Текст книги "Всеволод Большое Гнездо"

Автор книги: Алексей Карпов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 31 страниц)

Свидетельство русской летописи находит подтверждение в авторитетном греческом источнике – правда, речь там идёт лишь об одном из братьев. Причём подтверждается не только сам факт отъезда, но и получение тех самых владений, которые названы в летописи. Об этом сообщает византийский автор XII века Иоанн Киннам, официальный историограф императора Мануила Комнина. Рассказывая о событиях чуть более позднего времени (около 1165 года), когда к императору Мануилу добровольно явился «с детьми, женой и всеми своими людьми» ещё один русский князь – некий Владислав (из русских источников неизвестный), Киннам прибавляет, что «ему была отдана земля у Истра (Дуная. – А. К.), которую некогда василевс дал пришедшему Василику, сыну Георгия, который (Георгий, то есть Юрий Долгорукий. – А. К.) среди филархов Тавроскифской страны (то есть среди русских князей. – А. К.) обладал старшинством»²⁰.

Земли на нижнем Дунае издавна были наиболее активной «контактной зоной» между Византией, Русью и кочевыми народами – сначала печенегами, а затем сменившими их половцами. Не случайно именно здесь видел «сердцевину» своей земли воинственный русский князь Святослав в середине X века. Да и позднее дед Боголюбского Владимир Мономах воевал с греками, добиваясь создания на Дунае зависимого от Киева государственного образования во главе со своим зятем, неким византийским авантюристом, выдававшим себя за сына свергнутого императора Романа Диогена. В середине XI века три «фурии» (крепости) получил здесь печенежский хан Кеген, перешедший под покровительство Византии. Уже в эпоху Боголюбского обосновался на Дунае и галицкий князь-изгой Иван Ростиславич Берладник, немало поскитавшийся как по русским землям, так и за их пределами и причинявший немалое беспокойство грекам со своими «берладниками» – вольными, беглыми людьми, предшественниками будущих казаков. Так что император Мануил вполне сознательно сажал в придунайские города одного за другим сразу двух лояльных ему русских князей. Создаваемая им на границах Империи «буферная зона» должна была смягчить возможные удары по собственно византийским землям со стороны тех же «берладников», половцев и прочего никому не подчинявшегося кочевого сброда. Полагают, что Василько получил от императора те же крепости, что за столетие до него печенежский хан Кеген, – на территории Северной Добруджи (ныне в Румынии). Только этих крепостей было уже не три, как у Кегена, а четыре²¹.

Что же касается «волости» старшего из братьев – Мстислава, то под названием «Отскалана», или «Оскалана», как давно установили историки, надо понимать город Аскалон на юге Палестины (ныне Ашкелон в Израиле, у самой границы сектора Газа), который в августе 1153 года был завоёван иерусалимским королём-крестоносцем Балдуином III. Город этот, «большой и красивый», имел важное значение; как отмечал побывавший здесь как раз в 60-е – начале 70-х годов XII века еврейский путешественник из Кастилии раби Вениамин, «сюда стекаются для торговли со всех сторон, так как он (город. – А. К.) лежит на границе земли Египетской»²². В начале 1160-х годов, когда Юрьевичи прибыли в Византию, император Мануил успешно воевал в Палестине; результатом его наступления против сарацин стал «известного рода сюзеренитет», установленный им над Иерусалимским королевством²³. Вероятно, русский князь мог быть отправлен императором в недавно отвоёванные у мусульман области Палестины – но, конечно же, не в роли владельца Аскалона (таковым в указанное время был родной брат короля Балдуина Амальрик), а скорее в роли представителя императора, наделённого какими-то не вполне ясными для нас, но вполне определёнными для него самого полномочиями²⁴.

