Текст книги "Всеволод Большое Гнездо"

Автор книги: Алексей Карпов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 31 страниц)

«Великий пожар»

Когда-то, в период своего наивысшего могущества, Андрей Боголюбский задумал создать во Владимире отдельную, самостоятельную от Киева митрополию, напрямую подчинённую Константинополю. Задумка не удалась – его претендент на роль владимирского митрополита, «белый клобучок» Феодор, не нашёл поддержки ни в Киеве, ни в Константинополе, и Андрей вынужден был смириться, выдать его на расправу в Киев и вновь принять изгнанного прежде епископа Леона.

Планы Всеволода Юрьевича так далеко не простирались. Но фактической независимости своей епархии от Киева он, в отличие от брата, добиться сумел.

Как складывались его отношения с епископом Леоном, нам неизвестно, но если тот действительно жил в Ростове, а не во Владимире (куда путь ему был заказан Андреем), то можно предположить, что Леон поддерживал соперников князей Юрьевичей – их племянников Ростиславичей. Судя по сохранившейся печати, Леон получил титул архиепископа (которого не удостаивались ни его предшественники, ни преемники)⁴², а этот титул мог даровать ему только патриарх – в ознаменование его личных заслуг перед Церковью и для укрепления авторитета в глазах князя.

Епископ Леон почти на десять лет пережил князя Андрея. Он скончался около 1183 года, и вот когда после его смерти ростовская кафедра освободилась, князь Всеволод показал свой характер.

Митрополичий стол в Киеве занимал в то время грек Никифор (Никифор II). На освободившуюся кафедру в Ростове он рукоположил грека же Николая – это, кстати, первое известное нам деяние митрополита на Руси. Николай отправился было в путь, но добраться до места назначения не смог: против его поставления резко выступил владимирский князь.

«...Всеволод же Юрьевич, князь Суздальский, не принял его, но послал к Киеву, ко Святославу ко Всеволодичу и к митрополиту Никифору», – рассказывает киевский летописец⁴³. Приводит он и слова Всеволода, обращённые к митрополиту и объясняющие, почему князь отверг киевского кандидата:

«Не избраша сего людье земле нашее, но [е]же еси поставил, ино камо тобе годно, тамо же идежи (идеши. – А. К.)...»

То есть: «...если поставил его сам, то пускай куда тебе угодно, туда и идёт...» – а во Владимир ему, стало быть, путь заказан.

Утверждали, будто Никола Гречин был поставлен «на мзде», то есть за взятку⁴⁴. Можно не сомневаться, что подобное случалось в те времена, и нередко, и далеко не всегда вызывало осуждение, но считалось, что называется, в порядке вещей. Однако дело было не только в этом. Всеволод настаивал на том, что именно князь и «людье» (в данном случае – вече) имеют право на избрание пастыря, епископа для своей земли, или по крайней мере должны утверждать его – тогда это будет не только их, но и Божьим избранием. Княжья воля и есть Божья воля – эту мысль мы и ранее встречали в летописном повествовании о Всеволоде; очень ярко выражена она и в рассказе Суздальской летописи о неприятии нового владыки: «...Всеволоду не хотящю его, паче же Богови»; и далее соответствующая нравоучительная сентенция: «...несть бо достойно наскакати на святительскыи чин на мьзде. Но егоже Бог позоветь и Святая Богородиця [и] князь въсхочеть и людье». Никола Гречин хотел именно «наскакати» на освободившуюся кафедру – а потому и был отставлен Всеволодом, который – в отличие от киевского митрополита – исполнял Божью волю.

