Текст книги "Всеволод Большое Гнездо"

Автор книги: Алексей Карпов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 31 страниц)

Русско-половецкие войны того времени отличались крайней ожесточённостью, причём с обеих сторон. Когда-то дед Михалка и Всеволода, знаменитый русский князь Владимир Всеволодович Мономах, так же жестоко расправился с пришедшими к нему в Переяславль за миром половецкими князьями Итларем и Кытаном и всей их дружиной; а потом, спустя несколько лет, после одной из битв (в которой полегло 20 половецких князей) не пощадил попавшего в плен к русским половецкого хана Белдюзя, сулившего за себя «золото, и серебро, и коней, и скот», и повелел предать его мучительной казни: разрубить на части. Особую свирепость этим войнам придавало участие в них «чёрных клобуков». Такие же степняки, как и половцы, но некогда побеждённые половцами и изгнанные ими из родных степей, принявшие подданство русских князей, они ненавидели половцев как своих кровных врагов. И горе было тому русскому князю, который попытался бы защитить «диких» кочевников от расправы: гнев торков и берендеев вполне мог обрушиться и на него самого; во всяком случае, слушаться такого князя «чёрные клобуки» вряд ли бы стали. Так что князьям, водившим за собой полки «своих поганых», приходилось приноравливаться и к жестоким правилам степной войны.

Расправа над пленниками произошла в среду (число и месяц в летописи не указаны)⁴⁰, а спустя четыре дня, в «неделю», то есть в воскресенье (для христиан праздник!), полк Юрьевичей встретился с основными силами половцев. Удача вновь оказалась на их стороне: «...и сступишася с ними бить, и поможе Бог Михалку со Всеволодом на поганый и дедня и отня молитва»; одни из половцев были убиты, а других «изъимаша». (Об их последующей участи летопись не сообщает, но никакого резона расправляться с ними у князей не было, и этих пленников, надо полагать, привели на Русь.) Главное же, князья освободили «свой» полон, то есть тех, кого захватили половцы в русских пределах, – таковых насчитали 400 человек: частью, может быть, и русских, но в основном, наверное, тех же торков и берендеев; «и отпустили их восвояси, а сами возвратились в Киев, славя Бога и Святую Богородицу и креста честного (силу. – А. К.)». (А в Ипатьевской летописи добавлено ещё: «...и святая мученика (двойственное число, то есть святых Бориса и Глеба. – А. К.) (славя), помогающа на бранех на поганыя»).

Что ж, победа действительно была одержана большая. Участие Всеволода в походе стало важным, в какой-то степени даже поворотным моментом в его биографии. Постепенно он превращался в полноценного, деятельного князя, заметного на фоне других князей древней Руси. Правда, роль его в прошедшей войне по-прежнему оставалась второстепенной. Всеволод и дальше будет выступать главным образом как подручный своего брата Михаила. И продолжаться так будет долго – до самой смерти князя Михалка Юрьевича в 1176 году.

Князь поневоле

Вскоре после возвращения братьев из похода, 20 января 1171 года, в Киеве умер князь Глеб Юрьевич. Похоронили его рядом с отцом, в монастыре Святого Спаса на Берестовом. Впоследствии говорили, будто Глеб был отравлен, называли даже имена отравителей – киевских бояр, но насколько эти слухи оправданны, судить трудно.

Киевский престол занял князь Владимир «Матешич», последний из сыновей Мстислава Великого, родной дядя князей Ростиславичей, которые и пригласили его в Киев. С Андреем на этот счёт сослаться не успели – и это вызвало крайнее недовольство владимирского «самовластна». Андрею же «не любо бяше седенье Володимере [в] Киеве», – свидетельствует киевский летописец. Князь отправил грозное послание «Матешичу», «веля ему ити ис Киева». На киевском престоле Андрей хотел видеть смоленского князя Романа, старшего из князей Ростиславичей. Ему Андрей направил другое послание, «веляше ити [к] Киеву». Как видим, киевским престолом Андрей распоряжался как своей собственностью, не считаясь с желаниями или нежеланиями других князей.