Всеволод по малолетству никаких городов или «волостей», разумеется, не получил. Вероятно, он находился при брате Василии, на Дунае, поближе к русским границам (прямо об этом сообщают только отдельные поздние летописи, в частности два кратких летописца первой трети XVI века)²⁵. Никакими иными сведениями о его пребывании в пределах Византийской империи мы не располагаем. Да и сколько оно продлилось, тоже неизвестно. Судя по тому, что владения князя Василька Юрьевича на Дунае около 1165 года были переданы какому-то Владиславу, сам Василько к тому времени скончался: во всяком случае, на Русь он не вернулся. По-видимому, не вернулся на Русь и другой их брат, Мстислав. (Иногда полагают, что именно его византийский историк Иоанн Киннам назвал Владиславом²⁶; однако каких-либо серьёзных оснований для этого нет: мы знаем далеко не всех русских князей того времени, да и сходство между именами не слишком велико.) По всей вероятности, умерла в Византии и мать Всеволода, «княгиня Гюргевая». Так Всеволод оказался единственным из князей-изгнанников, кому удалось вернуться на родину. Но вернуться, потеряв самых близких ему людей, да ещё в таком юном, едва-едва отроческом возрасте! Конечно, он находился на попечении кого-то из своих «дядек», наставников – вероятно, из числа тех «передних мужей» своего отца, которые так же, как и он, были изгнаны из Суздальской земли Андреем Боголюбским. Но чувство сирости и одиночества, равно как и чувство беззащитности будут сопровождать княжича неотступно.

Путь Всеволода из Подунавья на Русь, по всей вероятности, оказался непростым. Если принимать на веру указание новгородской статьи «А се князи русьстии» (читающейся в той же рукописи XV века, что и Новгородская Первая летопись младшего извода), то получается, что княжич побывал в Солуни (греческих Салониках, или Фессалониках) – довольно далеко от Дуная («...приде из замория из Селуня», – читаем в источнике)²⁷. В этом городе был погребён святой Димитрий, небесный покровитель Всеволода Юрьевича, а потому княжич не мог не стремиться сюда. Правда, новгородский книжник путается в датах, и его упоминание Солуни может быть простой ошибкой. Опять же гипотетически истолковывая свидетельство другого источника – на этот раз западного, историки предположили, что княжичу пришлось пробираться домой через охваченную войной Венгрию, прибегнув к помощи сначала чешского короля Владислава II (между прочим, союзника прежнего киевского князя Изяслава Мстиславича), а затем германского императора Фридриха I Барбароссы. Дело в том, что летом 1165 года, «примерно на праздник святого Петра», то есть около 29 июня, где-то на Дунае король Владислав «представил пред очи» императора Фридриха «кого-то из мелких русских королей», который тогда же был приведён в подчинение императору²⁸. Более об этом «русском короле» в источниках ничего не сообщается, имя его не названо. Может быть, речь идёт о десятилетнем Всеволоде? И не по причине ли своего юного возраста и зависимого от братьев положения он был тогда назван «мелким»? Находясь ещё при старшем брате, предполагают историки, Всеволод мог принимать участие в византийско-венгерской войне, а после заключения в 1164 году мира между двумя государствами – искать помощи для возвращения на родину у западных монархов²⁹. Позднее, когда Всеволод Юрьевич станет великим князем Владимирским, император Фридрих будет поддерживать с ним самые добрые отношения – об этом мы ещё будем говорить в книге. Так может быть, их сотрудничество имело своим источником встречу на Дунае в далёком 1165 году?

Впрочем, и это тоже не более чем догадка, с трудом претендующая на то, чтобы признать её фактом. Достоверно же нам известно лишь одно: зимой 1168/69 года четырнадцатилетний княжич определённо находился на Руси. Скорее всего, он пребывал в Южном Переяславле, у брата Глеба. Путь в Суздаль по-прежнему был для него закрыт. Однако Андрей приветил, наконец, младшего брата и включил его в свои политические расчёты.

Дмитрок

К тому времени, когда Всеволод вернулся на Русь, ситуация здесь изменилась кардинально. 14 марта 1167 года умер князь Ростислав Мстиславич – едва ли не последний из киевских князей, чей авторитет признавался всеми и чьё старейшинство ни у кого не вызывало сомнений. Киевский стол занял его старший племянник, князь Мстислав Изяславич, сын прежнего киевского князя Изяслава Мстиславича.

