Текст книги "Всеволод Большое Гнездо"

Автор книги: Алексей Карпов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 31 страниц)

Известие об этой смерти воодушевило престарелого Рюрика Ростиславича, уже монаха, а не князя. Как известно, тщеславие и жажда власти не ослабевают, но лишь усиливаются с годами, и примеров тому в истории немало. По меркам древней Руси к 1205 году князь-инок был уже глубоким стариком (он родился в конце 1130-х, то есть ему было под семьдесят). Тем не менее он совершил шаг, беспрецедентный в истории домонгольской Руси: сбросил с себя иноческое платье и объявил своё насильственное пострижение недействительным. Князь попытался расстричь и жену Анну, но та воспротивилась мужу и, дабы не подчиняться ему, приняла схиму – высшую степень монашеского пострига.

Сам же князь поспешил к Киеву и заключил здесь новый союз с Ольговичами, которых смерть Романа освободила от прежнего крестоцелования. Все вместе: Рюрик с сыновьями Ростиславом и Владимиром и Ольговичи с приведёнными ими половцами двинулись к Галичу, считая этот город своей добычей (ибо после Романа остались лишь двое малолетних сыновей, Даниил и Василько, четырёх и двух лет; воевать за наследство отца они не могли). Первый приступ, однако, оказался неудачным, галичане крепко стояли за князей-младенцев, и Ольговичам пришлось отступить «со срамом великим». Ушёл в Киев и Рюрик Ростиславич. Старший же его сын Ростислав занял Вышгород, выгнав оттуда не кого иного, как князя Ярослава Владимировича, бывшего свояка Всеволода Большое Гнездо. (Ярослав, по всей вероятности, вскоре умер, а вот некий его не названный в летописи сын получил в качестве наместника киевского князя город Треполь.) Свою долю в «Русской земле» вытребовали и Ольговичи: по договору с Рюриком к ним отошёл город Белгород, куда сел на княжение Глеб Святославич¹⁶⁸.

Война за Галич на этом не закончилась, но, напротив, разгорелась с новой силой. Помимо русских князей, в неё оказались втянуты и венгерский король Андрей (Эндре) II, и польский князь Лешко Белый. В этой войне будет сконцентрировано всё самое страшное, что могло быть в войнах того времени: и бесчинства иноплеменников, и жестокие репрессии в отношении местных бояр со стороны русских князей (по летописи, в городе будут казнены до пятисот бояр!), и жестокое и публичное убийство самих князей горожанами, и единственная в истории древней Руси попытка боярина (не Рюриковича!) вступить на княжеский стол. Лишь по прошествии многих лет ценой колоссального напряжения сил старшему из сыновей Романа Мстиславича, Даниилу, удастся воссоздать Галицко-Волынское княжество в прежних границах и превратить его в сильное и процветающее государство (в конце жизни, уже после монгольского разорения Руси, Даниил примет даже королевский титул).

Здесь не место рассказывать о всех перипетиях этой войны. Скажем лишь о том, что свои интересы в Галиче преследовал и князь Всеволод Юрьевич.

После вынужденного бегства из княжества вдовы Романа с двумя малолетними детьми (один из которых оказался в Польше, а другой – в Венгрии) местное боярство решило передать власть родичам последнего «законного» Галицкого князя – Владимира Ярославича, на котором, как мы уже говорили, пресеклась династия галицких князей. В первую очередь речь могла идти о новгород-северском князе Владимире Игоревиче и его братьях – племянниках Владимира Ярославича по матери (сыновьях знаменитой Ярославны, сестры галицкого князя), и сыновьях Всеволода Большое Гнездо, двоюродных братьях того же Владимира (матерью которого была их тётка, Ольга Юрьевна).