Трудно сказать, насколько скоро готов был «Матешич» исполнить требование Боголюбского и как развивались бы события, прояви он строптивость. Но через три месяца после вступления в Киев князь заболел и 10 мая тоже скончался⁴¹. «Златой» киевский стол становился поистине прбклятым для тех, кто его занимал.

Теперь уже ничто не мешало Андрею решить судьбу Киева по своей воле. «Том же лете, – рассказывает летописец, – приела Андрей к Ростиславичем, реко тако: “Нарекли мя есте собе отцемь, а хочю вы добра. А даю Романови, брату вашему, Киев”».

По сведениям русского историка XVIII века Василия Никитича Татищева, пользовавшегося, возможно, и не дошедшими до нашего времени летописями, после смерти Владимира Мстиславича киевский стол самовольно занял брат Андрея Михалко Юрьевич, «но к брату Андрею, как надлежало старейшему своему, честь приложить не послал». Андрей якобы направил киевлянам послов, объявляя, «дабы никого, кроме Романа Ростиславича, на престол не принимали». Посему, «опасался Андрея», киевляне отказали Михалку, «но упросили его быть во управлении до прибытия Романова»⁴². Так ли было на самом деле или нет, мы, к сожалению, не знаем: не исключено, что здесь, как и во многих других местах татищевской «Истории Российской», мы имеем дело с домысливанием и распространением летописных известий самим Татищевым. Но мы знаем, что Михалко не раз выказывал нежелание следовать воле старшего брата. Хотя в конце концов каждый раз ему приходилось подчиняться.

Тем временем, выполняя волю Андрея, Роман Ростиславич выехал из Смоленска, оставив на смоленском княжении сына Ярополка. Его брат Мстислав тогда же получил Белгород – важнейшую крепость, прикрывавшую Киев с запада. В первых числах июля 1171 года (В. Н. Татищев называет точную дату: 1 июля) Роман воссел на киевский стол, «и бысть радость всим человеком о Романове княженьи». Если Михалко действительно «стерёг» для Романа Киев, то теперь он мог вернуться к себе в Торческ, где его дожидался брат Всеволод.

Казалось бы, заняв «отчий» киевский стол, Ростиславичи должны быть довольны. Но опека Андрея явно тяготила их. Между князьями назревал новый конфликт, в который не могли не быть втянуты и младшие братья Андрея.

Началось всё опять с Новгорода, в котором по воле Андрея Боголюбского с октября 1170 года княжил второй по старшинству Ростиславич Рюрик (его брат Святослав, ранее княживший в Новгороде, к тому времени умер). Надо сказать, что вокняжению Рюрика в Новгороде предшествовали весьма драматичные события, сильно подорвавшие авторитет Боголюбского: громадное войско, собранное и посланное им против новгородского князя Романа Мстиславича (напомню, сына его главного тогдашнего врага, Мстислава Изяславича), 25 февраля 1170 года потерпело под стенами Новгорода сокрушительное поражение, впоследствии приписанное чуду от новгородской иконы Знамения Божией Матери. Однако начавшаяся экономическая блокада города со стороны Суздальской земли заставила новгородцев искать примирения с Андреем. Роману Мстиславичу пришлось уйти из города, и новгородцы вынуждены были «из руки» Андрея принять на княжение Рюрика. Но и Рюрику Ростиславичу ужиться с новгородцами не удалось. Весной 1172 года он покинул Новгород. Около этого времени, 28 марта 1172 года, во Владимире умер сын Андрея Боголюбского Мстислав. Новгородские послы, приехавшие к Андрею просить себе нового князя, оказались во Владимире как раз в те траурные дни. Андрей тяжело переживал смерть сына. Однако, поразмыслив, решился всё же послать на княжение в Новгород своего третьего сына, совсем ещё юного Юрия.

В. Н. Татищев полагал, что неприязнь между Андреем и князьями Ростиславичами началась именно с того, что Андрей передал Новгород сыну Юрию – в обход прав своих двоюродных племянников⁴³. Но конфликт между князьями вызревал постепенно, и касался он не столько Новгорода, сколько княжения на юге. Настоящая же вражда вспыхнула после некоего недоразумения, возможно даже клеветы, которой Андрей, однако, поверил. Речь идёт о слухах вокруг смерти его брата Глеба, о которых мы уже говорили. «Того же лета нача Андрей вины покладывати на Ростиславичи», – сообщает киевский летописец, имея в виду события второй половины 1172 года⁴⁴.

