Текст книги "Всеволод Большое Гнездо"

Автор книги: Алексей Карпов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 31 страниц)

Поход на Дон

Единственный свой поход на половцев князь Всеволод Юрьевич совершил весной 1198 года. Он «всел на коня» вместе с сыном Константином 30 апреля, а возвратился во Владимир 6 июня, то есть провёл в походе месяц с небольшим¹⁴⁷.

Что стало причиной похода, летописи не сообщают; только совсем уж в поздних и малодостоверных исторических сочинениях XVII—XVIII веков приведены какие-то объяснения на сей счёт: то ли Всеволод действовал «по просьбе князей рязанских» (так у Татищева); то ли «в сие лето пришли половцы на Русскую землю», в ответ на что и «пойде на них Всеволод Московский» (так в Густынской летописи)¹⁴⁸. Впрочем, одна из причин похода кажется очевидной: у Всеволода подрастал сын; ему шёл тринадцатый год – а это время считалось самым подходящим для начала военной карьеры и совершения первых ратных подвигов. Наверное, отец хотел помочь ему в овладении главным княжеским ремеслом, а главное, продемонстрировать всем, что сын его окончательно перешёл ту черту, которая отделяет княжича от князя, и способен совершать дальние и опасные военные походы.

Судя по тому, что князья воевали «возле Дона» (а под этим именем в древней Руси, как правило, понимали Северский Донец, считая его верхним течением реки Дон), а также по отсутствию каких-либо упоминаний об участии в походе рязанских князей, можно предположить, что Всеволодовы дружины выступили из Переяславля-Русского – самого близкого к границе со Степью русского города, находившегося под властью владимирского князя. Примечательно, что в той же статье Лаврентьевской летописи далее, без даты, сообщается о смерти в Русском Переяславле Всеволодова племянника Ярослава Мстиславича (Ярослава Красного). Своего третьего сына, тоже Ярослава, Всеволод отправит княжить в Переяславль лишь два года спустя, в августе 1200-го¹⁴⁹. Так может быть, до этого в течение двух лет в городе на Трубеже княжил старший Всеволодович[27]27
  Как об этом сообщают некоторые источники, хотя и очень поздние и не слишком достоверные¹⁵⁰.


[Закрыть] и поход на половцев (уже после смерти дяди?) стал первым его деянием в новом качестве? Во всяком случае, для переяславского князя война с половцами была делом обычным и даже обязательным. И когда Всеволод восстановил свою власть над этим городом, он должен был принять на себя ответственность за его оборону со стороны Степи, а для этого требовались в том числе и превентивные меры.

Время для похода было выбрано не самое удачное. Наступление на половецкие становища весной, когда кочевники были ослаблены после долгой зимы, стало обычной практикой русских князей со времён Владимира Мономаха. Но Мономах предпочитал выступать раньше, в феврале-марте, хотя это было труднее и требовало более тщательной подготовки. Многое зависело от того, какой была зима, сошёл ли снег и способно ли конное войско продвигаться по бездорожью Степи. В конце апреля пути делались проезжими и удобными, что для Всеволода и его юного сына было, по-видимому, важнее. Но и кони половцев к концу апреля набирали силу, и застать врага врасплох было практически невозможно.

Вот и на этот раз выступление русского войска не осталось незамеченным. «Половцы же слышавше поход его, бежаша и с вежами к морю, – свидетельствует летописец, имея в виду побережье Сурожского (Азовского) моря. – Князь же великий ходив по зимовищам их (в другом списке: «становищам их». – А. К.) и прочее возле Дона; онем безбожным пробегшим прочь».

Это тоже была обычная тактика кочевников – отступать, избегая столкновения с сильным врагом. Всеволоду и его сыну почти ничего не досталось. В течение трёх-четырёх недель они рыскали по пустым половецким «зимовищам», после чего вынуждены были вернуться домой. Ни о каких «сайгатах» – трофеях: ни о пленниках, ни вообще о какой-либо добыче летопись не сообщает, ограничиваясь обычными, так сказать, трафаретными фразами: «Князьже великий возвратился вспять в град свой во Владимир и вниде месяца июня в 6 день, на память святого мученика Дорофея епископа, в день субботний, и бысть радость велика в граде Владимире».

