Текст книги "Всеволод Большое Гнездо"

Автор книги: Алексей Карпов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 31 страниц)

«Миродержец»

Так назвал Всеволода Юрьевича переяславский летописец, подводя итог его долгому 36-летнему княжению: «...благоверный и христолюбивый великий князь Всеволод... миродержец всея Суждальскыя земля»¹³³.

Хотя Всеволод, как любой из князей того времени, много воевал и не раз лично водил в поход собранное им войско, он и в самом деле по возможности старался избегать войн и был миролюбив – это качество отличало его от большинства тогдашних правителей. И не случайно о внутренних делах его княжества в летописи говорится больше, чем о его войнах. Но вот удивительный факт: не будучи блестящим полководцем и отчаянным храбрецом и уступая в этом отношении и отцу Юрию, и деду Владимиру, и старшему брату Андрею, Всеволод не потерпел ни одного поражения на поле брани! Может быть, как раз потому, что умел избегать сражений в невыгодных для себя условиях – как это было, например, при «стоянии на Влене» зимой 1180/81 года.

Всеволод вступал в войну лишь тогда, когда это было необходимо, добиваясь своего политическими, а не одними только военными средствами. И при этом границы своего княжества сумел раздвинуть весьма заметно – и на западе, и, особенно, на востоке и северо-востоке.

Несколько десятилетий спустя, уже в другую эпоху русской истории, наступившую после страшного монгольского разгрома Руси, автор так называемого «Слова о погибели Русской земли» – отрывка из какого-то большого несохранившегося произведения, создаст идеальный образ державы суздальских князей, предков «нынешнего Ярослава» (как будет назван в памятнике сын Всеволода Большое Гнездо великий князь Ярослав Всеволодович). И князь Всеволод Юрьевич будет представлен здесь в столь же идеальном образе – как один из правителей этой «светло светлой и украсно украшенной» земли Русской, прославленной многими удивительными красотами и исполненной «князьями грозными, боярами честными, вельможами многими». Автор перечислял народы, подвластные Всеволоду и его отцу и деду, рисуя поистине эпическую картину:

«...Отселе до угров и до ляхов, до чехов, от чехов до ятвягов, и от ятвягов до литвы, до немец, от немец до корелы, от корелы до Устюга, где обитают тоймичи поганые, и за Дышащим морем, от моря до болгар, от болгар до буртас, от буртас до черемис, от черемис до мордвы – то всё покорено было Богом христианскому языку поганские страны – великому князю Всеволоду, отцу его Юрию, князю Киевскому, деду его Владимиру Мономаху...»¹³⁴

Мы знаем об успешных войнах Всеволода и его воевод с волжскими болгарами и мордвой (а заодно, наверное, и с черемисами – предками нынешних марийцев); знаем о продвижении суздальской дани за Устюг, к Белому («Дышащему») морю; знаем, наконец, о мирных соглашениях с «ляхами» и «уграми» (поляками и венграми). Всеволод долго удерживал в своих руках и Великий Новгород, чьи дружины столь же успешно воевали и с ятвягами и литвой на западе, и с карелами и «погаными тоймичами» (какими-то приполярными финно-угорскими племенами) на севере. Но автор «Слова...», конечно же, преувеличивал могущество владимирских «самодержцев», противопоставляя его нынешнему положению русских князей, «улусников» татарского «царя».

Сей князь Всеволод Юрьевич сидел на княжении во Владимире, «владея всею землёю Русскою» – так, опять же преувеличивая, писал о великом князе в конце XIII века другой русский книжник, автор прибавлений к переводу краткой византийской хроники («Летописца вскоре») константинопольского патриарха Никифора¹³⁵. И ему тоже могущество владимирского «самодержца» представлялось большим, чем оно было на самом деле.

В летописях не упоминаются города, основанные Всеволодом (за исключением разве что легендарного Гледена). Однако, анализируя массив летописной информации за последующие после его смерти годы, наполненные войнами между его сыновьями, историки приходят к выводу о том, что упомянутые тогда новые города возникли именно в его княжение – а это и Кострома, и Нерехта, и Соль Великая на Волге (в нынешней Ярославской области), и Зубцов, и Унжа¹³⁶. А новые города – это и форпосты на границах его владений, опорные пункты дальнейшего продвижения власти суздальских князей, и центры ремесла и торговли, и места присутствия представителей княжеской администрации. А ещё – новые рабочие руки и новые потоки дани, поступающей в казну князя.