Андрей прислал к Ростиславичам своего посла, мечника Михну, и потребовал выдать ему тех киевских бояр, которых молва – а скорее тайные нашёптыватели князя – называли отравителями его брата. «А то суть вороги всем нам!» – объявлял Андрей братьям и называл отравителей по именам.

Ростиславичи выдавать обвиняемых отказались. Больше того, среди бояр, названных Андреем, был тысяцкий Григорий Хотович – вероятно, тот самый, что прежде служил князю Глебу и участвовал вместе с Давыдом Ростиславичем в обороне Вышгорода. Опасаясь, что он может быть захвачен людьми Андрея, Ростиславичи «пустиша» его «от себе», то есть позволили ему покинуть Киев. Это привело Андрея в ярость. Получив известие об ослушании братьев, он отправил к ним новую грамоту – с грозным требованием покинуть Киев. Больше того, Андрей объявил о том, что отбирает у Ростиславичей не только Киев, но и те города, которые были заняты ими без какого-либо его участия, ещё до его вмешательства в ход событий. Летописец передаёт требования владимирского «самовластца» дословно:

«И рече Андрей Романови: “Не ходиши в моей воли с братьею своею, а поиди с Киева, а Давыд – ис Вышегорода, а Мьстислав – из Белагорода. А то вы Смоленеск, а тем ся поделите!”». (То есть: «Вот вам Смоленск, его между собой и делите».)

Что же касается Киева, то он, по задумке Андрея, должен был отойти его следующему по старшинству брату Михалку. Ему в Торческ Андрей тоже направил соответствующее послание, веля идти в Киев.

Старший из Ростиславичей Роман подчинился воле Андрея и ушёл в Смоленск. Но вот младшие его братья – и Давыд, и Рюрик с Мстиславом – покидать свои города не собирались. Не встретил Андрей послушания и в собственном семействе. Михалко не решился занять освободившийся киевский стол и, вопреки воле старшего брата, остался в Торческе. Вместо себя он отправил в Киев младшего брата Всеволода, который и должен был стать новым киевским князем. Всеволода сопровождал племянник Ярополк Ростиславич, бывший несколькими годами старше и наверняка опытнее его.

Судя по достаточно точным хронологическим ориентирам Ипатьевской летописи, случилось это в первую неделю Великого поста уже следующего, 1173 года, – между 19 и 25 февраля⁴⁵. О том, что Всеволод Юрьевич «седе... в Киеве», то есть его княжение здесь было признано киевлянами, сообщает та же Ипатьевская летопись⁴⁶. Однако правил Всеволод, вероятно, от имени своего брата Михалка, или, может быть, так полагал Андрей Боголюбский. Во всяком случае, некая путаница на этот счёт имела место, и в Новгородскую летопись (а в Новгороде, напомню, княжил в то время сын Боголюбского) успели внести известие о том, что после Романа киевский стол занял именно князь Михалко Юрьевич⁴⁷.

Так восемнадцатилетний Всеволод – не по своей воле! – стал киевским князем. Формально он занял самую высокую из всех возможных ступеней княжеской иерархии. Для большинства русских князей ещё недавно это был предел мечтаний, недосягаемый, но от того не менее манящий. Но как изменилось время! Теперь «златой» киевский стол превратился в своего рода западню, и князья гнушались им, передавая друг другу за ненадобностью. Наверное, Всеволод тоже понимал всю опасность своего положения в этом чужом для него и враждебном городе. Но ослушаться брата он не посмел.

Увы, его киевское княжение продлилось лишь пять недель – очень недолго. Ростиславичи пока что предпочитали действовать в открытую. Но позиция их оказалась твёрдой: подчиняться Андрею они решительно отказались, о чём и уведомили суздальского князя, отправив к нему собственного посла. Речь посла также дословно приведена в Киевской летописи:

– Тако, брате, в правду тя нарекли есмы отцемь собе, – напоминали князья Андрею, – и крест есмы целовали к тобе, и стоим в крестьном целованьи, хотяче добра тобе. А се ныне брата нашего Романа вывел еси ис Кыева, а нам путь кажеши из Руськой земли без нашее вины. Да за всими Бог и сила крестьная!