При жизни Ростислава Киевского Андрей неукоснительно соблюдал заключённый между ними договор. Теперь же он оказался свободен от прежних обязательств. А значит, мог смело вмешиваться в борьбу других князей, в том числе и на юге. Самому Андрею Киев по-прежнему был не нужен, и сам он не претендовал на него. Но он почувствовал, что может претендовать на роль верховного арбитра в княжеских спорах, больше того – на роль вершителя судеб прочих князей. Ибо теперь он оказывался старше большинства из них – и по возрасту, и по своей принадлежности к поколению внуков Владимира Мономаха, и по авторитету, который у него был. Споры же между князьями начались очень скоро.

Это не удивительно. Смерть киевского князя всегда приводила к борьбе за киевский стол, к перераспределению волостей между князьями, и недовольных таким переделом всегда было больше, чем тех, кого устраивало новое положение дел.

«Яблоком раздора» для князей в очередной раз послужил Новгород, в котором, по договорённости с Андреем, княжил сын Ростислава Мстиславича Святослав. Летом 1167 года в Новгороде начались беспорядки, Ростиславич бежал из города, и новгородцы решили просить себе в князья сына нового киевского князя, юного Романа Мстиславича (он вступит в город после долгих мытарств лишь в апреле следующего, 1168 года). Святослав Ростиславич обратился за помощью к Андрею Боголюбскому. Андрей считал себя гарантом договора, по которому Ростиславов сын сидел в Новгороде, а потому поспешил предоставить ему военную помощь. Так обозначился союз Андрея со смоленскими Ростиславичами – многочисленным и очень влиятельным княжеским кланом. Очевидно, Ростиславичи тогда же согласились признать Андрея «в место отца», и это стало одним из условий договора. Сделать это им было тем проще, что Андрей приходился им двоюродным дядей. Когда-то Ростислав Мстиславич точно так же согласился признать «в отца место» своего дядю, Юрия Долгорукого. Его сыновья должны были последовать этому примеру.

Андрей умело использовал и внутренние противоречия между южнорусскими князьями. Весной 1168 года Мстислав Изяславич одержал самую громкую из своих побед – над половцами. В организованном им походе участвовали многие князья, в том числе брат Андрея Глеб Переяславский и сын Ростислава Мстиславича Рюрик. Однако при дележе добычи между князьями начались споры и обиды. К тому же Мстислав был крут – напоминая этим Андрея Боголюбского: он тоже изгнал из Киева старых бояр своего отца, а те сумели оклеветать его перед двоюродными братьями, наговорив, будто Мстислав хочет схватить Ростиславичей (хотя Мстислав «ни мысли таковой не имеяше в сердци своём» – свидетельствует киевский летописец).

Всё это было на руку Андрею. Он внимательно следил за тем, что происходило на юге, и каждую размолвку Мстислава с князьями или боярами тут же использовал в своих целях, вступая в переговоры с недовольными. «В то же время бысть Андрей Гюргевичь в Суждали княжа, – читаем в летописи, – и тъ бе не имея любьви к Мьстиславу». Так против киевского князя – в который уже раз в истории Киевской Руси! – сложилась сильная коалиция: «...и начата ся снашивати речьми (ссылаться, вести переговоры. – А. К.) братья вси на Мьстислава, и тако утвердившеся крестом братья». Андрей сумел привлечь к союзу самых разных князей. Помимо Ростиславичей, ему целовал крест двоюродный брат Владимир Андреевич Дорогобужский, князь слабый, но весьма амбициозный, претендовавший на большее, чем имел и чем способен был владеть, а потому обиженный на нового киевского князя; примкнули к союзу против Мстислава и черниговские князья, всегда готовые использовать в своих интересах распри между князьями «Мономахова племени».