Имелся у Всеволода и собственный кандидат на это место – игумен киевского Спасского на Берестовом монастыря Лука, «смиренный духом и кроткий», как характеризует его летописец. Выбор объясним: в Берестовской церкви был похоронен отец Всеволода Юрий, а значит, с Берестовским монастырём поддерживали тесные связи суздальские и владимирские князья, сыновья Долгорукого. Этого-то Луку Всеволод и просил поставить в епископы, обращаясь по-прежнему не столько к митрополиту, сколько к ставшему его союзником великому князю Святославу Всеволодовичу. И митрополиту пришлось подчиниться, не выдержав двойного давления. «Митрополит же Микифор не хотяше поставити его», объясняет киевский летописец, но вынужден был сделать это «неволею великою Всеволода и Святославлею».

Решена была и судьба грека Николая – причём чуть ли не в буквальном соответствии с пожеланием князя Всеволода: митрополит отправил своего соотечественника на другую русскую кафедру – «епискупить» в Полоцк. При этом пришлось прибегнуть к не совсем обычной для древней Руси процедуре: митрополит повелел ему «отписатися» от Ростовской земли. Это произошло, во всяком случае, до 31 июля 1183 года, ибо в этот день Николай – уже в качестве полоцкого епископа – участвовал в пострижении киевского священника Василия, избранного в игумены Печерского монастыря⁴⁵. Стоит заметить, что поставление «Гречина» произошло ещё при жизни прежнего полоцкого епископа Дионисия, который умер лишь в следующем, 1184 году. Надо думать, что Дионисий вынужденно, по болезни, оставил кафедру. Или, может быть, по принуждению митрополита?

11 марта 1184 года, в воскресенье, Лука был торжественно возведён на кафедру. Суздальский летописец самым лестным образом отзывался о новом владыке: «Был же сей муж молчалив, милостив к убогим и вдовицам, ласков же ко всякому, богатому и убогому, смирен же и кроток, речью и делом утешая печальных, поистине добрый пастух...» Несомненно, его поставление на кафедру Всеволод мог рассматривать как свою победу. Ибо он получал надёжного соратника в духовных делах, причём соратника, во многом обязанного лично ему. Заметим, что, согласно летописи, Лука был поставлен епископом «Ростову, и Владимиру, и Суздалю, и всей земле Ростовской»: иными словами, в его титуле стольный Владимир занял второе место – после Ростова, но впереди Суздаля – места пребывания прежних епископов.

...А спустя месяц и неделю после торжеств, 18 апреля 1184 года, во Владимире случился «великий пожар», уничтоживший значительную часть города. И Суздальская (Лаврентьевская), и Киевская (Ипатьевская) летописи сообщают о нём сразу же после известия о поставлении епископа Луки: тогда погорел «мало не весь город»; одних церквей сгорело тридцать и две, и среди них главный храм Владимира и всей Суздальской земли – Успенский собор, построенный Андреем Боголюбским. Суздальский летописец с особой тщательностью перечисляет невосполнимые утраты в сгоревшем храме: «...и соборная церковь Святой Богородицы Златоверхая, которую украсил благоверный князь Андрей, и та загорелась сверху, и что было в ней узорочья (драгоценностей. – А. К.): паникадил серебряных, и сосудов золотых и серебряных, и одежд, шитых золотом и жемчугом, и чудных икон, окованных золотом, и каменьем драгим, и жемчугом великим, им же нет числа...» Люди в панике выбрасывали на церковный двор из храма и из «терема» – особой пристройки к храму, где хранилась церковная казна, – всё, что собиралось там со времён князя Андрея: иконы, и куны (деньги), и книги в богатых переплётах, и паволоки – драгоценные ткани, и богатые епископские облачения, и бесчисленные священные сосуды – но всё тщетно: огонь погубил эти богатства без остатка.