Галич оказался расколот. Горожане в равной степени боялись и своих, русских князей, и чужих. В своё время, завоевав город, князь Роман Мстиславич с крайней жестокостью расправился с видными галицкими боярами. Многие бежали – и лишь теперь получили возможность вернуться обратно. Наследников Романа они видеть своими князьями не желали. Опасаясь безвластия, бояре сделали ставку на разные политические силы как внутри Руси, так и за её пределами. Когда на Галич двинулась объединённая рать из Чернигова во главе со Всеволодом Чермным и Владимиром Игоревичем, а также Рюрик Ростиславич с сыновьями из Киева и Мстислав Романович из Смоленска, а с ними ещё и половцы, и «чёрные клобуки», и союзные «ляхи», галичане обратились за помощью к венгерскому королю Андрею. Король переправился через Карпаты и заключил договор с поляками о разделе (в будущем) галицких и волынских земель. Ольговичи «убоялись» и подступать к Галичу не посмели. Однако и возвращаться домой не стали, и «устояли» (остановились) «от Галича за 2 дни». Король тоже вернулся восвояси, но прежде обсудил с галичанами судьбу престола. По соглашению с королём было решено пригласить в Галич шестнадцатилетнего Ярослава Всеволодовича, сына Всеволода Большое Гнездо; посольство за ним было отправлено в Южный Переяславль¹⁶⁹.

Напомню, что за семнадцать лет до этого отец Андрея король Бела заключил договор с князем Всеволодом Юрьевичем, скреплённый крестным целованием, по которому обязался поддерживать галицкого князя Владимира Ярославича, «сестричича» Всеволода. Всеволодов сын Ярослав, очевидно, рассматривался в Венгрии как законный наследник последнего галицкого князя. Можно думать, что король Андрей рассчитывал на какие-то уступки со стороны Всеволода; не исключено также, что на этот счёт между ними существовали вполне определённые, хотя и оставшиеся нам неизвестными договорённости. Во всяком случае, едва ли шестнадцатилетний Ярослав, принимая предложение галичан, действовал на свой страх и риск. Он должен был посоветоваться с отцом.

Но на это потребовалось время. По свидетельству летописца, галичане ждали Ярослава Всеволодовича две недели. (Обычный путь из Южного Переяславля до Галича занимал четыре-пять дней, не больше.) А за эти две недели ситуация кардинально поменялась.

Когда венгерское войско ушло за Карпаты, галичане «убояшася полков русских – еда возвратятся на них опять, а князя у них нету», и решили «отаи» (тайно) послать за старшим из князей Игоревичей Владимиром – приглашая теперь уже его на княжеский стол, благо черниговское войско стояло недалеко от Галича. Инициаторами этого приглашения стали вернувшиеся в Галич из изгнания и очень влиятельные в городе бояре «Кормильчичи»¹⁷⁰ – судя по отчеству, сыновья бывшего «кормильца», «дядьки»-воспитателя князя Владимира Ярославича (именно глава этого клана, Владислав Кормильчич, спустя несколько лет и будет самочинно претендовать на княжеский стол). Игоревич ни с кем советоваться не стал. Утаившись от других черниговских князей, он «погнал» в Галич и успел вступить в город раньше юного Ярослава. По словам суздальского летописца, Всеволодов сын тоже «гнал» из Переяславля к Галичу (после того, как получил добро от отца?), но, узнав, что Владимир Игоревич въехал в город за три дня до него, раздосадованный возвратился обратно в свой Переяславль.

Кто знает, может быть, и к лучшему. Ибо Ярослав оказался избавлен от многих ужасов Галицкой войны – в отличие от его более удачливых – как казалось тогда! – соперников, князей Игоревичей (а за Владимиром в Галицкую землю проследуют и его братья). Однако неудачная попытка Ярослава вмешаться в галицкие дела и занять галицкий стол не пройдёт бесследно и будет иметь весьма негативные последствия – как для него самого, так и для его отца, великого князя Всеволода Юрьевича.

Часть четвёртая
ВЕЛИКОЕ ГНЕЗДО
1205—1212

Прощание с Марией

Долголетие правителя во все времена было фактором, существенно влияющим на политическую жизнь страны. Длительное нахождение у власти одного и того же лица – это прежде всего стабильность, отсутствие крутых поворотов в жизни общества, а если говорить об обществе средневековом, то в первую очередь отсутствие войн и междоусобиц, которыми чревата борьба за власть между наследниками усопшего государя.

Если не считать короткого периода смуты 1174—1176 годов, то за сто с лишним лет существования Суздальского, а затем Владимиро-Суздальского княжества, с 1108 по 1212 год, в нём находились у власти лишь три правителя: Юрий Долгорукий и двое его сыновей – Андрей Боголюбский и Всеволод Большое Гнездо. Не в последнюю очередь благодаря этому обстоятельству княжество развивалось столь поступательно и динамично.

