное повторялось потом из поколения в поколение. Вот и сыновья первенца Юрия Долгорукого, рано умершего князя Ростислава Юрьевича, должны были сами позаботиться о том, чтобы их интересы были соблюдены и чтобы они не остались князьями-изгоями, лишёнными «причастия», то есть своей доли власти в Северо-Восточной Руси. Противоречия между Юрьевичами и Ростиславичами пока что носили скрытый характер – но неизбежно и очень скоро должны были вырваться наружу.

Между тем судьба осиротевшего княжества решалась во Владимире, где собрались представители всех главных городов Суздальской земли. «Уведали же смерть княжию ростовцы, и суздальцы, и переяславцы, и вся дружина от мала и до велика съехалась во Владимир», – свидетельствует летописец⁶. Так практически сразу после смерти князя вече вновь обрело силу и значение, утерянные им в годы княжения Андрея Боголюбского. Именно вече – в соответствии со старым, уходящим в прошлое, но пока ещё действующим обычаем – и должно было избрать нового князя на освободившийся княжеский стол. Примечательно, что хотя вече и собралось во Владимире, первыми среди его участников летописец называет ростовцев – очевидно, они и заправляли на вече. Не забудем, что именно ростовцы более других были недовольны умалением роли и значения своего города при Андрее. После смерти князя они должны были напомнить всем, что именно их город – «старейший» и первенствующий в княжестве.

Ситуация складывалась следующим образом. Единственный оставшийся в живых сын Боголюбского Юрий находился в Новгороде. Его кандидатуру на освободившийся княжеский стол, может быть, и рассматривали, но сразу отвергли – прежде всего потому, что княжич был слишком юн, а ещё потому, что он не мог пользоваться любовью и доверием дружины и горожан как сын только что убитого князя, способный в скором времени жестоко отомстить за смерть отца. Неизвестно, приводил ли Андрей Боголюбский жителей княжества – по примеру отца – к крестному целованию своему сыну. Скорее всего, нет – ибо подобное крестное целование могло быть дано лишь на вече, а вече при Андрее, кажется, не собиралось. Но даже если бы клятва на кресте и была дана, действительной силой она не обладала – недавняя история Владимиро-Суздальской Руси доказала это. Андрей, несомненно, видел в сыне своего прямого наследника – не случайно он поставил его во главе огромного войска, посланного на Киев. Но войско это потерпело сокрушительное поражение, да и участвовавшие в походе князья совершенно не считались с формальным первенством юного Андреевича.

Оставалось выбирать из сыновей и старших внуков Юрия Долгорукого. Заметим, что все четверо были людьми чужими для Северо-Восточной Руси. Их здесь не знали, ибо все четверо покинули Суздальскую землю ещё в детстве или ранней юности. Покинули, оборвав связи как с местным боярством, так и с дружиной. Андрей сознательно шёл на это, не допуская какой-либо конкуренции в борьбе за власть для своих сыновей. Но теперь, когда его единственный сын оказался исключён из борьбы за власть, это обстоятельство самым негативным образом должно было сказаться на судьбах княжества. Получалось, что почти двадцать лет самовластного княжения Андрея Боголюбского выпадали из естественного хода событий, нарушали преемственность власти.

О крестном целовании, данном двадцать лет назад младшим сыновьям Юрия, здесь, конечно же, помнили – и не только Михалко со Всеволодом. Но помнили и о том, что крестное целование это было сразу же нарушено, а потому и Михалко, и Всеволод – когда-то младенцы, а теперь полные сил князья – вполне могли отомстить боярам и дружине не только за смерть брата, но и за попрание собственных княжеских прав. А потому передавать им – или, точнее, старшему из них, Михаилу, – княжеский стол также опасались.

Тем более что некие особые права на княжение, по-видимому, имелись и у их племянников. Судя по тому, что говорилось в те дни, Юрий Долгорукий некогда оставлял княжество или какую-то его часть (Ростов и Ростовскую область?) на попечение своего старшего сына Ростислава, отца Мстислава и Ярополка. Из летописей мы ничего не знаем об этом, но если сказанное ростовцами и суздальцами правда, то такое могло случиться ранее 1138 года, то есть совсем уж в давние времена, – возможно, в 1134 году, когда Юрий ненадолго уходил на княжение в Переяславль-Южный. (С 1138 года Ростислав с перерывами княжил в Новгороде, лишь периодически возвращаясь в Суздаль, а в 1148 году перешёл на сторону врага Юрия, киевского князя Изяслава Мстиславича, ссылаясь как раз на то, что «ему отец волости не дал в Суждальской земли»⁷; в следующем году Ростислав возвратился к отцу, вместе с ним участвовал в походе на Киев и получил от отца Переяславль-Южный, где и умер в апреле 1151 года). В те годы Ростислав был ещё совсем юн; отсутствие же жёсткой руки Юрия его подданные, надо полагать, почувствовали – и, как это нередко бывает, вспоминали потом о «добром» князе Ростиславе Юрьевиче. Известно: чем дальше от нынешних дней отстоит время правления того или иного исторического персонажа, тем более благодатным и счастливым оно представляется – таков непреложный закон человеческой памяти. Вот и о давнишнем времени правления Ростислава здесь едва ли кто-нибудь мог помнить – и тем не менее слова о том, что князь Ростислав Юрьевич «добр был, коли княжил у нас» (или, в другом варианте: «коли жил у нас»), обращённые к его сыновьям Мстиславу и Ярополку, прозвучали едва ли не решающим аргументом при выборе нового князя.