Князья выступили в поход «той же зиме» – в феврале уже следующего, 1169 года (на исходе 6676 года от Сотворения мира по принятому в древней Руси мартовскому стилю). Всего коалиция, созданная Андреем, насчитывала одиннадцать князей. И в число этих одиннадцати вошёл и младший брат Андрея юный Всеволод. Это его первое упоминание в летописях после возвращения на Русь. Более того, в Суздальской (Лаврентьевской) летописи – которая в этой своей части представляет собой нечто вроде официальной летописи Андрея Боголюбского – это вообще его первое упоминание. Причём упомянут он оказался здесь не под своим княжеским, а под крестильным именем – Дмитр³⁰. Или, как приведено это имя в других редакциях Суздальской летописи, – Дмитрок (так в Радзивиловской) или Дмитрько (в Московско-Академической)³¹. И только в Ипатьевской (Киевской) летописи имя князя читается в привычной для нас форме: Всеволод Юрьевич (Гюргевич)³².

Летописцы явно путались с именем князя. А означает это, что князь был не слишком хорошо знаком им и не слишком заметен среди прочих участников похода. Особенно плохо знали его как раз в Суздальской Руси. Что и неудивительно: он и позднее, до самой смерти брата Андрея, не будет здесь появляться.

Имя Дмитрок (Дмитрко) – из того же ряда, что и имя Всеволодова брата Михалка. Крестильные имена в древней Руси XI—XII веков порой использовались и как единственные для князя, как в полном смысле слова княжеские имена. Правда, выступали в этом качестве лишь некоторые, принадлежавшие к ограниченному кругу крестильных имён тех русских князей, которые особо почитались в роду Рюриковичей: прежде всего это христианские имена первых русских святых Бориса и Глеба – Роман и Давид (Давыд), а также имена великих князей Киевских: Владимира Святого и Владимира Мономаха – Василий; Ярослава Мудрого – Георгий; Всеволода Ярославича – Андрей; Изяслава Ярославича – Дмитрий; Святополка Изяславича – Михаил. И – видимо, дабы как-то выделить эти имена как княжеские, принадлежащие живым, действующим князьям – чаще всего их использовали в иной форме, нежели имена святых покровителей этих князей: не Василий, а Василько, не Георгий, а Юрий (Гюрги), не Михаил, а Михалко. И, соответственно, не Дмитрий, а Дмитрок, или Дмитрко. (Эта практика сохранилась и до настоящего времени. Мы и теперь отчётливо различаем светскую форму имени от церковной: Иван, а не Иоанн, Сергей, а не Сергий, и т. д.) Наверное, если бы князь Всеволод Юрьевич лишь случайно промелькнул в истории русского XII века, он мог бы так и остаться в летописи с этим именем. Но у Всеволода княжеское имя имелось. А его участие в походе на Киев, напротив, оказалось лишь кратким эпизодом в его долгой летописной биографии.

Сам Андрей в поход не выступил, поставив во главе войска – в нарушение всех правил и обычаев – своего юного сына Мстислава. Надо полагать, что по недостатку опыта тот едва ли мог по-настоящему руководить полками. Но эту роль владимирский «самовластен» доверил другому – своему испытанному воеводе Борису Жидиславичу (или, как по-другому произносилось его отчество, Жирославичу) – потомственному полководцу, сыну и внуку воевод отца и деда Андрея Боголюбского. Остальным князьям пришлось смириться с таким выбором. А ведь среди участников похода были весьма сильные, энергичные князья; некоторые из них успели к тому времени прославиться военными подвигами. Летописи особо выделяют среди них младшего брата Андрея Глеба Переяславского, а также старшего из князей Ростиславичей Романа, пришедшего со смоленскими и полоцкими полками, его братьев Рюрика и Давыда, княживших, соответственно, во Вручем (Овруче, в Древлянской земле) и Вышгороде (близ Киева), того же Владимира Андреевича Дорогобужского и представителей младшей ветви черниговских Ольговичей – новгород-северского князя Олега и его брата Игоря Святославичей. Юный Всеволод упомянут среди тех князей, которые своих столов не имели, а значит, находились «под рукой» старших родичей; для Всеволода таким родичем был старший брат Глеб Переяславский. Вместе со Всеволодом в поход выступил и его старший племянник Мстислав Ростиславич, сын давно уже умершего князя Ростислава Юрьевича. Как мы помним, старшие внуки Юрия Долгорукого были изгнаны из Суздальской земли вместе с младшими Юрьевичами. Путь в Суздальскую землю для них тоже был закрыт, и надо полагать, что Мстислав, как и его дядя Всеволод (и, вероятно, как его родной брат Ярополк, в походе на Киев участия не принимавший), нашёл пристанище в Переяславле, у князя Глеба Юрьевича.