Погорело и множество домов знати и простых людей. В «Истории Российской» В. Н. Татищева рассказ о владимирском пожаре дополнен. Здесь говорится ещё и о щедрости, проявленной Всеволодом и его супругой: «Князь великий, видя так великую скорбь в народе, и хотя многое его имение погорело, но повелел немедленно во первых церкви все строить от своего имения, та же убогим раздавал много на построение. Княгиня же наипаче убогим раздавала, хотя ея уборы богатые едва не все погорели»⁴⁶. Вовсе не обязательно что-то подобное автор мог извлечь из неких неизвестных нам летописей, оказавшихся в его распоряжении; скорее это не более чем догадки. Но князья всегда оказывали помощь погорельцам, считая это своим первейшим долгом. И Всеволод вряд ли являл собой исключение из правил. Ну а об особом милосердии княгини Марии, заступницы сирых и обездоленных, мы ещё будем говорить в книге.

Наверное, кому-то в Киеве или Полоцке могло показаться, что страшный владимирский пожар есть не что иное, как кара за своеволие князя и людей, за нарушение ими митрополичьего слова. Но в Суздальской земле так не считали и никакой связи между двумя событиями не увидели. Своё описание «великого» пожара летописец сопроводил пространным рассуждением, в общем-то стандартным для описания разного рода бедствий – как стихийных, так и рукотворных: «Се же сделалось за грехи наши, ибо умножились грехи наши и неправды... Ибо Бог казнит рабов Своих напастями различными: огнём, и водою, и ратью, и иными различными казнями, – да явятся словно золото, испытанное в горниле, ибо христиане чрез многие напасти [могут] войти в Царствие небесное...» А далее – почти дословное воспроизведение сентенции более раннего киевского книжника, автора «Повести временных лет», описавшего под 1093 годом ужасы жестокого половецкого нашествия на Русь: «...Да никто же не дерзнёт сказать, что ненавидимы Богом!.. Ибо кого так любит Бог, как возлюбил нас и вознёс? Никого! Потому и большую ярость явил Свою на нас, что больше всех почтены были и горше всех впали в грехи...»⁴⁷ Даже здесь летописец увидел свидетельство особого небесного покровительства своей земле (как прежде видел это киевский книжник), ибо Бог являет Свою любовь в том числе и через безмерные казни и испытания. Наверное, именно эти чувства испытывал тогда князь Всеволод Юрьевич...

«Великий пожар» 1184 года во Владимире был, возможно, и первым, но далеко не последним за годы его княжения. И тем не менее именно он обозначил важный рубеж в его биографии. Пожар уничтожил многое из того, что было построено до него и не им, – уничтожил с тем, чтобы Всеволод смог приступить к строительству своего Владимира – таким, каким он видел его или хотел видеть. Ведь именно после этого пожара началось то бурное строительство в «городе Всеволода», которое будет продолжаться в течение почти всего времени его княжения.

Первым – и это понятно – стали восстанавливать «Златоверхий» храм Пресвятой Богородицы. Он был завершён строительством и освящён «великим священием» епископом Лукой 14 августа 1188 года, в канун праздника Успения Божией Матери; «и бысть радость велика в граде Владимире», – свидетельствует летописец. Это был действительно большой праздник, на котором рядом со Всеволодом стояли его трёхлетний сын Константин и зять Ростислав Ярославич (были, конечно же, здесь и представительницы женской части княжеской семьи, но упоминать о них летописец, как всегда, не счёл нужным).

Трудно сказать наверняка, русские или иноземные мастера руководили восстановлением храма. Последнее кажется более вероятным: всё-таки связи с западным миром установились у владимирских князей ещё со времён Андрея Боголюбского, который охотно привлекал в свой город «делателей» из других стран, и едва ли Всеволод, сам побывавший на Западе, пресёк эту практику. Известно, что в 1475 году владимирский Успенский собор осматривал знаменитый итальянский архитектор Аристотель Фиораванти, признавший его творением не местных, но западноевропейских зодчих⁴⁸. Не доверять его профессиональной оценке у нас нет никаких оснований. Да и суздальский летописец, кажется, намекал на то, что Всеволод предпочитал искать мастеров «от Немец», то есть из стран латинского Запада, а не от «своих» людей⁴⁹.