А вот другой сын Всеволода, Ярослав, когда станет переяславским князем, примет участие уже в общерусском походе на половцев – в 1204 году. Поход этот будет организован великим князем Рюриком Ростиславичем с участием многих князей (которые на короткое время окажутся в мире друг с другом), и четырнаднатилетний «Ерослав переяславьский, великого князя Всеволожь сын», будет назван среди участников похода вторым, сразу вслед за самим Рюриком и впереди Романа Мстиславича, сильнейшего из тогдашних южнорусских князей. Время для похода – самое начало весны – будет выбрано тогда более удачно («бысть же тогда зима люта, и половцем бысть тягота велика») – а потому и итоги похода окажутся не в пример Всеволодовым: «...и взяли русские князья полона много, и стада их захватили, и возвратились восвояси с полоном многим»¹⁵¹.

И всё же поход 1198 года, несмотря на свои скромные результаты, лишний раз показал силу владимирского «самодержца». В конце концов, половцы бежали «к морю» при одном лишь известии о его выступлении в Степь – а ведь именно это будут ставить в заслугу князю Всеволоду Юрьевичу древнерусские книжники. «От одного только имени его трепетали все страны», – восклицал владимирский летописец, автор посмертной похвалы князю (повторяя слова из летописной же похвалы Владимиру Мономаху), и, конечно же, имел на то основания. Когда мы читаем строки «Слова о полку Игореве» о могуществе «великого Всеволода», который способен был «Волгу вёслы раскропити, а Дон шеломы выльяти», то может сложиться впечатление, что автор подразумевал как раз поход 1198 года – единственный, повторюсь, в биографии Всеволода Юрьевича поход на Дон¹⁵². Но вот дальнейшие его слова, обращённые к Всеволоду: «...Аже бы ты был, то была бы чага по ногате, а кощей по резане», – может быть, и относятся к волжскому походу 1183 года, но к донскому – вряд ли. «Чага» – это пленница, рабыня; «кощей» – пленник, раб. Мы уже говорили о том, что захват полона во времена, о которых идёт речь, был едва ли не главной целью любой войны. Понятно, что после успешных походов, когда на Русь приводили толпы половецких и прочих невольников-«кощеев», цена на них падала; по мысли автора «Слова...», участвуй Всеволод в других военных предприятиях русских князей – и пленников и пленниц можно было бы покупать за бесценок («ногата» и «резана» – это мелкие денежные единицы: ногату, например, по нормам «Русской Правды», платили за кражу барана или порося, резана же стоила почти вдвое дешевле). Та же «Русская Правда» подтверждает, что «роба» ценилась дороже пленника, холопа. Но обычная сумма, которую платили за них, составляла 6 и 5 гривен соответственно¹⁵³, – а это более чем в сто раз (!) выше, нежели те смешные цены, которые называл автор «Слова...».

Противопоставление могущественного князя Всеволода черниговским князьям-неудачникам, участникам похода в Степь 1185 года, – одна из ключевых идей «Слова о полку Игореве». И особенно многозначным оказывается тут образ «шелома» (шлема) – одного из символов воинской победы. Игорь и брат его «буй-тур» Всеволод, «два сокола», слетевшие «с отня стола злата», грозились, начиная поход, «испити шеломом Дону»¹⁵⁴ – подобно тому, как некогда сделал это великий и славный Владимир Мономах, который, одержав свою знаменитую победу над половцами, «пил золотом шеломом Дон, и приемшю землю их всю, и загнавшю оканьныя агаряны», как образно выразился автор Галицко-Волынской летописи¹⁵⁵. Внук же его великий князь Всеволод Юрьевич со своими полками способен был на большее – не только «испити», но «выльяти» – «вычерпать» – шеломами Дон. Так казалось автору «Слова...» – но получилось ли так на деле, он, как видим, не знал. Совершив свой донской поход, Всеволод тоже прогнал «окаянных агарян» к морю, подобно своему великому деду, – но затем половцы вернулись на свои привычные места кочевий, ничуть не менее грозные для русских, чем прежде, и «кощеи» и «чаги» остались в прежней цене, а синий Дон всё так же нёс свои воды к Сурожскому морю...