А вот родной брат Всеволода Михалко оказался в этой войне на стороне противников Андрея Боголюбского. Михалко тоже пребывал в изгнании в Переяславле у брата Глеба. Они вместе участвовали в половецком походе Мстислава Киевского. Вероятно, Михалко чем-то отличился в походе, почему и обратил на себя внимание киевского князя. После похода Мстислав Изяславич приблизил его к себе, так что зимой 1168/69 года Михалко находился в Киеве. Когда войска союзных князей выступили на Киев, Мстислав отослал его к своему сыну Роману в Новгород с ковуями – «Бастеевой чадью», из числа «чёрных клобуков», – может быть, за помощью, а может быть, и просто подальше от места действия – дабы исключить его переход на сторону брата. Однако добраться до Новгорода Михалку не удалось. Где-то за Межимостьем, на пути к Мозырю (городу на реке Припяти, в нынешней Гомельской области Белоруссии), его схватили люди Рюрика и Давыда Ростиславичей; ковуи же Бастея немедленно перешли на их сторону, изменив и Михалку, и своему князю Мстиславу Изяславичу. В последующих событиях Киевской войны имя Михалка упоминаться не будет, а затем он, как и полагается, вновь окажется в распоряжении своего брата Глеба, который будет давать ему самые ответственные поручения. Едва ли можно думать, что Михалко по-доброму относился к Андрею, который изгнал его из Суздальской земли и не дал там волости. Его участие в военных действиях на стороне врагов Боголюбского свидетельствует именно об этом – и, как мы увидим, это будет не единственный случай такого рода. А вот с младшим братом Всеволодом у них никаких размолвок или противоречий не должно было возникнуть: в дальнейшем Всеволод будет действовать заодно с Михалком, во всём подчиняясь ему.

12 марта 1169 года, после трёхдневной осады, Киев был взят и подвергнут неслыханному, жесточайшему разграблению. «И грабиша... весь град... и не бысть помилования никому же ни откуду же: церквам горящим, крестьяном убиваемом, другым вяжемым; жены ведоми быша в плен, разлучаеми нужею от мужий своих; младенци рыдаху, зряще материй своих, – не скрывает собственных рыданий киевский летописец. – И взяша именья множьство, и церкви обнажиша иконами, и книгами, и ризами, и колоколы изнесоша... и вся святыни взята бысть...»³³ Имя Всеволода в этом скорбном рассказе не упомянуто: единственного из князей в связи с киевскими грабежами и погромами летопись называет по имени Олега Святославича: наверное, его люди бесчинствовали здесь больше других. Но и суздальцы, и смоляне, и прочие если и отставали от них, то ненамного. Спустя несколько месяцев после киевского разгрома, когда умер князь Владимир Андреевич Дорогобужский, его люди отказались везти тело в Киев, ожидая от жителей неминуемой расправы: «Сам ведаешь, – обратились они к князю Давыду Ростиславичу, также участнику тех страшных событий, – что есмы издеяли кияном. А не можем ехати, избьют ны (нас. – А. К.)». Но и люди Давыда ехать в Киев тоже не посмели... Вволю покуражились в Киеве и «чёрные клобуки» – торки, берендеи и прочие «поганые», приведённые сюда князьями: им достались окрестности города. Едва не был сожжён Печерский монастырь – колыбель русской святости, самая прославленная из всех русских обителей: «...Зажжён бысть и манастырь Печерьскый Святыя Богородица от поганых, но Бог молитвами Святыя Богородица съблюде и о[т] таковыя нужа», – продолжает летописец. И далее: «И бысть в Киеве на всих человецех стенание, и туга, и скорбь неутешимая, и слёзы непрестаньныя».