В отличие от старшего брата Андрея, Всеволод проводил много времени в разъездах, не засиживаясь на одном месте. За время его долгого правления летописи застают его в разных городах и весях подвластной ему земли: не только во Владимире, куда он неизменно возвращался из своих поездок, но и в Ростове, Суздале, Русском Переяславле, Переяславле-Залесском (Всеволод особенно любил этот город и посещал его чаще других), Москве, на Оке близ Коломны, в Усть-Мерской (в устье реки Нерской, притока Москвы).

Привычным для Всеволода стал и старинный обряд полюдья – регулярного объезда подвластного князю населения с целью сбора дани и разбора разного рода спорных и нерешённых дел. Обычай этот, существовавший у русов ещё в X веке, был тогда же описан византийским императором Константином Багрянородным. Всеволод старался соблюдать его в полном объёме. В путь он отправлялся вместе со всем своим многочисленным семейством – женой, детьми, домочадцами. Сам когда-то появившийся на свет в отцовском полюдье на берегах Яхромы, он брал с собой жену даже тогда, когда та была на сносях, и двигался очень неспешно. В этом отношении Всеволод явился продолжателем политики отца. Не случайно современные историки отмечают, что полюдье в Северо-Восточной Руси упоминается в летописях применительно лишь к двум князьям – Юрию Долгорукому и Всеволоду Большое Гнездо¹³⁷. От времени Андрея Боголюбского таких свидетельств нет. Вероятнее всего, засевший в своём Боголюбове Андрей не совершал лично объездов подвластной ему территории или отказался от такой практики очень рано.

Но ведь полюдье – это не просто сбор дани. Это ещё и исполнение князем некоего обязательства перед людьми, подтверждение его неразрывного единения с ними. Конечно, во времена, о которых идёт речь, традиционное представление о сути княжеской власти уходило в прошлое – настала пора чисто феодальных отношений. Андрей Боголюбский был правителем нового типа, «самовластием», а не просто князем, а потому с лёгкостью пренебрегал прежними обычаями. Но не нарушение ли традиционных норм во взаимоотношениях между князем и подвластной ему землёй в конце концов и привело к трагедии в Боголюбовском замке? Всеволод, оставаясь таким же «самовластием» и «самодержцем», как и его брат, старался – по крайней мере во внешних проявлениях – держаться обычая, подкреплённого примером отца. И власть его оказалась прочнее, чем власть брата. По летописи, мы застаём его в полюдье дважды или даже трижды: в феврале и марте 1190 года – в Переяславле вместе с беременной женой и в Ростове; и в августе 1200 года – в Переяславле вместе с сыновьями. Но эти летописные упоминания связаны отнюдь не с полюдьем как таковым, а с другими событиями, происходившими в главных городах княжества; о полюдье говорится вскользь, попутно. Не вызывает сомнений тот факт, что князь объезжал и другие подвластные ему территории, исполняя освящённый веками обычай, и делал это чаще, нежели можно судить по летописи; просто летописец не считал нужным упоминать обо всех его поездках.

Мир в княжестве Всеволод старался поддерживать всеми доступными ему средствами. Одним из главных регуляторов социальной напряжённости в древнерусском обществе всегда была княжеская благотворительность. К широкой раздаче милостыни прибегали все русские князья, и Всеволод, конечно же, не был исключением. Летописец говорит об этом в посмертной похвале князю – правда, в выражениях вполне обычных, трафаретных, буквально одной фразой:

«...Имея всегда страх Божий в сердце своём, подавая нуждающимся милостыню, судя суд истинен и нелицемерен, не обинуяся лица сильных своих бояр, обидящих меньших и порабощающих сирот и насилье творящих...»¹³⁸

Каких-то особых, исключительных подвигов в милосердии и нищелюбии – подобных тем, например, которыми прославился Андрей Боголюбский, – Всеволод, вероятно, не совершал. Примечательно, что ни в Летописце Переяславля Суздальского, ни в Московском летописном своде конца XV века – то есть в тех летописных сводах, которые создавались при его сыновьях Ярославе и Юрии, – о раздаче милостыни в некрологе князю вообще не сказано. Упор в летописях сделан на ином – на правосудии Всеволода, который творил «суд истинен и нелицемерен», не потакая своим чересчур властным боярам. Но ведь и это во все времена было главнейшей обязанностью князя, который должен был оберегать своих подданных в том числе и от произвола собственных «велих мужей».

Боярский произвол – это вообще одна из «больных» тем древней Руси. Судя по тексту летописной похвалы Всеволоду, тема эта была весьма актуальной в годы его княжения.