...Итак, Всеволод Юрьевич возвратился во Владимир в июне 1198 года. А полтора месяца спустя, 25 июля, во Владимире случился очередной «пожар велик»: «...во время литургии загорелось, и горело до вечера; церквей сгорело 16, а города мало не половина». И вновь приходилось отстраивать сгоревшие дома и церкви, восстанавливать город, раздавать погорельцам милостыню...

Приходившие с юга известия иной раз огорчали, а иной раз радовали Всеволода Юрьевича. О смерти сначала Давыда Смоленского (в 1197-м), затем Ярослава Черниговского (в 1198-м), а затем и его племянника Владимира Святославича (в 1200-м) и двоюродного брата Игоря (в 1201-м) он узнавал почти без задержки (известия об этом внесены в Лаврентьевскую летопись). Своего племянника Ярослава Мстиславича Всеволод, возможно, хоронил сам – в Переяславле-Русском. Ну а зимой 1198/99 года из Киева пришло радостное для него известие: у него родилась внучка, дочь Верхуславы-Анастасии и Ростислава Рюриковича. Девочку назвали Евфросинией, а «прозванием Изморагд, еже наречеться дорогый камень», – редкое, особенное имя, не встречающееся более среди имён русских княгинь. Это имя-прозвище отсылало к Житию святой Евфросинии Александрийской, в честь которой и была крещена княжна: мужское (!) имя Смарагд – по-гречески изумруд, или просто драгоценный камень, – приняла святая, скрывая свой пол и подвизаясь в мужском монастыре; на Руси же имя сделалось женским. В Вышгороде, где дочь Верхуславы Всеволодовны, видимо, и появилась на свет, пышно отпраздновали это событие. Восприемниками новорождённой стали князь Мстислав Мстиславич и княгиня Предслава Рюриковна – бывшая жена Романа Мстиславича. Времена изменились – и Всеволоду Юрьевичу показывать внучку никто не спешил. «И взяли её к деду и бабе, и так воспитана была в Киеве, на Горах», – свидетельствует летописец¹⁵⁶.

3 августа 1200 года Всеволод Юрьевич вместе с сыновьями Константином и Юрием провожал на княжение в Русский Переяславль десятилетнего сына Ярослава – событие, о котором мы уже говорили. Посланцы «из Руси», как и положено, явились к самому Всеволоду в Переяславль-Залесский, где тот пребывал с семьёй (в «полюдье», как уточняют отдельные летописи). Отсюда князь-отрок и отправился «на стол прадеда и деда своего». «Переяславци же поимше князя своего Ярослава от Святаго Спаса, поидоша с радостью великою, хваляще Бога и Святую Богородицю и святаго Михаила, давшаго им князя, его же желаша (Архангелу Михаилу посвящён главный собор Южного Переяславля. – А. К.). Братья же проводиша и с честью Костянтин, Юрги, и бысть радость велика в граде Переяславли».

А в самом конце того же 1200 года случилось «знамение в луне» – полное лунное затмение. Подобным явлениям всегда уделяли особое внимание, видя в них, как правило, дурной знак небес. И действительно, «наутрия» (а в действительности пару дней спустя), 24 или 25 декабря¹⁵⁷, преставилась «княгиня Ярославляя, свесть великого князя Всеволода», сестра его жены Марии Шварновны. Эта женщина, по-видимому, была очень близка к княжеской семье. После смерти двух её сыновей в Новгороде и Великих Луках жизнь княгини круто переменилась. Надо полагать, что тогда же она рассталась с мужем, приняв иночество. В тот самый год, когда Всеволод «вывел» из Новгорода её мужа, князя Ярослава Владимировича, княгиня основала в Новгороде, на «Михалице», монастырь Рождества Богородицы, которому суждена была долгая жизнь (он просуществует до середины XVIII столетия)¹⁵⁸. Свояченица Всеволода была похоронена с почестями во Владимире, в незавершённом ещё соборе Успенского Княгинина монастыря, основанного её сестрой, великой княгиней Марией.