Киевский разгром 1169 года знаменовал собой начало нового этапа русской истории. Киев терял роль общепризнанной столицы Руси. Наиболее зримо это выразилось в том, что, исполняя волю отца, юный сын Андрея Боголюбского посадил на киевский стол своего дядю, младшего брата Андрея Глеба Юрьевича. Так киевский стол занял князь, бывший заведомо младше владимирского. В глазах людей того времени это означало, что и Киев становился «младше» «нового» города Андрея Боголюбского, а сам Андрей – даже не покидая Владимира (или, точнее, Боголюбова, где он по-прежнему проводил большую часть времени), – становился новым великим князем – уже не киевским, а владимирским. Очень точно выразили суть произошедшего половецкие послы, явившиеся вскоре к Глебу Юрьевичу заключать мирный договор. «Бог посадил тя и князь Андрей на отчине своей и на дедине в Киеве» – так передаёт их слова летописец.

На княжении в Южном Переяславле Глеб оставил своего сына, двенадцатилетнего Владимира. Другой же Юрьевич, Михалко, примирившийся наконец с братом, получил Торкский город, или Торческ, – главный город в земле «чёрных клобуков» (тот самый, которым некогда владел его родной брат Василько). Ещё один участник похода, племянник Михалка Мстислав Ростиславич, тогда же получил Треполь – небольшую крепость на Днепре, южнее Киева, никогда прежде центром отдельного княжества не бывшую.

Всеволод же Юрьевич никакого княжеского стола не получил³⁴. Вероятно, он вместе с братом отправился в Торческ. Правда, в летописном рассказе о бурных событиях первых месяцев киевского княжения Глеба Юрьевича имя Всеволода – в отличие от имени его брата Михаила – не упоминается. Но спустя полтора года, в конце 1170-го, мы определённо застаём Всеволода в Торческе, рядом с братом.

Надо сказать, что этот город на реке Торчи, правом притоке реки Рось (являющейся, в свою очередь, правым притоком Днепра), в центре так называемого Поросья – области расселения «чёрных клобуков», – представлял собой необычное явление в древней Руси. Обитатели Поросья – торки, берендеи, печенеги, ковуи и прочие «свои поганые» – издавна были союзниками переяславских и киевских князей. Последние предоставили им значительную автономию и по возможности старались не вмешиваться в их внутренние дела, используя их как своих союзников во время войн. Незадолго до описываемых событий, в 1150 году, в землях «чёрных клобуков» побывал арабский путешественник и дипломат из Испании Абу Хамид ал-Гарнати, направлявшийся из Волжской Болгарии через Русь в Венгрию. На Руси его интересовали исключительно единоверцы, и он их действительно нашёл. «...Прибыл я в город страны славян... – рассказывал он. – А в нём тысячи “магрибинцев”, по виду тюрков, говорящих на тюркском языке и стрелы мечущих, как тюрки. И известны они в этой стране под именем беджн[ак] (печенегов. – А. К.)»³⁵. Название «города страны славян» приведено в сочинении арабского автора в искажённой форме – как «Гур-куман». Но едва ли это может быть Киев, как чаще всего полагают³⁶. Скорее речь должна идти о городе гузов, то есть тех же торков (возможно, следует читать: «Гуз-куман»?), ибо только здесь и могло находиться такое множество людей, «говорящих на тюркском языке и стрелы мечущих, как тюрки» (последних ал-Гарнати и называет в своём сочинении не вполне точным термином: «магрибинцы»). И, очевидно, – о главном их городе – Торческе³⁷.

Наверное, учёный араб сильно преувеличивал. Как известно, в большинстве своём «чёрные клобуки» оставались язычниками (отсюда их наименование – «свои поганые»). Но, как выясняется, были и те, кто исповедовал ислам – правда, в несколько испорченном виде («Они не знали пятничной молитвы», – сокрушался ал-Гарнати). Однако и язычники-торки, и «магрибинцы» («бесермене», как называют их русские источники) равно далеки были по вере от христиан.