Рассуждая о произволе на местах представителей княжеской администрации, историки, как правило, привлекают ограниченный набор источников. О двух из них необходимо сказать и здесь, ибо они относятся непосредственно к Северо-Восточной Руси и ко времени княжения Всеволода Большое Гнездо. В написанном не позднее середины XV века Житии преподобного Никиты, столпника Переяславского, рассказывается о необыкновенной судьбе этого почитаемого на Руси святого, современника Всеволода. Прежде, до своего духовного прозрения, Никита «бе мытарь друг» («другом мытарей»), а возможно, и сам был одним из «мытарей», то есть сборщиков княжеских податей и налогов. С теми вместе он «прилежа (потакал. – А. К.) градским судьям, и мног мятеж и пакости творяше человеком, от них же неправедну мьзду вземлюще», и «тем питаше себе и подружие своё» (то есть незаконно собираемой «мздой» кормил себя и свою жену). «И многа времена тако творяше»¹³⁹. Из Жития святого известно, что он, будучи уже известным подвижником, аскетом, исцелил от жестокого недуга черниговского князя Михаила – совсем ещё юного тогда князя Михаила Всеволодовича, в будущем также почитаемого русского святого. Известна и точная дата этого события: как явствовало из надписи на кресте, поставленном на месте исцеления, оно случилось «в лето 6694 (1186), месяца мая 16»¹⁴⁰. Это первое десятилетие владимирского княжения Всеволода Юрьевича.

Дата не случайная: в эти самые дни во Владимире пребывали послы черниговских князей Святослава и Ярослава Всеволодовичей, готовилась свадьба владимирской княжны Всеславы, дочери Всеволода Большое Гнездо, и черниговского княжича Ростислава Ярославича. Но это ещё и то время, когда во Владимире начиналась эпидемия неизвестной болезни, поразившей весь город. Очень похоже на то, что юный Михаил, внук Святослава Всеволодовича, оказался во Владимире в числе родственников жениха; здесь он и мог заболеть, почему и отправился за исцелением в Переяславль. Если так, то «пакости» и неправедные деяния бывших друзей Никиты имели место раньше. Но когда? С точностью сказать, конечно, нельзя. Но стоит напомнить, что Переяславль – это город, в котором прежде княжил сам Всеволод и который он, став великим князем Владимирским, любил больше других своих городов. И «градские судии» и «мытари», друзья Никиты, наверняка были ему хорошо известны. Однако ни он, ни его предшественники не смогли (или не захотели?) пресечь творимые ими неправедные дела: в ином случае их преступления не продолжались бы столь долгое время.

А защита от произвола таких вот неправедных судий могла найтись только у князя. Ещё один современник Всеволода Большое Гнездо, знаменитый писатель и интеллектуал Даниил Заточник, автор «Слова» (в другом варианте называемого «Молением»), живописал убожество своего положения, сетуя именно на отсутствие княжеской защиты и покровительства, а в результате – в качестве «подношения» князю – создав одно из самых поэтических произведений древнерусской литературы:

«...Аз бо есмь, княже, господине, аки трава блещена (чахлая. – А. К.), растяще на застении: на ню же ни солнце сиаеть, ни дождь идёт. Тако и аз всем обиден есмь, зане [не] отражён есмь страхом грозы твоеа...»¹⁴¹

Князь, к которому обращено «Слово», назван Ярославом Владимировичем – надо полагать, это не кто иной, как свояк Всеволода Большое Гнездо, живший то в Новгороде, то во Владимире, то в Южной Руси. (В «Молении» – более позднем варианте «Слова» – имя князя приведено иначе: Ярослав Всеволодович, то есть сын Всеволода.) Сосланный на Лаче-озеро, на самую окраину славянского мира, Даниил взывал к княжеской милости и щедрости – неотъемлемой составляющей княжеской власти:

«Да не будет, княже мой, господине, рука твоя согбена на подание убогих: ни чашею бо моря расчерпати, ни нашим иманием твоего дому истощити. Якоже бо невод не удержит воды, точию едины рыбы, тако и ты, княже, не въздержи злата, ни сребра, но раздавай людем». Ибо милостью своею князь «оживляет все человекы» – и не только «сирот и вдовиц, от велможь погружаемых» (обидимых), но и его, жаждущего княжеской милости Даниила.

Ибо без защиты и покровительства князя человек – ничто. В том числе и потому, что он беззащитен перед произволом множества его слуг, его «холопов» и «меньших» (которые и являются-то «меньшими» лишь по сравнению с князем, но не по сравнению с теми, кого они попирают, компенсируя тем свою «малость» и своё «холопское» состояние). Такова главная мысль Даниила, и мысль эта, увы, оставалась актуальной во все времена русской истории, что и заставляло книжников разных эпох переписывать и дописывать сочинение Даниила Заточника, пополняя его всё новыми и новыми афоризмами¹⁴².