Дольше всех из троих находился у власти Юрий. Но Суздальская земля была для него лишь базой, необходимой для борьбы за киевский стол, и он относился к ней соответственно, будучи готов отказаться от неё и передать – сначала кому-то из других князей, а потом младшим своим сыновьям. В отличие от Андрея и Всеволода, связавших с княжеством все свои помыслы и всю свою жизнь. Андрей княжил здесь семнадцать лет без нескольких дней. Всеволод же – почти тридцать шесть лет. И именно годы его княжения с полным на то основанием называют «золотым веком» Владимиро-Суздальской Руси.

Конечно же, в длительном пребывании у власти одного и того же лица есть и отрицательные стороны – то, что в новейшие времена получило название застоя. С годами накапливается усталость, а чувство реальности и то, что называется политическим чутьём, напротив, притупляются. Приобретённый правителем колоссальный опыт оборачивается косностью, нежеланием принимать меняющиеся правила игры, уверенностью в том, что всё, что делалось прежде и делается теперь, – единственно возможный алгоритм действий. На политической сцене появляются новые игроки, новые политики; маститый же лидер привык к старым, и перестроиться ему сложно... Нечто подобное мы увидим и в биографии князя Всеволода Юрьевича.

Пожалуй, можно даже назвать некий условный рубеж, за которым биография князя начинает идти «по нисходящей». Рубеж этот – смерть его первой жены, княгини Марии.

1 марта 1205 года пятидесятилетний Всеволод провожал на княжение в Новгород своего старшего, двадцатилетнего сына Константина. А уже на следующий день, 2-го числа, в среду второй недели Великого поста, во Владимире состоялось пострижение в монахини жены Всеволода, княгини Марии Шварновны¹.

Мы уже говорили об этой необыкновенной женщине. Не считая дочерей, она принесла мужу восьмерых сыновей, шестеро из которых выжили и стали взрослыми. Но после рождения восьмого, Ивана, в августе 1197 года, княгиня заболела; очевидно, это стало следствием тяжёлых или неудачных родов. По словам летописца, княгиня лежала в немощи восемь лет (или, по-другому, семь лет), до самой смерти². Но – удивительное дело: даже прикованная к постели, она сохранила свой громадный авторитет в княжеском семействе, осталась верной помощницей для мужа и незаменимой наставницей для своих взрослеющих сыновей, а потом и их юных жён, своих невесток[28]28
  Есть основания полагать, что именно княгиня Мария Шварновна была заказчицей так называемого «Суздальского змеевика» – медальона-оберега из яшмы с изображением семи отроков Эфесских на одной стороне и змеевидной фигуры на другой и благопожелательными надписями, в которых значатся на лицевой стороне имена Георгий и Христина, а на оборотной – Мария и Христина, «в мире же Миослава (?)» «с старейшею дочерью»; амулет этот происходит из суздальского Рождественского собора и ныне хранится в Государственном историческом музее в Москве. Было высказано несколько гипотез о принадлежности названных имён³. Как мне представляется, речь в нём идёт о четырёх лицах: Марии «Всеволожей», заказчице медальона, её сыне Юрии (который несколько лет княжил в Суздале), невестке Христине-Миославе и старшей безымянной (только что родившейся?) дочери последней. Подобные обереги защищали прежде всего женщин, в частности рожениц. Но женой кого из сыновей Марии была Христина? Очевидно, что Георгия (Юрия). Нам, правда, известно имя жены Юрия Всеволодовича – Агафья. Но брак с ней был заключён в 1211 году (уже после смерти Марии Шварновны), когда Юрию было 22 года, и можно усомниться в том, что он был для князя первым⁴: ведь и его старший брат Константин, и младший Ярослав женились в гораздо более раннем возрасте. Предполагаю, что Христиной-Миославой (?) звали первую, не упомянутую в летописи жену князя, а оберег был заказан княгиней Марией по случаю рождения её невесткой первого ребёнка, дочери (также не упомянутой в летописи).