Княжеским зодчим пришлось не просто восстанавливать, но по существу возводить собор заново. Старые стены были обнесены новыми высокими и мощными галереями, на углах которых появились четыре главы с золочёными куполами, так что собор стал пятиглавым – таким, каким мы видим его сегодня. «Великий князь Всеволод Юрьевич церковь Владимирскую сугубо округ ея упространи и украси, юже брат его князь Андрей постави об едином верее... Всеволод же четыре верхи назда (надстроил. – А. К.) и позлати» – так описывал результаты этого поновления московский книжник XVI века, один из авторов «Степенной книги царского родословия»⁵⁰.

В ходе этих работ старые стены собора оказались как бы в футляре новых⁵¹, и между ними образовалась просторная галерея, предназначенная стать усыпальницей для почивших князей и святителей. Для этого во вновь возведённых стенах выложены были особые ниши. Пройдёт время, и в приделе собора упокоится сам князь Всеволод Юрьевич.

Всеволод не стал особо украшать церковь с внешней стороны: на новые стены были перенесены лишь немногие отдельные рельефы, вынутые из стен старого здания. Разной оказалась толщина стен, не везде соблюдены симметрия и пропорции. Даже аркатурно-колончатый пояс – главное украшение храма – не на всех стенах оказался на одной высоте.

Это была первая крупная работа зодчих Всеволода Большое Гнездо. Историки архитектуры по-разному оценивают её. По мнению одних, «зодчие блестяще справились со своей задачей», проявили «большую техническую смелость, свидетельствующую об их недюжинном инженерном опыте», а также «особую чуткость» и понимание стиля⁵². Другие, напротив, обращают внимание на явные нарушения пропорций и отдельные неудачные решения при перестройке храма: соглашаясь с тем, что владимирские мастера выполнили свою основную, чисто прагматическую задачу, укрепив и расширив прежний храм, они полагают, что в архитектурном плане перестроенное ими здание можно назвать «шагом назад» по сравнению с прежним собором Андрея и даже более ранними храмами Юрия Долгорукого⁵³.

Воздержимся от каких-либо собственных оценок – это дело профессионалов. Новый пятиглавый собор – конечно же, после многочисленных поновлений ещё более позднего времени – каждый может лицезреть сам, посетив Владимир. Суровое его величие впечатляет – собор стал подлинным символом города и всей Владимирской Руси. Но вместе с тем ещё и памятником его создателям – князю Андрею Боголюбскому и продолжателю его дела Всеволоду: они оба погребены здесь. Что же касается искусства Всеволодовых зодчих, то оно с годами будет расти; подлинные их шедевры – великолепный Дмитриевский собор во Владимире, соборы Рождественского и Успенского Княгинина монастырей там же – ещё впереди.

Пока же скажем о том, что, обновив и «упространив» главный храм своей земли, Всеволод в глазах подданных сравнялся со старшим братом. Точно так же, как Андрей, он будет украшать церковь, заново наполнять её святостью и богатствами – так что последующие книжники будут с таким же благоговением перечислять их: и драгоценные оклады икон, и почитаемые кресты, и священные сосуды, и хранившиеся в церкви одеяния «блаженных первых князей», и священнические облачения. Упоминают летописцы и «чудное дно медяное», то есть выстланный медными плитами пол Успенского храма (он уцелеет во время Батыева погрома, но будет выломан и унесён татарами Дюденевой рати, разграбившими Владимир в 1293 году). Надо думать, что этот исключительно ценный по тем временам материал был закуплен князем Всеволодом специально для собора и на собственные средства⁵⁴. Подтвердит Всеволод и все пожалования клиру своего главного храма, в том числе «городы ея и дани», возвращённые церкви его братом Михалком Юрьевичем. В летописи упоминается один из таких городов – Гороховец на правом берегу реки Клязьмы, на востоке нынешней Владимирской области – «град Святой Богородицы», как называет его летописец: этот город будет сожжён в нашествие Батыя в 1239 году.