Последние слова князей содержали в себе неприкрытую угрозу. Они, Ростиславичи, стояли в крестном целовании Андрею. Но предупреждали, что действия владимирского «самовластца» сами по себе нарушают это крестное целование – ведь никакой вины они за собой не знали. А значит, Бог и крестная сила – на их стороне и они могут перейти от слов к делу. То есть начать войну против своего бывшего союзника и покровителя.

Андрей никакого ответа им не дал. По существу, он бросал младшего брата на произвол судьбы – или, лучше сказать, на произвол князей Ростиславичей. Теперь именно Всеволод должен был расплачиваться за чрезмерные амбиции старшего брата. Сидя в Киеве и не имея помощи ниоткуда, Всеволод был обречён. «Угадавше», то есть обсудив всё между собой и обо всём договорившись, «и узревше на Бог и на силу честнаго креста и на молитву Святей Богородице» (слова киевского летописца), князья Рюрик, Давыд и Мстислав со своими отрядами внезапно ночью ворвались в Киев и схватили и князя Всеволода, и его племянника Ярополка, и бывшего при Всеволоде воеводу Володислава Ляха, и Андреева посла Михну (вскоре, правда, отпущенного к Андрею), и «всех бояр», оказавшихся в городе. Случилось это «на Похвалу Святой Богородицы» – в субботу пятой недели Великого поста, то есть в ночь на 24 марта. Позднее суздальский летописец называл главным зачинщиком зла князя Давыда Ростиславича, который будто бы верховодил братьями: это он, «здумав с братьею своею, приехав ночи противу свету г. Кыеву, ять брата князя Андрея Всеволода, и Ростиславича Ярополка, и дружину их»⁴⁸. Сам же Андрей счёл виновником случившегося младшего из Ростиславичей – Мстислава. Но, по общему решению братьев, Киев был отдан не тому и не другому, а Рюрику, недавнему новгородскому князю, оставшемуся без своего княжеского стола на юге. Видимо, в тот же день князь Рюрик Ростиславич «вниде в Киев [со| славою великою и честью, и седе на столе отець своих и дед своих» – так описал его восшествие на киевский стол благоволивший ему летописец.

В глазах киевлян суздальцы оставались чужаками и завоевателями ещё со времён Юрия Долгорукого. Враждебное отношение к ним усилилось после киевского разгрома 1169 года, в котором, напомню, участвовал и Всеволод. Ненависть или по крайней мере неприязнь к себе киевлян он ощутил в полной мере – защищать его никто не пожелал. И хотя братья Ростиславичи тоже были участниками взятия и разграбления Киева ратью одиннадцати князей, симпатии киевлян оказались на их стороне.

Той же весной 1173 года все трое Ростиславичей выступили к Торческу – городу, где сидел на княжении Всеволодов брат Михалко. Надо сказать, что к тому времени его положение в Торческе осложнилось вмешательством ещё одной силы.