[Закрыть]. За всё отведённое ей в болезни время княгиня «ничто же хулна слова изъглагола», – свидетельствовал о ней летописец. На собственные средства она выкупила часть земли в граде Владимире и «притяжа и церкви на строение гробу своему» – то есть предназначила для создания монастыря и церкви, в которой желала быть похороненной. Монастырь, основанный ею, так и стали называть: Княгининым. 15 июля 1199 года, «на память святаго мученика Кюрика и Улиты» (а мы ещё добавим от себя: и святого Владимира, Крестителя Руси), князь Всеволод Юрьевич, исполняя волю супруги, заложил каменную церковь во имя Успения Богородицы «в манастыри княгиниине». Строили храм более двух лет: 9 сентября 1201 года епископ Иоанн в присутствии самого Всеволода и его сыновей Константина, Юрия и Владимира освятил Успенскую церковь, «юже созда любовью правоверная княгини великая в своём манастыри». Украшена церковь была иконами и росписями («писанием доброизвестно», по выражению одного из летописцев) – опять-таки на личные средства княгини⁵.

О монастыре и о церкви, ставшей усыпальницей для женской части княжеского семейства, мы тоже уже говорили на страницах книги. И церковь, и монастырь – обновлённые в XVI веке – существуют и по сей день, являясь одним из центров притяжения для многочисленных гостей города Владимира. В этом-то «своём» монастыре княгиня и приняла монашеский постриг – с именем Мария, тем же, что носила в миру⁶.

Её провожали в монастырь, как провожают в последний путь, навсегда прощаясь с близким и дорогим человеком. И более других плакал и сокрушался о своей «подружии» князь Всеволод Юрьевич:

«И проводил ю великий князь Всеволод сам со слезами многими до монастыря Святыя Богородица, и сын его Георгий, и дши его Всеслава Ростиславляя (жена черниговского князя Ростислава Ярославича. – А. К.), иже бе приехала ко отцю и матери своей... («яже бе приехала немощи ея видети, матере своей», – разъясняет один из летописцев. – А. К.). И бысть епископ Иоанн, и Симон игумен, отець е[й] духовный, и инии игумени, и черници вси, и бояре вси, и боярыни, и черници изо всех монастырев, и горожане вси; проводиша ю со слезами многими до монастыря, зане бяше до всех пре[и]злиха добра благоверная княгини Всеволожая...»⁷

А далее – восторженная похвала княгине – её несравненным душевным качествам и милосердию, сравнимому с милосердием и нищелюбием прежних русских князей: «...бяше бо и нищелюбица и страннолюбица: печалныа, и нужныя, и больныя – тех всех утешаше и подаваше им требование».

На проводах княгини в монастырь отсутствовал старший сын Константин, которого летописи называют любимым её сыном. Очевидно, он попрощался с матерью днём раньше, накануне своего отъезда в Новгород. Из летописей известно, что братья провожали его «с честью великою до рекы Шедашкы», или Содышки, как теперь называется эта речка, правый приток реки Рпень, притока Клязьмы (ныне она протекает по северо-западной окраине города Владимира). Как полагали в XIX веке, именно здесь, на Шедашке, находился загородный дворец княгини Марии Шварновны, где она и провела последние годы жизни и откуда отправилась в свой последний путь в Успенский монастырь (свидетельством тому являются будто бы названия деревни Марьино, существовавшей ещё в XVII столетии, и расположенной рядом с ней Марьиной рощи – аргументы, впрочем, довольно слабые)⁸. Если так, то, возможно, здесь же княгиня и произнесла своё последнее «наказание» – наставление сыновьям, текст которого был включён в некоторые летописи, в том числе в ныне утраченную пергаменную Троицкую начала XV века, выдержки из которой приведены в «Истории государства Российского» первого нашего историографа Николая Михайловича Карамзина, а полный текст реконструирован историком Михаилом Дмитриевичем Присёлковым. «Наказание» это, очевидно, имеет литературное происхождение – достаточно сказать, что в своей основной части оно дословно воспроизводит знаменитое завещание Ярослава Мудрого своим сыновьям (аналогия тем более уместная, что сыновья Всеволода и Марии, подобно сыновьям Ярослава Мудрого, родились все в одном браке).