Этот монастырь Мария строила для себя. Она тяжело болела последние годы и готовилась тоже принять здесь иноческий образ, а потом и найти последнее пристанище. Так и случится – но ещё до неё в основанном ею монастыре, в соборе Успения Пресвятой Богородицы, будут похоронены близкие ей люди, представительницы женской части княжеского семейства: сначала её сестра, а затем, 30 декабря 1204 года, одна из дочерей, Елена.

Киевская трагедия

Получилось так, что Киевская летопись, которая велась непрерывно на протяжении более чем двух столетий, оказалась незаконченной. Она обрывается рассказом о киевских событиях 1198/99 года: зимой у великого князя Рюрика Ростиславича родилась внучка Евфросиния; в том же году Рюрик выдал замуж свою дочь Всеславу – в Рязань, за князя Ярослава Глебовича; 10 июля заложил каменную стену киевского Выдубицкого монастыря, дабы защитить главную монастырскую церковь во имя Архангела Михаила от подмывания водами Днепра; 24 сентября того же 1199 года стену освятили, и было устроено пышное празднество, по случаю чего выдубицкий игумен Моисей сочинил торжественную кантату, которая и была исполнена монастырским хором¹⁵⁹. Текстом этой кантаты, или торжественным Словом игумена Моисея, летопись и завершается: далее и в Ипатьевском, и в Хлебниковском списках Ипатьевской летописи следует другой памятник – так называемая Галицко-Волынская летопись, посвящённая событиям в Галицкой и Волынской Руси уже после смерти князя Романа Мстиславича.

Продолжить рассказ о княжении Рюрика Ростиславича летописец (а им в этой части Киевской летописи признаётся тот же игумен Моисей) не смог – ибо княжение это оборвалось тоже внезапно. А потому обо всём, что происходило тогда в Киеве и соседних землях, мы узнаём из северорусских летописей, довольствуясь приведённой в них и вряд ли вполне объективной версией.

«Того же лета вста Рюрик на Романа» – так начинается в Суздальской (Лаврентьевской) летописи рассказ о возобновлении войны между двумя сильнейшими князьями Южной Руси – бывшими тестем и зятем: Рюриком Ростиславичем Киевским и Романом Мстиславичем, объединившим к тому времени под своей властью Волынское и Галицкое княжества. Чрезмерное усиление бывшего зятя напугало Рюрика; потому-то он и решил начать против него войну. Рассказ этот датируется 1201/02 годом – скорее всего, зимой, судя по тому, что о следующем событии года говорится как о случившемся «тое же зимы»¹⁶⁰.

Расстановка сил, состав княжеских коалиций в этой войне кардинально поменялись. Рюрик привлёк на свою сторону черниговских Ольговичей. Главой черниговского клана к тому времени стал Всеволод Чермный, сын бывшего великого князя Киевского Святослава Всеволодовича. Рюрик много лет совместно правил Русской землёй с его отцом – а потому мог рассчитывать и на союз с сыном. А вот со Всеволодом Суздальским он свои действия, кажется, не согласовал. Всеволод наблюдал за происходящим со стороны. Роль старшего среди всех русских князей позволяла ему оставаться над схваткой и в решающий момент принять сторону того, чья победа казалась ему выгоднее.

В состав огромного Рюрикова войска вошли также «чёрные клобуки» и дружины из ближних к Киеву городов. Но действовал Рюрик Ростиславич очень медленно. И Роман сумел опередить его. Каким-то образом он заранее узнал о планах тестя (вероятно, у него нашлись осведомители в ближайшем окружении Рюрика). И пока враждебное ему войско только готовилось к выступлению из Киева, он, собрав галицкие и волынские полки, совершил стремительный бросок на Киев.