Неожиданно для себя Михалко вошёл в конфликт со своим зятем (мужем сестры), могущественным галицким князем Ярославом Владимировичем. Это очень заметная фигура в русской истории XII века. Прозвище галицкого князя «Осмомысл», приведённое в «Слове о полку Игореве», по наиболее правдоподобному, хотя и не общепринятому толкованию, означает «многогрешный», «имеющий восемь смертных грехов»⁴⁹. Князь действительно был одержим грехами. В своём родном Галиче он жил не с законной супругой Ольгой Юрьевной (на которой когда-то его женил отец, князь Владимирко Володаревич, скрепляя союз с Юрием Долгоруким), но с любовницей Настаськой, от которой прижил сына Олега – «Настасьича», как презрительно именовали его в Галиче. Этого «Настасьича» князь любил куда больше, чем законного сына Владимира, и именно ему, а не Владимиру, хотел оставить после себя княжеский стол. За несколько лет до описываемых событий Ольга Юрьевна с сыном Владимиром и некоторыми видными Галицкими боярами покинула пределы княжества и ушла в Польшу. Тогда дело дошло до открытого мятежа в Галиче: сам князь был схвачен горожанами, несколько его «приятелей» из числа бояр перебиты, Олега отправили в «поруб», а его мать Настаську, словно ведьму, сожгли на костре. Ярослав целовал крест, «яко ему имети княгиню в правду», и на том мир был восстановлен; княгиня вернулась к мужу. Но «имети княгиню в правду» князю явно не хотелось. Спустя ещё немного времени Ольга с сыном вновь бежала из Галича. Сначала – в Луцк, к князю Ярославу Изяславичу, который обещал подыскать её обиженному сыну какую-нибудь волость. Осмомысл этого терпеть не стал. Наняв ляхов (поляков), он направил их против луцкого тёзки, угрожая ему разорением всей его волости в случае, если тот не вернёт княжича обратно в Галич. Луцкий князь «убоявся» и переслал княгиню с сыном в Торческ – к князю Михалку, её брату (и, соответственно, дяде Владимира). Тут в события вмешался черниговский князь Святослав Всеволодович, тесть Владимира Ярославича. Он пригласил зятя в Чернигов, обещая затем отпустить его в Суздаль, к Андрею. Но обещания своего не сдержал. Сын Ярослава Осмомысла оказался разменной монетой в большой игре. Судя по не вполне ясному тексту летописи, он так и не покинул Торческ и оставался вместе с матерью у дяди, когда город был осаждён войсками Ростиславичей.

Осада продолжалась шесть дней. На седьмой Михалко запросил мира. Мир был ему дан, причём Ростиславичи пошли даже на существенную уступку: за отказ от поддержки брата Андрея Михалко получил к Торческу ещё и Переяславль (где, напомню, княжил его родной племянник, пятнадцатилетний Владимир Глебович). Предметом заключённого между князьями соглашения стала и судьба Всеволода. В обмен на захваченного в плен брата и прочих пленников Михалко согласился отдать Ростиславичам «сестричича» – Владимира Ярославича. Тот нужен был Ростиславичам для того, чтобы заключить мир с его отцом и привлечь галицкого князя к числу своих союзников. Однако условия заключённого князьями договора были выполнены не полностью: Всеволода Ростиславичи действительно отпустили, и тот вернулся к брату, а вот Ярополка пока что оставили у себя⁵⁰. Надо думать, что перед тем, как отпустить Всеволода, Ростиславичи потребовали от него целовать им крест в том, что в грядущей войне он будет поддерживать их, а не Андрея Боголюбского. Но даже если такую клятву Всеволод и дал, сила её была не велика (ибо целовал крест Всеволод по принуждению, а не по своей воле), и очень скоро и он сам, и его брат Михалко окажутся в лагере старшего брата. Что же касается их сестры Ольги, то она возвращаться в Галич к постылому мужу не захотела и, расставшись с сыном, уехала к брату Андрею во Владимир.

Судьба ещё одного Всеволодова племянника, старшего Ярополкова брата Мстислава, сидевшего на княжении в Треполе, также была предрешена. Для того чтобы выгнать его из города, не понадобилось даже отдельного похода: Рюрик Ростиславич с братьями сделали это как бы мимоходом, заодно, – «тем же путём идуче», по выражению летописца. Мстислав отправился было к дяде в Торческ, но Михалко отказался принимать его (возможно, выполняя условия соглашения с Ростиславичами). Путь в Суздальскую землю был для Андреева племянника также закрыт. Пришлось ему ехать в Чернигов, где его приютил князь Святослав Всеволодович.

А что же Андрей Боголюбский? Его реакция на случившееся на первый взгляд кажется удивительной. То, что произошло в Киеве, а затем в Торческе и других городах Южной Руси, было воспринято им не как начало войны, а как своеволие подвластных ему князей. Он всё ещё считал Ростиславичей своими подручными, а потому и обратился к ним не как к равным себе, но как к младшим, которые по-прежнему обязаны выполнять все его распоряжения. Андрей вновь отправил к ним своего посла Михну, велев передать князьям новые, гораздо более жёсткие требования. Двух из трёх братьев Ростиславичей Андрей изгонял из Русской земли – подобно тому, как десятилетием раньше он изгнал из Суздальской земли собственных родных братьев и племянников. Причём обставлено всё было предельно унизительно для братьев:

«И посла Михна мечника: едь к Ростиславичем, рци же им: “Не ходите в моей воли! Ты же, Рюриче, поиди в Смоленск, к брату, во свою отчину”. А Давыдови рци: “А ты поиди в Берладь (то есть за пределы собственно Русской земли, в Подунавье, пристанище беглецов из Руси, «берладников». – А. К.). А в Руськой земли не велю тебе быти!”