«Се аз хощу отъити света сего, сынове мои! – приводит летописец слова княгини. – Имейте межи собою любовь, понеже вы есте единого отца и единоя матери, да пребудете в любви межу собою, и да будеть Бог в вас и побореть противныа под ногы и да будете мирно живуще; [если же будете] в распрях и которающеся (враждуя между собой. – А. К.), то погыбнете сами и землю отець своих и дед попортите, иже приобретоша трудом своим великим, но пребывайте мирно, послушающе брат брата...»⁹ А далее – подобно тому, как Ярослав поручал «старейшинство» в братии своему старшему на тот момент сыну Изяславу («сего послушайте, якоже послушаете мене, да то вы будеть в мене место»), – княгиня обращалась к «старейшему» Константину, поручая ему братию, – но обращалась именно как мать, родительница: «...Имейте же собе брата старейшего, аки отца. А ты, сыну мой Костянтине, имей братью свою аки сыны, занеже ты первый сын мой еси, ты изшед ис чресл моих...»

И вслед за этим – поучение матери сыновьям, содержащее самые общие христианские заповеди: «Бога бойтеся всею душею своею; епископом, и попом, и диаконам, и всякому чину священническому не стыдися главы покланяти... паче же всякого черноризца не мините без поклона; больныа присещайте, алчныя и жадныя накормите и напоите, нагыя одежите... пост и молитву любите, паче же милостыню...»; и т. д. Княгиня обращается ко всем своим сыновьям (хотя в её «наказании» множественное число чередуется с единственным), но Константин – в изложении летописца – воспринимает её слова как адресованные ему одному: он сидит, «сладце ея послушая, аки губа воды напояема, внимая от уст ея и на сердци си полагая словеса те».

Когда же Константин по воле отца отправляется в Новгород, он вновь приходит к матери, «прося благословенна от нея». И княгиня – в самый канун своего отшествия в монастырь – «въздвигшися», то есть приподнялась со своего одра, и благословила сына, отпустив его «с миром»[29]29
  Летопись приводит слова княгини, произнесённые при этом: «Чадо моё! се в вся роды хвалим и блажим». Слова эти, обращённые к Богородице, звучат в храме на второй седмице Великого поста («Се вси роди блажим Тя, Пречистая»)¹⁰ – а ведь в эти самые дни, на второй седмице Великого поста, Константин, по летописи, и отправляется в Новгород и прощается с матерью: так летописная последовательность событий находит косвенное подтверждение в речи княгини.


[Закрыть].

В наиболее ранних версиях Суздальской летописи – Лаврентьевской, Радзивиловской и других – этого «наказания» матери сыновьям нет. Очевидно, оно принадлежит более позднему книжнику, трудившемуся в годы княжения Константина Всеволодовича, – отсюда и особая роль Константина, и особое отношение к нему матери и отца. Но более всего примечательно то, что «наказание», образцом для которого послужило завещание князя Ярослава Мудрого, даёт сыновьям не отец, не князь Всеволод, что выглядело бы более уместно, а мать, княгиня. Это необычно для княжеской семьи древней Руси. Получается, что княгиня «замещает» мужа не только в проявлениях милосердия и благотворительности, но и в воспитании сыновей – чисто мужском, «княжеском» деле? Или всё объясняется проще: тем, что Всеволод не имел возможности собрать вокруг себя всех своих сыновей и «поручить» их старшему – ибо незадолго до смерти рассорился с Константином? А потому слова о братской любви и мире в его устах звучали бы злой насмешкой.

...Марии суждено было пробыть в монастыре всего восемнадцать дней. 2 марта она приняла постриг, а 19-го, в субботу четвёртой недели Великого поста, в день, именуемый в народе родительской субботой, преставилась с миром.