Да, эта область была совсем непохожа на остальные русские земли. Но зато «чёрные клобуки» представляли собой весьма внушительную и грозную в военном отношении силу, и тот из русских князей, кто правил ими и чью власть они признавали, мог пользоваться этой властью с большой выгодой для себя, а значит, мог пользоваться большим влиянием среди других русских князей. Правда, с «погаными» нужно было ещё найти общий язык. Совладать с ними оказывалось непросто, и у князя Михалка Юрьевича, как мы уже видели (и как увидим ещё), это не всегда получалось.

Так Всеволод вновь оказался в чужой для себя среде. Чужой и в этническом, и в ментальном, и в религиозном отношении. И если бы не брат Михаил, распоряжавшийся если не во всём городе торков, то по крайней мере в той его части, где располагались храм и княжеский дворец и где селились представители княжеской администрации и их русское окружение, то жить здесь Всеволоду было бы совсем неуютно.

Между тем Мстислав Изяславич не собирался мириться с потерей Киева. В феврале 1170 года он начал новую войну, в которой его поддержали брат Ярослав Луцкий, Галицкий князь Ярослав Осмомысл, приславший своего воеводу Константина Серославича с галицкими полками, и другие князья. Андрей Боголюбский был занят тогда войной с Новгородом и помочь брату не мог. Глеб не решился принимать бой и ушёл из Киева в свой Переяславль. На сторону Мстислава перешли торки и берендеи, в очередной раз вышедшие из повиновения и князю Глебу Юрьевичу, и его брату Михаилу.

В последних числах февраля или самом начале марта Мстислав Изяславич занял оставшийся без князя Киев. Но судьба киевского престола решалась тогда не в самом городе, обескровленном недавней войной, а в ближнем к нему Вышгороде, где укрепился князь Давыд Ростиславич, союзник Боголюбского. Осада города ничего не дала Мстиславу. «И бишася крепко из града», – свидетельствует летописец. У Давыда было много дружины и имелись запасы продовольствия; оказали ему помощь и родные братья, и Глеб Юрьевич, приславший из Переяславля тысяцкого Григория. На призыв Глеба в очередной раз откликнулись и «дикие» половцы во главе с ханом Кончаком (в будущем одним из антигероев «Слова о полку Игореве»), и «свои» ковуи – та самая «Бастеева чадь», которая ещё недавно находилась на службе у Мстислава Изяславича и которую тот поручал Михалку. Силы же Мстислава Изяславича, напротив, с каждым днём таяли. Вскоре выяснилось, что торки и берендеи не готовы за него биться; ушли от князя и галицкие полки. Когда же Мстиславу сообщили, что Глеб Юрьевич с «дикими» половцами переправляется через Днепр, а с другой стороны к Давыду Ростиславичу подходит большая «подмога» от братьев, он решил отступить. «А поедем в свою волость: немного передохнув, опять возвратимся» – передаёт слова союзных Мстиславу князей летописец. 13 апреля Мстислав покинул Киев, намереваясь вскоре возобновить войну. Однако сделать это ему было не суждено: летом Мстислав Изяславич неожиданно заболел и 19 августа скончался и был похоронен в родном для него Владимире-Волынском.

А на исходе того же 1170 года, зимой, в Киеве заболел и князь Глеб Юрьевич. Он даже не смог выступить в поход против половцев, которые уже не в первый раз за эти месяцы вторглись в русские пределы. (Разные орды половцев действовали независимо друг от друга, и союз с одной ордой не означал мира со всей Половецкой землёй.) Эта война с половцами представляет для нас особый интерес, поскольку самое деятельное участие принял в ней князь Всеволод Юрьевич, пребывавший «под рукой» своего брата Михаила.