А Мстиславу молви: “В тобе стоит всё [зло]. А не велю ти в Руской земли быти!”».

Слова Андрея оскорбили братьев. Они увидели в них умаление или даже отрицание их собственного княжеского достоинства. Инициативу проявил младший из них, князь Мстислав Ростиславич – тот самый, в котором, по выражению Андрея Боголюбского, и «стояло всё зло». Тот Мстислав с юности привык не бояться никого, «но токмо Бога единого блюстися», объясняет киевский летописец; именно Мстислав и повелел схватить Андреева посла и, поставив его перед собой, остричь ему голову и бороду и в таком непотребном виде отпустить назад к князю.

Это было неслыханное, ни с чем не сравнимое оскорбление! А ведь в представлении людей того времени (равно как и любого другого) оскорбление, нанесённое послу, в полной мере предназначалось пославшему его правителю, то есть в данном случае князю Андрею Юрьевичу! Через того же посла князь Мстислав Ростиславич – от себя лично и от имени братьев – передал Андрею слова, по сути своей означавшие объявление войны:

– Мы тя до сих мест, акы отца, имели по любви. Аже еси с сякыми речьми (с такими речами. – А. К.) прислал, не акы к князю, но акы к подручнику и просту человеку, а что умыслил еси, а тое деи (то и делай. – А. К.). А Бог за всем!

Трудно даже представить себе, что должен был испытать Андрей, когда поруганный и обесчещенный посол с голой, едва поросшей новой растительностью головой и «босым» лицом предстал перед ним. Киевский летописец едва сумел найти особые слова, чтобы передать состояние князя:

«Андрей же то слышав от Михна, и бысть образ лица его попуснел (помрачился. —А. К.), и възострися на рать, и бысть готов...»

Но гнев и помрачение – не лучшие помощники при начале большой войны, в которой требуются в первую очередь трезвость мысли и холодный рассудок. Андрей же «възострися на рать», не думая ни о чём, кроме мести и удовлетворения своего гнева. Посылая своих воевод в новый поход на Киев, он в качестве главной цели объявлял наказание Ростиславичей за совершённое ими преступление. А именно: Рюрика и Давыда повелевал изгнать «из отчины своей», как теперь Андрей именовал Киевскую волость или даже всю Южную Русь; относительно же третьего брата, ставшего его главным врагом, выразился так:

– А Мстислава емше (схватив. – А. К.), не створите ему ничтоже, приведёте и (его. – А. К.) ко мне.

Именно в связи с этими его словами летописец, горячий сторонник Ростиславичей, и вводит в свой текст известную обличительную тираду против Андрея Боголюбского:

«...Андрей же князь толик умник сы[й], во всих делех добль сы[й] (доблестен. – А. К.), и погуби смысл свой невоздержанием, располевся гневом, такова убо слова похвална испусти, яже Богови студна и мерьска хвала и гордость...»

По представлениям христианина, гордость – главный из смертных грехов. И именно в гордости в первую очередь обвиняется здесь князь Андрей Юрьевич, возлагающий на себя Божескую функцию: распоряжаться судьбой человека. («...Си бо вся быша от дьявола на ны, иже всевает в сердце наше хвалу и гордость...» – объясняет летописец.) Его гнев, невоздержанность представлены здесь как следствия гордыни и самовосхваления, то есть тех качеств, которые полностью затмевают, превращая в ничто, такие его достоинства, как ум (скорее даже «высокоумье»), смысленность и доблесть...

Понятно, что книга эта – не об Андрее Боголюбском, а о его младшем брате. Но в том-то и дело, что Всеволоду, равно как и его брату Михаилу и прочим князьям Суздальского дома, в полной мере пришлось расхлёбывать ту кашу, которую заварил распалённый гневом и потерявший чувство реальности князь Андрей.