...Когда в самом конце XIII столетия, уже после ордынского нашествия на Русь, один из владимирских епископов (Иаков или Симеон) будет обращаться к не названному по имени князю, сыну Александра Невского (Дмитрию или Андрею), он будет ставить ему в пример его предков – «прадедов и дедов», неустанно заботившихся о «Святей Богородице Володимирской»: как они «украсили церковь Божию клирошаны и книгами», как «богатили домы великыми, десятинами по всем градом и суды церковными...»⁵⁵. «Прадеды» (во множественном числе!) – это первые устроители церкви, Всеволод и Андрей, чьими стараниями град Владимир и был превращён в «город Святой Богородицы», находящийся под Её особым и неусыпным покровом.

Вторая Рязанская война

Первый поход Всеволода на Рязань в 1180 году привёл к подчинению ему Рязанской земли. Братья Глебовичи целовали крест «на всей воле Всеволожи» и обязались каждый держаться своей волости. Вместе участвовали они и в походах владимирского «самодержца». Но мир в Рязанской земле продержался недолго. Причиной новой войны вновь стала вражда между князьями, и вновь из-за Пронска. Пожалуй, нигде на Руси вражда между братьями не достигала такого ожесточения, как в Рязанском княжестве, а мирить князей на первых этапах этой бесконечной междоусобицы приходилось Всеволоду Юрьевичу.

«И бысть крамола зла вельми в Рязани: брат брата искаше убити» – так начинает рассказ о Рязанской войне 1185 года Лаврентьевская летопись. По убеждению летописца, крамола эта всегда и везде есть дьявольское наваждение: так было и в прежние дни, когда ненавистник рода человеческого воздвиг Каина на Авеля, а потом окаянного Святополка на Бориса и Глеба, – и всё ради власти, «абы единому власть прияти, а братию избити»; так случилось и теперь, когда старшие Глебовичи, Роман, Игорь и Владимир, задумав извести братьев, начали войну против младших, Всеволода и Святослава, княживших в Пронске⁵⁶. Впрочем, такова версия суздальского летописца – мы же не будем забывать о том, что великий князь Всеволод Юрьевич поддерживал в этой войне своего рязанского тёзку. А потому к версии, изложенной в Лаврентьевской летописи, нельзя относиться как к вполне объективной.

Как видим, по сравнению с первой междоусобицей расклад сил в семье рязанских князей изменился, но ненамного: Владимир и Святослав поменялись лагерями (предварительно, видимо, поменявшись и волостями); Всеволод же сохранил княжение в Пронске, оставшись во враждебных отношениях со старшими Романом и Игорем (ещё один Глебович, Ярослав, участия в событиях не принимал). Старшие предложили уладить спор на княжеском «съезде», собравшись все вместе, впятером; однако веры им не было: младшие посчитали, что их приглашают на съезд «лестью», обманом, только для того, чтобы схватить или даже убить. Может быть, это было лишь плодом их воображения, а может быть, и правдой. Историописатели более позднего времени также расходились во мнениях. Одни винили во всём старшего, Романа, который и натравил братьев на злое дело (или даже его злую жену – напомню, дочь великого князя Святослава Всеволодовича); другие – младшего, Всеволода, бывшего будто бы зачинщиком смуты. Так или иначе, но, опасаясь нападения, Всеволод и Святослав начали «город твердити», то есть готовить Пронск к осаде. Это было расценено старшими Глебовичами как объявление войны: «...И они услышали, что город укрепляют, и пошли к Пронску, собрав воинов множество; те же затворились в граде. И начали воевать град их и сёла».