Тогда-то и выяснилось, насколько слабым и ненадёжным было войско, собранное киевским князем. Наверное, Роман не скупился на посулы союзникам Рюрика. И большинство из них предпочло перейти на его сторону ещё до начала военных действий. Первыми это сделали «Владимиричи» – сыновья князя Владимира «Матешича», находившиеся в подчинении у Рюрика. Их судьбы давно разошлись с судьбой их брата Ярослава, свояка Всеволода Большое Гнездо, который выбрал себе другого покровителя. Но к 1201 году, после смерти сначала сыновей, а потом и жены, Ярослав лишился поддержки владимирского князя и тоже обосновался на юге. Здесь он, по-видимому, и сблизился с братьями и их покровителем Рюриком Ростиславичем, а потом – опять-таки вместе с братьями – перешёл на сторону другого, более сильного князя (несколькими годами позже мы встретим его в Вышгороде, одном из главных городов Киевской земли, который он, по-видимому, получил уже от Романа). За Владимировичами последовали «чёрные клобуки», некогда воевавшие под началом Романова отца, Мстислава Изяславича, а затем и остальные: все они, «совкупившеся, ехаша к Роману, и что городов русских, и из тех людье ехаша к Роману...». Рюрик и его союзники Ольговичи не успели даже покинуть Киев. Они надеялись отсидеться в городе, но Роман вступил в переговоры с киевлянами, и те отворили ему городские ворота. Роман занял Подол – низменную часть Киева, блокировав Верхний город – Гору. И Рюрику ничего не оставалось, как принять условия капитуляции, продиктованные ему бывшим зятем: «...и послал (Роман. – А. К.) на Гору к Рюрику и ко Ольговичам, и водил Рюрика к кресту и Ольговичей, а сам к ним [крест] целовал же, и отпустил Рюрика во Вручий, а Ольговичей за Днепр, к Чернигову...»

Так Рюрик потерпел жестокое поражение. Из его обширных владений ему был оставлен лишь Вручий – город, давно уже ставший его резиденцией. Черниговские же князья довольствовались тем, что отказались от союза с ним, сохранив за собой свои волости: на их земли никто из киевских князей не покушался.

Занимать киевский стол Роман не хотел. Подобно суздальским князьям, он предпочитал ведать киевскими делами издалека, оставаясь в своём княжестве. Для Киева же у него нашёлся подходящий князь – его младший двоюродный брат Ингварь Ярославич, князь Луцкий и Дорогобужский, сын Ярослава Изяславича. Последний некогда занимал киевский стол, и это делало княжение его сына вполне легитимным: Киев был для Ингваря «отчиной» и «дединой».

Едва ли и Роман Мстиславич мог согласовать свои действия со Всеволодом Юрьевичем – слишком уж стремительный оборот приняли события¹⁶¹. В Лаврентьевской летописи, однако, всё представлено так, будто решения принимались ими совместно: «...и посадил великий князь Всеволод и Роман Ингваря Ярославича в Киеве». Это известие, как правило, признаётся недостоверным – и именно из-за скоротечности событий и невозможности для Романа послать гонца во Владимир и получить ответ от Всеволода (тем более что в Московском летописном своде конца XV века и некоторых других имени Всеволода нет: распоряжается всем и сажает Ингваря на киевский стол один Роман Мстиславич)¹⁶². Но мы недостаточно хорошо знаем механизмы межкняжеских отношений того времени. Вполне возможно, что в Киеве пребывали особые, доверенные люди князя Всеволода Юрьевича – как раз на такой или подобный ему случаи, – и они обладали необходимыми полномочиями для того, чтобы представлять своего князя, в том числе в церемонии интронизации нового правителя. Так или иначе, но Всеволод Юрьевич признал Ингваря Ярославича в качестве киевского князя. Наверное, он, так же как и Роман, смотрел на Ингваря как на временную, проходную фигуру, понимая, что у того не хватит ни сил, ни возможностей править Киевом самостоятельно. И в этом качестве Ингварь устраивал обоих князей, неожиданно сделавшихся союзниками.

Но княжение Ингваря Ярославича в Киеве продлилось очень недолго.