Мы не знаем, за что пострадал автор «Слова». Но сам он, надо полагать, хорошо знал, о чём писал, раскрывая глаза князю на произвол его слуг, «тиунов» и «рядовичей»:

«Не имей собе двора близ царёва двора и не дръжи села близ княжа села: тивун бо его – аки огнь, трепетицею накладен, и рядовичи его – аки искры. Аше от огня устережешися, но от искор не можеши устеречися...»

Имени Всеволода ни в заголовке, ни в тексте Даниилова «Слова» нет. Но и его, Всеволода, «тиунов» и «рядовичей» надо было стеречься, и не только тем, кто приближался к «царёву двору». Всеволод сознательно отгородил свой двор во Владимире от остального мира каменными стенами – но для его слуг и «меньших», «детских», а ещё в большей степени для «сильных» бояр, «градских судий» и прочих власть предержащих стены княжеского детинца служили лишь ещё одной преградой, позволяющей скрыть свои неправедные дела от глаз самого князя.

Из летописной похвалы Всеволоду Юрьевичу мы знаем, что князь – как и подобало ему – творил «суд истинен и нелицемерен». Но отнюдь не только над «сильными своими боярами». Он был «украшен всеми добрыми нравы, злыя казня, а добросмысленыя милуя» – воссоздаёт его идеальный портрет летописец. Именно в летописном некрологе Всеволода Юрьевича приведены знаменитые слова о существе княжеской власти и праве князя на суд и расправу: «Князь бо не туне мечь носить, [но] в месть злодеем, а в похвалу добро творящим».

Когда-то дед Всеволода Владимир Мономах призывал в «Поучении» своих сыновей не казнить никого смертью: «Ни правого, ни виноватого не убивайте и не повелевайте убить его; если и будет достоин смерти, не губите никакой души христианской». Однако его потомки далеко не всегда следовали этому правилу. И расправа над «злыми» ставилась в заслугу князю наравне с такими его добродетелями, как милосердие или справедливость.

Всеволод и здесь не являл собой исключения из правил. Несомненно, он отличался крутым нравом, хотя, по-видимому, старался без особой нужды не обагрять собственных рук кровью. Так, вернувшись во Владимир после одной из войн с рязанскими князьями, он, по словам летописца, «овых казни», но «овых же, пожаловав, отпусти», что летописец ставит ему в особую заслугу: «благосерд бо бе и милостив, и не рад кровопролитию никако же»¹⁴³. Иногда князь прибегал и к другим способам расправы над врагами, в том числе и своими ближайшими родичами, – и порой весьма изощрённым. Он, например, изгнал из Русской земли своего племянника Юрия Андреевича (а может быть, и кого-то ещё). Ослепление племянников Мстислава и Ярополка Ростиславичей – это всё же исключительный случай, да и тогда Всеволод сделал всё, чтобы вина легла не на него, а на владимирцев, поднявших мятеж в городе. Случалось, что пленники Всеволода умирали в заточении (как, например, рязанский князь Глеб Ростиславич, а затем и его сын Роман) – но поспособствовали ли этому приставленные Всеволодом тюремщики или всё случилось само собой, естественным путём, нам неведомо.

С прочими своими противниками владимирский «самодержец» церемонился ещё меньше. Очень многие из числа новгородцев, рязанцев, черниговцев, да и своих тоже, оказывались в погребах, застенках и земляных ямах; многие содержались там не по одному году. Доставалось при этом и послам других князей, и даже лицам духовного звания. Так что можно с уверенностью сказать, что князь действительно «не туне» носил свой меч, и «месть злодеем» оставалась отличительной чертой всего его долгого правления.

В числе обычных княжеских добродетелей средневековые авторы нередко называли заботу об узниках. Ко Всеволоду это, по-видимому, не относилось. В отличие от его супруги Марии, об исключительном милосердии которой тоже повествуют летописи – и, пожалуй, в более сильных выражениях, нежели о самом князе. И вообще, если приглядеться, то можно заметить, что часть тех добродетелей, которые традиционно считались княжескими, была присуща ей, княгине, – и мы ещё будем говорить об этом. Пока же скажем о том, что именно она, по словам одного из летописцев, была подлинной защитницей сирых и обездоленных в княжестве: убогим – кормилица, печальным – заступница, томящимся в темницах (в оригинале: «темничиим») – избавление, окованным – разрешение (от оков), нагим – одеяние, болящим – посещение: такой выглядела она в глазах своих подданных¹⁴⁴. Между прочим, читая эти летописные строки, нельзя не подивиться обилию «печальных», «темничиих» и «окованных» в княжение благочестивого и милосердного князя Всеволода. И всё же князь – пускай и руками своей ещё более благочестивой и милосердной супруги – находил возможность хоть как-то облегчать их участь.