Так война вновь пришла в рязанские пределы. Младшие Глебовичи обратились за помощью к Всеволоду Юрьевичу – гаранту мирного договора 1180 года. Всеволоду война в Рязанском княжестве была не нужна, и он постарался не допустить её. «Правоверен, бояся Бога и не хотя видеть кровопролития в них» (выражение суздальского летописца), он отправил в Рязань своих послов. Летопись приводит слова, с которыми владимирский князь обратился к Роману, Игорю и Владимиру Глебовичам:

– Братия! Что так делаете? Не удивительно, если бы нас поганые воевали. А вы ныне хотите братию свою убить?!

Однако этот исполненный пафоса призыв не произвёл на братьев должного впечатления: «Они же, услышав это, разгорелись буйством, и начали гневаться на него, и бОльшую вражду иметь». Если верить суздальскому летописцу, Глебовичи начали «замышлять рать» уже против самого великого князя Всеволода. Это надо понимать так, что Всеволод Юрьевич оказал младшим князьям не только моральную, но и военную помощь – направил в Пронск триста ратников из владимирской дружины, что должно было остановить войну в Рязанской земле. Но не остановило. И теперь враждебные действия старших князей против младших должны были восприниматься как направленные против «Всеволода Великого» (как именует летописец владимирского князя, дабы отличить его от рязанского тёзки).

Поскольку мольбы пронских князей о помощи продолжались, Всеволод Юрьевич отправил в Рязанскую землю настоящую рать; возглавлять её он поручил свояку Ярославу Владимировичу (который годом ранее был выведен из Новгорода по требованию новгородцев) и муромским князьям Владимиру и Давыду Юрьевичам. Когда те были у Коломны, то есть вошли уже в пределы Рязанской земли, старшие Глебовичи наконец опомнились и отступили от Пронска. Всеволод Глебович выехал к Коломне, навстречу своим избавителям, оставив в Пронске брата Святослава. Считая свою миссию выполненной, муромские князья и Ярослав Владимирович вернулись домой: первые в Муром, второй во Владимир. Воевать в Рязанской земле им тоже не хотелось.

Вместе с Ярославом отправился во Владимир и Всеволод Глебович – благодарить великого князя за помощь, а главное – на «свет» с ним: обсуждать сложившуюся ситуацию, а может быть, и с надеждой на получение новых волостей или даже княжения в Рязани.

Однако война была далека от завершения. Узнав об уходе чужих князей, Роман с братьями возвратился к Пронску. Отказываться от своих планов братья не собирались. Особенно тревожил их предстоящий «свет» их брата со Всеволодом Великим: ничего хорошего от этого они не ждали. Итак, осада Пронска возобновилась. Святослав Глебович затворился в городе вместе со своими людьми и людьми брата, а также владимирцами из присланной Всеволодом Юрьевичем дружины. «И бишася крепко», – свидетельствует летописец.

Но выдержать осаду у них не получилось. Осаждавшие перекрыли доступ к воде (крепость стояла на высоком мысе), так что защитники города начали изнемогать не только от голода, но и от жажды. И тогда старшие братья обратились к Святославу с предложением:

– Не мори себя голодом с дружиною. И людей не мори, но выходи к нам! Ты нам брат – разве съедим тебя? Только отступи от брата Всеволода.

(«Ибо не ты нам враг, но Всеволод», – прибавляет к их речи поздний московский летописец.)

Святославовы бояре тоже уговаривали князя:

– Брат твой ушёл во Владимир, а тебя бросил!

И Святослав согласился отворить город и перейти на сторону большинства. Он целовал крест братьям, а те передали ему Пронск, в котором он теперь должен был княжить один, без брата.

Особенно горькой оказалась участь сидевших в осаде людей Всеволода Глебовича и его близких. Победители захватили в плен его жену и детей и повязали всю его дружину и бояр; всех их увели в Рязань в качестве пленников вместе со всем их добром. Но точно так же были схвачены и владимирцы – из числа трёхсот, присланных в Пронск Всеволодом Юрьевичем. А это владимирский «самодержец» не мог воспринять иначе как открытый вызов и личное оскорбление.