Рюрик нарушил крестное целование и вновь объединился с Ольговичами. Под следующим годом летопись сообщает о взятии Киева войсками Рюрика Ростиславича и черниговских князей в союзе с половцами, которых в огромном количестве привели с собой Ольговичи. Летописец говорит в этой связи о «всей Половецкой земле», пришедшей к Киеву. Во главе этих бесчисленных орд стояли всё тот же Кончак (напомню, тесть новгород-северского князя Владимира Игоревича) и сын другого давнего врага Руси – Данила Кобякович (к тому времени половцы охотно использовали христианские, русские имена). Трагедия случилась 1 или 2 января 1203 года¹⁶³. Роман Мстиславич пребывал тогда в Галиче. Он недавно вернулся из большого похода на половцев – не донских, но дунайских – и оказать помощь двоюродному брату не мог.

Судьба Киева оказалась ужасной. Описывая происходящее, летописец вспоминал и о прежних разорениях Киева – вероятно, имея в виду события 1169 и 1174 годов, – но то, что случилось в январские дни 1203 года, не шло, по его мнению, ни в какое сравнение даже с этими бедствиями. Хотя в описании киевской трагедии он пользуется теми же выражениями, что и в рассказе о взятии Киева ратью одиннадцати князей в 1169 году:

«...И сотворилось великое зло в Русской земле, какого же зла не было от Крещения над Киевом: напасти были и взятия, [но| не такие, как ныне зло это случилось. Не только одно Подолье взяли и пожгли, но и Гору взяли, и митрополью Святую Софию разграбили, и Десятинную Святую Богородицу разграбили, и монастыри все, и иконы ободрали, а иные забрали, и кресты честные, и сосуды священные, и книги, и порты (драгоценные одеяния, покрывала. – А. К.) блаженных первых князей, которые те повесили в церквах святых на память себе, – то всё забрали себе в полон... Чернецов и черниц старых перебили, и попов старых, и слепых, и хромых, и горбатых, и трудоватых (больных. – А. К.) – тех всех перебили, а что до других чернецов и черниц, и попов, и попадей, и киян, и дочерей их, и сыновей их, – тех всех повели иноплеменники в вежи к себе...»

Ингварь Ярославич сумел бежать из Киева, а вот старший из князей «Владимиричей», Мстислав, попал в плен – правда, не к половцам, а к черниговской дружине: его захватил не кто иной, как князь Ростислав Ярославич, зять Всеволода Большое Гнездо, и увёл к себе в Сновск.

Уцелели лишь купцы-иноземцы «всякого языка», оказавшиеся в Киеве по торговым делам: они сумели выкупить жизни ценой половины своих товаров: «и сохранили им жизнь, а товар с ними розделили на полы (то есть пополам. – А. К.)».

Напоследок город – или, вернее, то, что от него осталось, – был сожжён.

Вот так князь Рюрик Ростиславич отомстил киевлянам, предавшим его годом ранее в руки Романа, и так отметил день своих именин, 1 января (в этот день праздновалась память святителя Василия Великого, чьё имя он носил в крещении). И это тот самый князь Рюрик, которого всего несколькими годами раньше прославлял в своём торжественном Слове выдубицкий игумен Моисей – и не за что иное, как за труды по украшению града Киева, за «любовь несытну» к церковному и прочему «зданию»! Теперь и эти Рюриковы строения, и дворцы и храмы, возведённые его предшественниками, были преданы огню и разграблению. Что ж, и такое случается в истории! Ненависть и злоба к ближнему до неузнаваемости меняют человека всего за несколько лет.

Рюрик не остался в разорённом им Киеве, но ушёл в свой Вручий. В Черниговскую землю вернулись князья Ольговичи; половцы, обременённые громадной добычей и бесчисленным полоном, потянулись в свои вежи. Киев остался пустым, без князя, и лишь постепенно уцелевшие жители стали возвращаться на пепелище...