«Той же зимой пришли половцы на Киевскую сторону и взяли множество сёл за Киевом с людми, и скот, и коней», – рассказывает летописец³⁸. «Киевская сторона» – это правобережье Днепра. Очевидно, речь идёт о тех «корсунских» половцах хана Тоглия, с которыми князь Михалко Юрьевич (в тот раз, кажется, без Всеволода) воевал примерно за полтора года до этого, вскоре после первого вокняжения Глеба Юрьевича в Киеве. Тогда на Русь для заключения мира с Глебом явились сразу две половецкие орды: одна вступила в пределы Переяславского княжества, а другая двигалась по противоположной, правой стороне Днепра к Корсуню (городку на реке Рось), и послы от обеих орд прибыли к Глебу, требуя его, по обычаю, к себе на «снем» (съезд). Глеб двинулся сперва к Переяславлю, «блюдя Переяславля», объясняет летописец, ибо сын его, княживший там, был мал, двенадцати лет; к «корсунским» же половцам он отправил посла, обещая приехать позже. Но не тут-то было. Пока Глеб мирился с левобережными половцами, другие бросились грабить сёла Правобережья. Половцы захватили тогда целый город – Полоный, «град Святей Богородицы Десятинной» (очевидно, переданный клиру киевской Десятинной церкви ещё Владимиром Святым вскоре после Крещения Руси), а также множество сёл и погнали пленников к себе в степи. Глеб послал против них брата Михалка, а также своего воеводу Володислава («Янева брата», как называет его летописец, желая отличить от другого Володислава – Ляха) вместе с переяславцами, «храбрыми воями», и берендеями. Одержанная тогда Михалком Юрьевичем победа была воспринята как новое чудо «Пресвятой Богородицы Десятинной» – главного, храмового образа Десятинной церкви. Сеча была «зла»; князя Михалка ранили двумя копьями в бедро, а третьим – в руку, «но Бог отца его молитвою избавил его от смерти». Половцы бежали, а «наши» гнались за ними, одних секуще, а других беря в плен³⁹. Теперь, полтора года спустя, половцы вознамерились отомстить русским – может быть, узнав про болезнь киевского князя.

«Глеб, князь Киевский, в то время болен был», – продолжает свой рассказ летописец. Князь призвал из Торческа братьев Михалка и Всеволода и отправил их вместо себя в погоню за половцами. Вместе с ними был послан также воевода Володислав, «Янев брат», с берендеями и торками. «Михалко же, послушлив сый, иде борзо по них», – читаем в летописи[2]2
  Такой текст читается в Лаврентьевской летописи. В Ипатьевской (в которой, очевидно, отразилась работа редактора, правившего текст уже при князе Всеволоде Юрьевиче) иначе: Михалко же и Всеволод «послушлива сыи, идоста (двойственное число. – А. К.) по половьцех...» С правкой такого рода – прибавлением имени Всеволода к имени его брата Михаила – мы неоднократно будем сталкиваться и в дальнейшем.


[Закрыть]; вместе со Всеволодом они нагнали половцев за Южным Бугом, то есть уже за пределами собственно Русской земли. След половцев удалось взять берендеям, прекрасно знавшим повадки «диких» степняков. «И наехаша дорогу их, и поехаша по них, и усретоша я (встретили их. – А. К.) с полоном». Завязалась битва, в которой «наши» (по большей части, напомню, торки и берендеи) «Божьего помощью» одолели половцев: «инех избиша, а другыя извязаша» (то есть взяли в плен). Но то был лишь один из половецких отрядов, далеко не самый многочисленный, приставленный к «русскому» полону для его сопровождения в половецкие вежи.

Из расспросов захваченных в плен половцев выяснилась настоящая сила противника. На вопрос: «Много ли ваших назади?» – пленные отвечали, что да, много. Стали решать, что делать с захваченными в плен половцами. Воевода Володислав, бывший, как можно думать, настоящим предводителем рати, и озвучил то, что, собственно, было ясно и другим участникам похода, в том числе и братьям Юрьевичам. «Держим колодников сих себе на смерть. Повели, княже, иссечь их», – приводит его слова, обращённые к князю Михалку, летописец. И князю оставалось согласиться с этим жестоким приговором. Ведь точно так же Михалко и его воевода поступили в недавней войне с половцами, о которой мы только что говорили: тогда тоже, захватив полон и опасаясь возможного удара в спину, они перебили всех половецких пленников до единого человека.