Ещё более важным стало другое обстоятельство. Напомню, что убийство Андрея Боголюбского случилось в те самые дни, когда Андрей вёл переговоры с другими князьями относительно замещения пустующего киевского престола. В ответ на просьбу смоленских Ростиславичей (чьи послы, очевидно, оставались во Владимире) Андрей обещал посоветоваться с союзными ему князьями и послал с этой целью и к своим черниговским союзникам, прежде всего к Святославу Всеволодовичу, и в Рязань, к своему зятю Глебу Ростиславичу, и в Муром, к тамошним князьям Владимиру и Давыду Юрьевичам. Послы всех этих князей тоже должны были прибыть во Владимир. Произошедшая здесь трагедия стала потрясением для всех; она резко меняла расклад сил, путала все карты в большой игре вокруг киевского престола и гегемонии в Южной Руси. Для смоленских Ростиславичей это означало, что теперь они сами, без всяких согласований с суздальским князем – но и без всякой опоры на его авторитет и военную силу, – должны позаботиться о возвращении себе Киева (который как раз в это время вновь занял их двоюродный брат Ярослав Луцкий), владимирские же князья надолго, если не навсегда вычёркиваются из числа возможных претендентов на киевский стол. Надо полагать, что послы Ростиславичей покинули Владимир при первой возможности – либо сразу после панихиды по Андрею, либо даже не дожидаясь её. Для черниговского князя Святослава Всеволодовича случившееся вроде бы открывало неплохие перспективы, тем более что все четыре претендента на владимирский стол находились рядом с ним и пользовались его покровительством. Но более всего Святослава заботили в те дни не владимирские и даже не киевские дела, а судьба родного Чернигова, вновь ставшего объектом притязаний со стороны его двоюродного брата, новгород-северского князя Олега Святославича.

Наибольшую же активность в ходе подготовки и проведения владимирского веча проявили послы другого князя – умудрённого годами Глеба Ростиславича Рязанского[8]8
  Который, между прочим, приходился не только зятем Мстиславу и Ярополку Ростиславичам, но и тестем младшему из смоленских князей Мстиславу Храброму и сватом черниговскому Святославу Всеволодовичу – как видим, родственные связи между различными ветвями Рюриковичей переплетались весьма причудливо.


[Закрыть]. В своё время Андрей Боголюбский сделал очень многое для того, чтобы подчинить себе Рязанское княжество, и, надо сказать, преуспел в этом. Рязанские и муромские полки принимали участие в его походах наравне с суздальскими и ростовскими; князь Глеб Рязанский превратился в его «подручного» – так же, как и его муромские родичи. Но после смерти Андрея ситуация грозила перевернуться с ног на голову. Из младшего по отношению к владимирскому «самодержцу» Глеб становился старшим по отношению к его братьям и племянникам. И ничего хорошего ожидать от него жителям княжества не приходилось. Излишнее сближение двух княжеств грозило тем, что после гибели Андрея рязанские князья могли предъявить счёт его преемникам на княжеском столе или даже претендовать на то, чтобы занять их место.

Как оказалось, участники владимирского веча более всего боялись нападения Глеба Рязанского и муромских князей. Да и рязанские послы подливали масло в огонь, пугая владимирских «мужей» возможной местью своего князя. Летописец называет этих послов по именам – некие Дедилец и Борис. И получилось так, что именно в результате их усилий был сделан решающий выбор – в пользу племянников Андрея Мстислава и Ярополка Ростиславичей. Последние находились в свойстве с Глебом Рязанским, женатым на их родной сестре, а потому им легче было найти общий язык с рязанским князем. К Глебу Рязанскому и было решено обратиться за посредничеством в столь важном и деликатном деле.

Летописец воспроизводит рассуждения собравшихся во Владимире «мужей»:

– Се уже так случилось: князь наш убит, а детей у него нету, сынок его мал, в Новгороде, а братья его в Руси (то есть на юге, в данном случае – в Чернигове. – А. К.). За кем хотим послать из своих князей? У нас князья муромские и рязанские близко, в соседях; боимся мести их (в Лаврентьевской летописи: «лести их». – А. К.): когда пойдут внезапно ратью на нас, а князя у нас нет. Пошлём к Глебу с такими словами: «Князя нашего Бог поял, а хотим Ростиславичей, Мстислава и Ярополка, твоих шурьёв»⁸.

Этот общий выбор был скреплён клятвой, данной на образе Пресвятой Богородицы – то есть на чудотворной иконе Владимирской Божией Матери.