Спустя полтора месяца, 16 февраля, Роман Мстиславич подступил к Вручему. Но Рюрик Ростиславич успел к тому времени сослаться со Всеволодом Юрьевичем. Как оказалось, и для Всеволода, и для Романа важнее всего было отвратить Рюрика от союза с Ольговичами и половцами. Рюрик целовал в том крест не только Всеволоду, но и его сыновьям: прежде всего старшему Константину, чьё имя выделено в летописи особо. И этого оказалось достаточно, чтобы предотвратить новую войну. Известие о крестоцеловании Всеволоду заставило Романа примириться со своим врагом: «И рече Роман к Рюрику:

– Ты уже еси крест целовал. Пошли ты мужа своего ко свату своему, а я шлю своего мужа ко отцу и господину великому князю Всеволоду. И ты ся моли, и я ся молю, абы ти дал Киев опять».

Так изложен ход переговоров в Суздальской (здесь: Радзивиловской) летописи, где, конечно же, всё описывается с позиции владимирского «самодержца». Но в общем-то не так важно, действительно ли князь Роман Мстиславич проявлял заинтересованность в том, чтобы вернуть Киев Рюрику (ближайшее будущее покажет, что его ненависть к бывшему тестю лишь усилилась после киевского погрома). Важнее его признание Всеволода «отцом и господином» – подобно тому, как признавал это его предшественник на галицком столе Владимир Ярославич. Взаимная вражда южнорусских князей, взаимное истребление сил друг друга ещё ярче обозначили роль Всеволода Юрьевича как верховного арбитра в их спорах. Судьба Киева зависела теперь от него. И Всеволод вынес своё решение: «Боголюбивый и милосердый великий князь Всеволод не помянул зла Рюрикова, что есть сотворил в Русской земле, но дал ему опять Киев».

Предположительно весной или летом был заключён мир и с Ольговичами. Инициатором примирения суздальский летописец опять называет князя Романа Мстиславича:

«Прислал Роман мужа своего к великому князю ко Всеволоду, моляся о Ольговичах: дабы его приял в мир и ко кресту водил. Великий князь Всеволод послал мужа своего Михаила Борисовича и водил Ольговичей ко кресту. А Ольговичи послали мужей своих и водили великого князя Всеволода ко кресту, а Романа в Руси. И бысть мир».

Но и этот хрупкий мир оказался недолговечным. Зимой 1204 года русские князья – Рюрик Ростиславич, Роман Мстиславич, Всеволодов сын Ярослав и другие – совершили успешный поход на половцев (мы упоминали о нём в предыдущей главе). Казалось бы, итоги похода дали понять, сколь многого можно добиться, действуя совместно, а не истребляя друг друга в междоусобной войне. Но не тут-то было! В городе Треполе на Стугне собрались главные действующие лица и этого похода, и предыдущей войны: Рюрик Киевский, его сын Ростислав (приехавший сюда из Переяславля, куда он заезжал по приглашению своего шурина, юного Ярослава Всеволодовича) и Роман Галицко-Волынский. Собрались они для того, чтобы договориться друг с другом относительно своих владений: «ту было мироположение в волостех, кто како терпел за Рускую землю», по выражению летописца. То есть намерения были самыми мирными, но... «един же дьявол печален бысть, иже не хощет роду хрестьяньскому добра», – сетует летописец, привычно находя единственно возможное объяснение случившемуся: именно он, диавол, «положи смятение великое» в Русской земле.

Сколько уже было таких «смятений великих» за последние несколько лет! И вот новая трагедия – на этот раз, кажется, без пролития крови. Там же, в Треполе, в ходе ожидавшегося «мироположения», между Рюриком и Романом вспыхнула ссора. Вся накопившаяся злоба галицко-волынского князя к своему бывшему тестю, а заодно и к бывшей тёще и бывшей жене, вырвалась наружу. Роман схватил Рюрика и отправил его вместе с семейством в Киев. А там повелел насильно постричь в монахи, что в представлении людей того времени было равносильно физической смерти для мира¹⁶⁴. Вместе с Рюриком принудительному постригу были подвергнуты его жена Анна и дочь Предслава, с которой Роман развёлся несколькими годами раньше. Сыновей же Рюрика Ростислава и Владимира (причём первого с женой и детьми!) Роман отослал в Галич – и можно было опасаться, что и их ждёт участь родителей и сестры¹⁶⁵. А ведь речь шла о зяте князя Всеволода Юрьевича, его любимой дочери и внуках!