«С добрым бо думцею думая, князь высока стола добудеть, а с лихим думцею думая, меншего лишён будеть» – эти слова того же Даниила были актуальны для Ярослава Владимировича, не раз терявшего и новгородский, и другие княжеские столы. К Всеволоду Юрьевичу это явно не относилось. Он так прочно сидел на «высоком столе» града Владимира, что не нуждался в подсказках – тем более от доморощенного философа-стихоплёта. Но окружать себя «думцами» ему приходилось в любом случае, и принимать решения после совета с ними – тоже.

К боярам и «думцам», которые находились рядом с ним, Всеволод, по-видимому, относился с известной осторожностью – может быть, памятуя о трагической участи своего старшего брата Андрея. Летописи называют по именам многих его бояр, но – за единственным исключением – все они упомянуты по одному разу; да и единственный названный дважды – тысяцкий Михаил Борисович – в обоих случаях исполнял дипломатические функции, общаясь не столько со Всеволодом, сколько с чужими князьями. Людей, подобных, например, воеводе Борису Жидиславичу при Андрее Боголюбе ком¹⁴⁵, у Всеволода не было, тем более что он, в отличие от того же Андрея, сам водил войско в поход. Но не было и таких, как ясин Анбал или братья Кучковичи, которым всецело доверял его старший брат. Иными словами, летописи не дают оснований полагать, что Всеволод Юрьевич кого-то особенно приближал к себе.

Но тем тяжелее давило на него бремя столь долгого пребывания у власти. Ибо он один отвечал за судьбы вверенной ему державы, и разделить эту ношу ему было не с кем. Отвечать же за всё князю предстояло не перед людьми, но перед Богом – именно так понимали существо своей власти все Рюриковичи без исключения. И князь правил своей землёй так, как считал нужным, по-своему заботясь о слабых и ограничивая произвол сильных, удерживая в темницах тех, кто, по его мнению, заслуживал того, представляя угрозу его земле и его власти.

И, конечно же, строил церкви. Мы уже достаточно говорили о церковно-строительной деятельности князя Всеволода Юрьевича, которая составляла важнейшую, может быть даже главнейшую, сторону его княжения. И в этом отношении он тоже явился прямым продолжателем своих великих предшественников – и деда Владимира, и отца Юрия, и брата Андрея, чьими усилиями Владимир-Залесский был украшен как, может быть, никакой другой город Руси, включая даже древний Киев, с которым прямо сопоставлялся город на Клязьме.

Но Всеволоду приходилось труднее, чем его предшественникам, и груз ответственности за судьбы Православия давил на него сильнее, чем на них. Ибо не будем забывать о том, что именно в годы его княжения произойдёт событие, коренным образом изменившее историю Восточного христианства. В 1204 году под ударами западных крестоносцев падёт и будет безжалостно разграблен Константинополь – столица Ромейской державы и всего восточнохристианского мира. На Руси это будет воспринято очень близко к сердцу – как трагедия, но вместе с тем и как свидетельство отступления греков от идеалов Православия¹⁴⁶. А это накладывало ещё большую ответственность на правителей русских земель.

А на правителя Владимиро-Суздальской Руси – тем более. Претензии Владимира на первенствующее положение среди прочих городов Русской земли приобретали при Всеволоде Юрьевиче всё более отчётливые черты, находя отражение и в архитектурных формах строящихся при нём великолепных белокаменных храмов, и в пафосе литературных памятников, выходивших из-под пера его книжников. Отчасти мы тоже говорили об этом. И реликвии святого Димитрия, принесённые по воле самого Всеволода из греческой Солуни, должны были превратить Владимир в «новый Солунь», укоренить на берегах Клязьмы накопленную веками святость одного из признанных центров православного мира. Да и сам Владимир находился под покровительством Пресвятой Богородицы. Всеволод лично убедился в этом ещё в самом начале своего княжения, узрев небесный образ Владимирской Божией Матери накануне решающей схватки с врагами летом 1176 года. А ведь раньше покровительство это простиралось прежде всего на стольный Киев. Но Киев был разгромлен войсками враждебных ратей, и не раз. А это значило, что покровительство свыше покидает его. В отличие от стольного Владимира, который процветал под мудрым водительством благочестивого и христолюбивого князя.