Всеволод Глебович немедленно занял Коломну. Его появление в этом стратегически важном городе на границе Владимирской и Рязанской земель могло произойти только с ведома великого князя. «И сел в Коломне, – пишет о Глебовиче летописец, – и начал воевать, и бысть ненависть между ними люта».

Всеволод Юрьевич тоже начал собирать войско, готовясь к большой войне. Но сначала он обратился со словами увещевания к князю Святославу Глебовичу, ставшему теперь главным его обидчиком:

– Верни мою дружину добром, как и получил её у меня! Если миришься с братьею своею, то моих людей зачем выдаёшь? Я к тебе послал, ведь ты у меня выпросил [их], челом бив. Если ты воюешь, то и они воюют; если ты мирен, то и они мирны!

Глебовичам пришлось задуматься. Захватив людей Всеволода Великого, они поступили очень неразумно. Понимая это, князья поспешили вернуть владимирцев обратно князю, напоминая ему, что прежде исправно участвовали во всех его военных предприятиях и проливали за него кровь (как это было на Влене и в Болгарском походе). Князья во всём винили своего брата Всеволода, начавшего, по их словам, усобицу, и с поклоном, как к отцу, обращались к владимирскому «самодержцу», не забывая, впрочем, что и сами принадлежат к единому с ним княжескому роду:

– Ты – отец, ты – господин, ты – брат! Где твоя обида будет, мы прежде тебя головы свои сложим за тебя! А ныне не имей на нас гнева! Если и воевали против своего брата, то потому, что он нас не слушает. А тебе кланяемся, а людей твоих отпускаем!

Но это уже не могло удовлетворить Всеволода Юрьевича. Он исходил из того известного на Руси постулата, что «брань славна лучше есть мира студна (постыдного. – А. К.)» – эта сделавшаяся знаменитой фраза повторена в летописном рассказе о Рязанской войне дважды.

Остановить войну попытались его союзники Ольговичи – великий князь Святослав Всеволодович (тесть Романа Глебовича) и Ярослав Черниговский (с которым как раз тогда Всеволод вёл переговоры о династическом браке). Весной 1186 года они направили своих послов во Владимир. Вместе с ними с миротворческой миссией к князю прибыл черниговский епископ Порфирий. 22 мая, в самый день Вознесения Господня, он явился во Владимир и – что казалось символичным – остановился во владимирском Вознесенском монастыре. Рязанская земля в церковном отношении подчинялась черниговскому епископу, и Порфирий имел все основания обратиться к Всеволоду Юрьевичу, дабы «умирить» его с Глебовичами. Как мы помним, однажды Порфирий уже выступал миротворцем, пытаясь «отмолить» того же Романа Рязанского и его отца Глеба Ростиславича, захваченных Всеволодом в плен. Всеволод тогда плохо обошёлся с ним, однако Романа всё-таки отпустил.

На этот раз черниговского владыку поддержал епископ Лука. Всеволод скрепя сердце вынужден был согласиться на переговоры. В Рязань «с миром» отправились епископ Порфирий, а также «мужи» самого Всеволода и послы Святослава и Ярослава. Вместе с ними уехали домой рязанские послы, которых удерживал владимирский князь⁵⁷.

Однако переговоры завершились полным провалом. Суздальский летописец винит во всём епископа Порфирия: это он, утаившись Всеволодовых и черниговских «мужей», извратил Всеволодовы речи и повёл разговор совсем не так, как они договаривались с владимирским князем, – «не по-святительски, но как переветник и лжец... исполнившись срама и бесчестия».