В древней Руси случаи насильственного пострижения князей бывали – и всегда заканчивались печально. Для Всеволода Юрьевича произошедшее, несомненно, стало потрясением. «И услышав то великий князь Всеволод, еже сотворил у Руской земли, и печален бысть велми, зане всякыи хресть[я]ныи радуется о добрем, печалуется же о злем, – объясняет суздальский летописец. – Великый же князь Всеволод сватом своим Рюриком печален бысть, и зятем своим, и детми его» (как видим, у Ростислава и Анастасии-Верхуславы появился на свет по крайней мере ещё один ребёнок, внук или внучка Всеволода Большое Гнездо).

Что было делать Всеволоду? Роман нарушил неписаные законы межкняжеских отношений – а значит, у Всеволода были все основания начать войну с ним, отомстить за свата и зятя. Но он решил по-другому и, «хрестьян деля», по выражению суздальского летописца (то есть ради сохранения жизней христианских), вступил в переговоры с Романом: «и посла мужи свои к Романови в Галичь. Роман же послуша великого князя, и зятя его пусти... и брата его (Владимира Рюриковича. – А. К.) пусти». Более того, по условиям мира, заключённого князьями, Ростислав Рюрикович, зять Всеволода, становился новым киевским князем – вместо отца.

В изменившихся условиях – Рюрик Ростиславич выбыл из числа действующих князей – пришлось подтверждать и договор с Ольговичами. 6 февраля 1205 года черниговские князья вновь целовали крест великому князю Всеволоду и его сыновьям, а также Роману Мстиславичу. Заметим, что о крестоцеловании новому киевскому князю в летописи ничего не говорится. Княжение Ростислава всецело определялось договором между Всеволодом и Романом и гарантировалось ими же.

Своих посланников к Всеволоду направил и его сват Мстислав Романович Смоленский, племянник Рюрика; это были смоленский епископ Игнатий и Михаил, игумен смоленского Отроча монастыря (они оказались во Владимире в марте 1205 года, в траурные дни прощания с княгиней Марией, супругой Всеволода)¹⁶⁶. Из летописей следует, что Мстислав послал их «молиться о мире... зане же приложился бяше к Ольговичем» (в некоторых списках: «молиться о извиненьи его»). Теперь, после пострижения дяди и примирения с Ольговичами самого Всеволода, смоленскому князю не оставалось ничего другого, как признать свои «вины» и искать покровительства свата. Всеволод, надо полагать, вины «отдал», приняв свата в число своих союзников. По сути, вся огромная Русь, за исключением черниговских владений князей Ольговичей и некоторых других территорий, была поделена на сферы влияния между двумя могущественными правителями – великим князем Романом, «приснопамятным самодержцем всея Руси» и даже «царём» (как будет назван он в Галицко-Волынской летописи), и владимирским властелином великим князем Всеволодом Юрьевичем.

Это время можно назвать вершиной, высшим пиком политического могущества Всеволода Юрьевича. Но вершина потому так и называется, что за ней с неизбежностью следует спад. Так случится и со Всеволодом – но об этом мы будем говорить уже в следующей части книги.

...Трудно сказать, как повернулись бы судьбы Южной Руси, не случись внезапной смерти князя Романа Мстиславича в Польше. Что привело его туда и что заставило воевать с польскими князьями Лешко Белым и Конрадом Мазовецким – его прежними союзниками, неизвестно (историки предлагают несколько версий, связывая поход русского князя с общегерманской войной Штауфенов и Вельфов за корону Священной Римской империи). Известно только, что 19 июня 1205 года в сражении над Вислой у польского города Завихвост князь Роман Мстиславич был убит: по свидетельству русской летописи, он «отьеха в мале дружине от полку своего»; польские же хронисты рисуют картину «неслыханной резни», в результате которой Висла переполнилась кровью, «и было в ней бесчисленное множество трупов погибших от победоносной руки поляков»¹⁶⁷.