При этом симпатии самого летописца были на стороне других претендентов на княжеский стол, младших братьев Андрея – Михаила и Всеволода Юрьевичей. Это неудивительно, ибо трудился он уже после их окончательной победы и утверждения старшего из них на владимирском княжеском столе. А потому летописец и сопроводил свой рассказ укорами в адрес собравшихся во Владимире «мужей», которые забыли своё прежнее обещание, данное Юрию Долгорукому (вот когда наконец-то о нём вспомнили и вот когда оно обрело актуальность и юридическую силу!):

«...А крестного целованья забыли: целовали к Юрию князю на меньших детях – на Михалке и на брате его, и преступили крестное целование, посадили Андрея, а меньших выгнали; ни здесь, по Андрее, [не] вспомнили, но послушали Дедильца и Бориса, рязанских послов. И утвердившись Святою Богородицею, послали ко Глебу: “Тебе свои шурья (использовано двойственное число. – А. К ), а наши князья; и вот, утвердившись между собой, послали к тебе послов своих; приставишь к ним своих послов – пусть идут за князьями нашими в Русь”».

Глеб, понятное дело, «рад был, что на него честь возлагают, а шурьёв его хотят». Рязанские послы присоединились к владимирским, суздальским и ростовским, и все вместе отправились в Чернигов: просить на княжение Мстислава и Ярополка Ростиславичей⁹.

А что же сами князья? Вести из Владимира, несомненно, доходили до них, и о том, что творилось на владимирском вече, они – может быть, и с опозданием – узнавали. И Мстислав, и Ярополк, конечно же, согласны были занять владимирский стол, бывший для них пускай и не «отчиной», но «дединой» – наследием их деда Юрия Долгорукого. Обосновать этот выбор для самих себя, признать его справедливым и единственно верным – а обратный, то есть переход княжества в руки их дядьёв Михалка и Всеволода Юрьевичей, напротив, неверным и несправедливым, – было делом не хитрым: у каждого, как известно, своя правда. Так видимое единство дядьёв и племянников при первом же внешнем воздействии на него дало трещину и грозило взорваться с оглушительной силой.

Но до тех пор, пока Ростиславичи оставались в Чернигове, им приходилось считаться и со своими дядьями Юрьевичами, и – что ещё важнее – со своим покровителем, черниговским князем Святославом Всеволодовичем.

Когда послы из Владимира явились в Чернигов, рассказывает летописец, они напрямую обратились к Ростиславичам:

– Отец ваш добр был, коли княжил у нас (так в Лаврентьевской летописи; в Ипатьевской: «коли у нас был». – А. К.), а поедите (двойственное число. – А. К.) к нам княжить, а иных не хотим!

Приведён в летописи и ответ Мстислава и Ярополка:

– Помоги Бог дружине, что не забывают любви отца нашего!¹⁰

Однако, несмотря на прямую угрозу, содержавшуюся в словах послов («...А иных не хотим!»), Ростиславичи не решились открыто принимать их предложение. Ибо «был тут Михалко Юрьевич с ними, у Святослава князя, [в| Чернигове...», объясняет летописец. (В Ипатьевской летописи, отразившей текст, подвергшийся более поздней обработке, к имени Михалка Юрьевича прибавлено и имя Всеволода: «...были тут Михалко и Всеволод Юрьевичи с ними...»).

Святослава Всеволодовича нередко считают дедом по матери князей Ростиславичей, хотя сведения об этом содержатся только в «Истории Российской» В. Н. Татищева, а Татищев явно путался в родственных связях членов семьи Юрия Долгорукого (называя Мстислава и Ярополка сыновьями то Мстислава, то Ростислава Юрьевича). Но так или иначе, а именно черниговский князь выступил гарантом заключённого между князьями договора.

Для Святослава Всеволодовича крайне невыгодно было вступать в конфликт с Михалком Юрьевичем, сильнейшим среди всех четырёх князей, – а такой конфликт был неизбежен, поддержи он Ростиславичей. Напротив, состояние неустойчивости в Суздальской земле, чреватое внутренней войной и фактическим раздроблением княжества между четырьмя князьями, вполне отвечало его интересам. Зато крайне нежелательно для Святослава было чрезмерное усиление Рязанского княжества (несмотря на то, что его дочь была замужем за сыном Глеба Романом) или, тем более, объединение двух княжеств в одних руках. В результате при посредничестве Святослава Всеволодовича и не названного по имени черниговского епископа (вероятно, Порфирия) Юрьевичи и Ростиславичи заключили договор, по которому «старейшинство» признавалось за Михалком Юрьевичем – действительно старшим из всех четырёх князей, но лишь по династическому счёту, а отнюдь не по возрасту. Однако «старейшинство» это было весьма условным:

«...И, здумавше сами (обдумав всё, договорившись между собой. – А. К.), сказали: “Либо лихо, либо добро всем нам; пойдём все четверо: Юрьевича два и Ростиславича два”... И утвердившись между собой, дали старейшинство Михалку, и целовали честный крест у епископа Черниговского из руки...»¹¹