Оценка, что и говорить убийственная! Но каковы были условия мира, которые извратил епископ Порфирий? Что он предложил рязанским князьям или что скрыл от них? На что пытался толкнуть или от чего отговаривал? Как мог обмануть своего князя Святослава, более других заинтересованного в мире между зятем Романом и сватом Всеволодом Владимирским? Ничего этого мы не знаем; обо всём, что происходило тогда, нам известно только со слов суздальского летописца – а в его объективности, повторюсь, позволительно усомниться. Известно же нам лишь то, что Порфирий вынужден был спешно покинуть Рязань. Причём домой он ехал не через суздальские земли, а «иным путём». Разгневанный Всеволод хотел даже снарядить за ним погоню, но потом передумал – «положил упование на Бога и на Святую Богородицу».

Как раз в эти дни во Владимире проходили пышные торжества: Всеволод выдавал свою дочь Всеславу замуж за князя Ростислава Ярославича, сына Ярослава Черниговского. На свадьбу, состоявшуюся 11 июля 1186 года, Всеволод пригласил нескольких князей, своих союзников, – причём тех самых, что участвовали в недавнем походе на Рязань, когда союзная рать едва вступила в рязанские пределы и тут же повернула обратно, посчитав, что дело сделано и цели достигнуты. Это были свояк Всеволода Ярослав Владимирович и муромский князь Давыд Юрьевич. Надо думать, что князья не только пировали и не только одаривали новобрачных и сами получали подарки. Куда важнее для Всеволода Юрьевича было обсудить с ними условия предстоящего похода на Рязань. На этот раз Всеволод намеревался сам выступить против Глебовичей, но ему нужны были ратники из других княжеств. «И потом разошлись каждый восвояси», – свидетельствует летописец. Собственно, «восвояси» уехал один Давыд – очевидно, пообещав, что в будущей войне примет участие если не он сам, то его брат Владимир.

Для самого Всеволода Юрьевича подготовка к походу была омрачена начавшейся в городе эпидемией неизвестной болезни. «Бысть болезнь сильна в людях вельми, ибо не было ни одного двора без больного, – свидетельствует летописец. – А в ином дворе некому было и воды подать, но все лежали, болея». Семья князя, вероятно, пребывала вне города, а вот самому Всеволоду приходилось заниматься организацией войска. Надо думать, что напасть задержала выступление владимирской рати и уж точно не способствовала укреплению воинского духа: Бог в очередной раз испытывал жителей города – не огнём, так «болезньми тяжкими».

Впрочем, о массовых случаях смертельного исхода летопись не сообщает. А это значит, что болезнь не имела катастрофических последствий, и войско – пусть и с опозданием – выступило в поход. Вместе со Всеволодом Юрьевичем шёл его свояк Ярослав Владимирович, из Мурома привёл свою дружину князь Владимир Юрьевич, в Коломне к ним присоединился Всеволод Глебович.

О ходе самой войны летопись пишет очень скупо. Князья переправились через Оку и двинулись к Попову – под этим названием, вероятнее всего, надо понимать крепость Опаков на левом берегу Оки, недалеко от впадения в неё Прони⁵⁸. «И взяли сёла все и полон многий, и возвратились восвояси опять, землю их пусту створивши и пожёгши всю».

По свидетельству Никоновской летописи, тогда же с юга в рязанские пределы вторглись половцы: и тоже «много зла сотворили и отошли восвояси»⁵⁹. Такой удар с двух сторон рязанским князьям выдержать было очень трудно.

Могли Всеволод считать себя отмщённым? Трудно сказать. О заключении мира с рязанскими князьями летопись не сообщает, и складывается впечатление, что разорение и опустошение Рязанской земли было главной целью войны. Но позднее мы вновь видим рязанских князей в подчинении у «Всеволода Великого» – а это значит, что они приняли его условия и согласились быть «в его воле».

Вернул себе Пронск и князь Всеволод Глебович – и это, надо полагать, тоже стало одним из результатов второй Рязанской войны. Однако мир между князьями установился лишь до поры до времени. Когда на политическую арену вступит новое поколение рязанских князей, распри между ними возобновятся и Всеволоду придётся вновь утверждать свою власть над ними на поле брани.