Это стало сильным потрясением для всех, и прежде всего, конечно, для Всеволода Юрьевича и его детей. И хотя Всеволод, как и остальные, уже простился с княгиней за две с половиной недели до её смерти, когда провожал её в монастырь, смерть любимой супруги он пережил очень тяжело. Вновь летописец говорит о рыданиях и слезах, сопровождавших чин погребения «княгини Всеволожей»:

«...И положена бысть в манастыри своемь, в церкви Святыя Богородица, юже созда... И погребоша ю с рыданьем и плачем великим. Ту сущю над нею князю великому и з детми своими, и епископ, и игумени, и черньци, и черници, и множество народу...»¹¹ «...И бысть плачь велик и годка (вопли. – А. К.), яко до небесе», – добавляет автор Троицкой летописи. А в той версии летописного рассказа, которая, вероятно, создана была при великом князе Владимирском Юрии Всеволодовиче, преемнике Константина, названы по именам и сам Юрий (тоже ставший любимым её сыном), и другие, бывшие при её отпевании и погребении:

«...И великому князю ту плачющюся над нею и не хотящю утешитися, и Юрию, сыну ея, тако же плачющю и не хотящю утешитися, зане бе любим ею; и Всеслава ту же бе, и епископ Иоанн... и Симону игумену ту же сущю, отцю ея духовному, и инем игуменом, и попом... певшим обычнаа песни, опрятавше тело ея, вложиша ю в гроб камен и положиша ю у церкви (в другом списке точнее: «в церкви». – А. К.) Святыя Богородица в монастыри, юже бе сама създала и украсила иконами и писанием всю церковь»¹². Другие летописи называют по именам ещё двух бывших при погребении сыновей – Владимира и Ивана. Остальные её сыновья в то время отсутствовали во Владимире: Константин уехал в Новгород, Ярослав, вероятно, пребывал в Южном Переяславле, а Святослав ещё не вернулся из Новгорода.

На отпевании и погребении княгини присутствовали ещё два иерарха, оказавшиеся тогда во Владимире, – смоленский епископ Игнатий и игумен смоленского Отроча монастыря Михаил (как мы помним, они прибыли к Всеволоду от смоленского князя Мстислава Романовича – просить «о мире»); это делало церемонию прощания ещё более торжественной.

Константин узнал о смерти матери в Новгороде. Он прибыл в город 20 марта – как оказалось, на следующий день после её смерти. «И се вестник прииде к нему, сказал ему материю смерть, како преставися мати его; бяше бо любим матерью своею по велику», – читалось в той же Троицкой летописи. Услышав трагическое известие, князь «нача телом утерпати, и лице его всё слёз наполнися, и слезами разливался, и не могии глаголати». Летописец вкладывает в уста князя горестное слово, идущий «от сердца» плач, выписанный в лучших традициях древнерусской литературы, но уникальный тем, что обращён не к погибшему на поле брани князю, не к «подружию», но к матери:

– Увы мне, свете очию моею, сиание заре лица моего, браздо юности моея, наказание неразумию моему! Увы и мати моя, госпоже моя! К кому възрю или к кому прибегну и где ли насыщуся такова благаго учениа твоего и наказаниа разума твоего? Увы и мне, како заиде свете мои, не сущу ми ту, да бых понесл сам честное твоё тело, своима рукама спрятал и гробу предал... И не вем, к кому обратитися или к кому сию горкую печаль простёрта: к брату ли которому? но далече мене суть!

«И слезами разлиашеся, хотя удержатися и не можаше»¹³.

Сцена, конечно, также имеет чисто литературное происхождение, хотя горе Константина не вьщумано и слова его не лицемерны. Но более всего поражает то, что Константин как будто напрочь забывает о собственном родителе, князе Всеволоде Юрьевиче. Даже о своих братьях, к которым можно «простёрта» «сию горькую печаль», Константин помнит – но они «далече»; отец же в число тех, к кому он мог бы обратиться со своим горем, не входит! Если считать, что рассказ этот создан в годы владимирского княжения Константина Всеволодовича, то получается, что он свидетельствует о неприязненных отношениях между отцом и сыном, сохранившихся даже после смерти отца. Но ведь в других местах той же летописи, напротив, рассказывается об исключительной любви, которую питал к своему старшему сыну отец, князь Всеволод Юрьевич, и об ответной сыновней любви, которую питал к отцу Константин. Или, может быть, здесь нашли отражение какие-то реальные черты взаимоотношений внутри княжеской семьи, когда обратиться со своими печалями и горестями сыновья могли прежде всего (или даже исключительно) к матери?

Спустя несколько лет после смерти Марии, в 1209-м или 1210 году, Всеволод женился во второй раз – на дочери витебского князя Василька¹⁴. Это было в порядке вещей, ибо князю не подобало в течение долгого времени оставаться вдовцом. Но четыре или даже пять лет – совсем не маленький срок. И он тоже свидетельствует о том, что князь далеко не сразу смог отойти от постигшего его горя.

Имя второй жены князя – София – приводит единственный источник – Летописец Переяславля Суздальского. По-другому – Анной – княгиня названа в надписи на надгробии в Успенском соборе Княгинина монастыря; можно предположить, что это имя она приняла при пострижении после смерти супруга. Детей Всеволоду – во всяком случае, сыновей – княгиня не родила.

А ещё раньше, почти через год после смерти Марии, зимой 1205/06 года в семье великого князя был заключён другой брак. Всеволод «ожени сына своего Ярослава, и приведоша за него Юрьевну Кончаковича», – читаем в летописи. Пятнадцати– или шестнадцатилетний Ярослав княжил в Южном Переяславле, и брак с внучкой бывшего ярого врага Руси должен был обезопасить его от половецких нападений и обеспечить союз с той ордой, которую после смерти Кончака возглавил его сын, носивший, как видим, русское имя. Напомню, что на Кончаковне был женат князь Владимир Игоревич, ставший одним из главных политических противников юного Всеволодова сына, – возможно, это обстоятельство также принималось в расчёт. Среди дочерей русских князей достойной невесты для сына Всеволод не нашёл.

Брак этот, однако, оказался неудачным. Он не увенчался рождением наследника, да и продлился недолго. Не получил Ярослав и поддержку от половецкого тестя, столь необходимую ему в трудную минуту. А минута эта наступила для него очень скоро.

Неудачная попытка занять Галич дорого стоила юному Ярославу Всеволодовичу. После того как Владимир Игоревич «мимо него» вступил на галицкий стол, ситуация на юге в очередной раз перевернулась. Успешное завершение Галицкой войны развязало руки главе Черниговского дома князю Всеволоду Чермному. И когда участники похода на Галич вернулись в Киев, он, «надеяся на свою силу», занял киевский стол.

Ещё недавно его дядя Ярослав Черниговский от имени всех Ольговичей обещал не претендовать на Киев – по крайней мере при жизни Рюрика Ростиславича и Всеволода Юрьевича. Но Ярослав умер, и его племянник посчитал, что никакими обязательствами не связан.

Рюрику Ростиславичу пришлось уступить. «Видев своё непогодье» (выражение летописца), он в очередной раз оставил Киев и удалился к себе во Вручий. Правда, сын Рюрика Ростислав занял Вышгород, а племянник Мстислав Романович – Белгород.

Казалось, в Южной Руси вновь установилось равновесие между Ольговичами и Мономашичами. И в этой политической конструкции, повторяющей своими очертаниями прежний дуумвират Рюрика Ростиславича и Святослава Всеволодовича (отца Всеволода Чермного), не нашлось места для присутствия в «Русской земле» суздальских князей. Всеволод Юрьевич на этом этапе в борьбу южнорусских князей вмешиваться не стал – может быть, просто не успел, а может быть, не захотел, удручённый смертью любимой жены. Так и сбылось сказанное автором «Слова о полку Игореве»: «великий Всеволод» не помыслил «прелетети издалеча отня злата стола поблюсти» – и златой киевский стол снова уплыл из рук Мономашичей в руки Ольговичей – пусть и на время.

Это немедленно отразилось на судьбе переяславского князя. Именно на него Всеволод Чермный направил свой следующий удар. Поводом стали недавние претензии Ярослава на Галич.

«...И потом Всеволод Чермный послал в Переяславль к Ярославу Всеволодичу», – рассказывает летописец и приводит слова, с которыми киевский князь обратился к шестнадцатилетнему князю:

– Поеди ис Переяславля к отцю своему в Суждаль, а Галича не ищи под моею братьею. Пакы ли не пойдёшь добром, иду на тя ратью¹⁵.

И Ярослав вынужден был подчиниться ультиматуму. «Ярославу же не бысть помочи ни от кого же», – продолжает летописец, и слова его свидетельствуют о том, что помощи князю не было в том числе и от отца. То ли вконец напуганный Ярослав вообще не успел сослаться с отцом, то ли Всеволод Юрьевич не нашёл возможности помочь сыну – но факт остаётся фактом: юный переяславский князь остался один на один с грозным и значительно превосходящим его силами противником. Не помог ему и тесть Юрий Кончакович со своими половцами – и это несмотря на то, что в угрожающем положении оказалась его дочь. С черниговскими князьями Кончаковича связывали союзнические отношения, и портить их он не захотел.

Ярослав начал «просить путь» у Всеволода Святославича, то есть выразил готовность покинуть Переяславль при условии, что киевский князь не станет препятствовать его уходу с людьми и оружием и не нападёт на него по дороге. Всеволод такое обещание дал: «целова крест и да ему путь. Ярослав же выде ис Переяславля, иде к отцю своему». 22 сентября 1206 года он вместе с женой-половчанкой явился во Владимир; «и сретоша и братья его у Ясенья, и целоваше и». Ясенье (так в Троицкой летописи; в Лаврентьевской: Сеянье) – по всей вероятности, не что иное как село Ясиновское близ Москвы – нынешнее Ясенево, один из районов столицы¹⁶. Если так, то домой Ярослав добирался кратчайшим путём, через «Лесную» землю, а братья встречали его у самых границ княжества¹⁷.

Всеволод не стал укорять сына. Кажется, он даже поручил ему вместо Южного Переяславля другой, Залесский (спустя немного времени мы увидим Ярослава во главе переяславской дружины). Что же касается Южного Переяславля, то в этот город новый хозяин Киева посадил на княжение своего сына Михаила – в будущем почитаемого русского святого и мученика за веру, а пока только-только выходящего из отцовской тени молодого князя.

Война в Южной Руси продолжалась, набирая новые обороты и переворачивая с ног на голову и обратно ситуацию вокруг Киева. В том же году престарелый Рюрик изгнал Всеволода Чермного из Киева, а его сына – из Переяславля, и опять занял киевский стол, а в Переяславле посадил собственного сына Владимира. Всеволод Чермный предпринял попытку вернуть себе стольный город Руси, в течение трёх недель осаждал Рюрика, но пока что безуспешно. На следующий год, однако, он подготовился основательнее и, собрав всю свою братию – младших князей Ольговичей, а также союзников из Турова и Пинска, заручившись поддержкой Владимира Игоревича – теперь уже галицкого князя, а главное, призвав половцев, отвоевал-таки у Рюрика Киев. Рюрик вновь бежал во Вручий, его племянник Мстислав Романович оставил Белгород и, «испросив пути», ушёл в «отчий» Смоленск; покинуть свои города вынуждены были и Мстислав Мстиславич, княживший в Торческе (он перебрался в Торопец, ставший семейным гнездом для этой ветви смоленских Ростиславичей), и не названный по имени сын Ярослава Владимировича, сидевший в Треполе. «Всеволод же Чермный, пришед, седе в Кыеве, много зла створив земле Рустей», – заключает летописец. Смысл последних слов ясен: приведённые князем половцы, как всегда, бесчинствовали в завоёванных ими русских городах и весях.

Потеря Переяславля, несомненно, стала тяжёлым ударом для Всеволода Юрьевича. Повторялась ситуация, уже случавшаяся в истории Суздальского княжеского дома – а именно после жестокого поражения Юрия Долгорукого в 1151 году, когда он тоже лишился Переяславля. Но ведь Всеволод никакого поражения не потерпел! И даже если причиной потери Переяславля стала излишняя робость или даже трусость его сына Ярослава, то ведь это он, Всеволод, посадил своего сына княжить здесь, и это он не предусмотрел такого развития событий, при котором его сын остался один на один с грозным противником! Впрочем, борьба за Переяславль была ещё далека от завершения, и Всеволод, несомненно, рассчитывал вернуть себе город. Правда, о совместных действиях с Рюриком Ростиславичем речи уже не шло. Ни Рюрик не озаботился тем, чтобы вернуть Переяславль Всеволоду в короткий срок своего возвращения на киевский стол, но, напротив, отдал его собственному сыну, ни Всеволод Юрьевич не поддержал свата в противостоянии с Ольговичами. И это при том, что оба князя объективно оставались союзниками друг друга в борьбе с черниговскими князьями...

А вот на «восточном фронте» дела у Всеволода Юрьевича в эти годы обстояли более или менее благополучно.