Текст книги "Всеволод Большое Гнездо"

Автор книги: Алексей Карпов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 31 страниц)

Следующая летописная статья (за 1190/91 год) оставлена пустой, а под 1191 годом летописец сообщает о «постригах» совсем ещё маленького, не достигшего даже трёхлетнего возраста Всеволодова сына Юрия. Ритуальное обрезание пряди волос (потом её хранили в княжеской семье в качестве оберега) означало вступление ребёнка в отроческий возраст. С этого времени его отнимали от мамок и кормилиц и передавали «дядьке»-воспитателю, который начинал обучать мальчика княжеской премудрости. В тот же день 28 июля юного Всеволодова сына впервые посадили на коня – это тоже был древний, восходящий ещё к языческим временам обряд, свидетельствующий о превращении младенца в княжича.

Торжества проходили в Суздале, где пребывали тогда и князь с княгиней, и епископ Иоанн; «и бысть радость велика в граде Суздале». Присутствие здесь княжеской семьи объяснялось тем, что в Суздале строилась новая деревянная крепость. «Того же лета заложен бысть град Суздаль, и срублен бысть того же лета», – сообщает летописец.

А месяц спустя после «постригов» Юрия княжеское семейство находилось уже в стольном Владимире: «В то же лето заложил благоверный великий князь Всеволод Юрьевич церковь Рождества Святой Богородицы в граде Владимире. Начата же была строением месяца августа в 22-й день... при блаженном епископе Иоанне». Был устроен и монастырь, которому предстояло стать первенствующим во всей Владимиро-Суздальской, а затем и Московской Руси. Таковым он оставался до времён царя Ивана Грозного. Одним из первых настоятелей монастыря был печерский постриженник Симон – духовник супруги Всеволода княгини Марии (а возможно, и самого Всеволода) и первый епископ Владимиро-Суздальский.

Каменный собор Рождественского монастыря строили пять лет: он был завершён строительством и освящён 27 октября 1196 года. В истории России собор этот славен прежде всего тем, что в нём был похоронен внук Всеволода Большое Гнездо великий князь Александр Невский. Мощи одного из самых почитаемых русских святых хранились здесь до их перенесения в Петербург в 1724 году.

Этот выдающийся памятник русской архитектуры – многократно перестроенный и поновлённый – простоял до 1930 года, когда был безжалостно разрушен. Ныне на его месте возведён новый белокаменный храм – точная копия прежнего, времён Всеволода Большое Гнездо.

Год 1192-й ознаменован был новым большим пожаром, случившимся во Владимире 23 июля⁷⁴. Это было событие, несомненно, трагическое, ибо во время пожара, продолжавшегося с полуночи и «мало не до вечера», погорела половина города (летописец называет число сгоревших церквей: четырнадцать), «и много зла учинилось грех ради наших». Но княжеский двор не пострадал. Успенский же собор погорел лишь внешне, так что стены пришлось заново белить известью: год спустя, на праздник Успения, «обновлена бысть церковь Святой Богородицы во Владимире, яже ополела в великий пожар, блаженным епископом Иваном и при благоверном и христолюбивом князе Всеволоде Юрьевиче, и бысть опять, аки нова, и бысть радость велика в граде Владимире».

Несколькими месяцами раньше, 26 апреля 1193 года, Всеволод устроил во Владимире «постриги» сыну Ярославу, а на следующий день «и на конь его всади» – и вновь «бысть радость велика в граде Владимире». Княжичу было тогда три с небольшим года.

В том же 1193 году, 25 октября, «до заутрени», у княгини Марии родился ещё один, шестой сын. Для отца это был особый, двойной праздник, ибо на следующий день праздновалась память святого Димитрия Солунского – его, Всеволода, именины. «Всеволод же велел учинить сыну своё имя – Дмитрий в святом крещении, а княжее имя учинил ему – Владимир, деда своего имя, Владимира Мономаха», – сообщает летописец⁷⁵.

Седьмой сын Всеволода появился на свет полтора года спустя, 27 марта 1195 года. Он был назван Святославом, а в крещении Гавриилом, также в соответствии с церковным календарём (накануне, 26-го числа, праздновался Собор Архангела Гавриила).

Осенью того же 1195 года, 15 октября, Всеволод женил своего первенца, десятилетнего Константина. Отец спешил превратить мальчика в настоящего князя, а для этого его сыну следовало обзавестись княгиней – пусть даже возраст был явно неподходящим. Женой юного Константина стала Мария, дочь смоленского князя Мстислава Романовича, племянника Рюрика и Давыда Ростиславичей. «И венчан был в церкви Святой Богородицы во Владимире блаженным епископом Иоанном», – читаем в так называемом Летописце Переяславля Суздальского⁷⁶. Свадьба устроена была с размахом: по свидетельству того же летописца, присутствовали на ней и рязанские князья: Роман, брат его Всеволод, брат Владимир с сыном Глебом, Игорь; и муромские: Владимир и Давыд Юрьевичи: «и бысть радость велика в граде Владимире».

Не успели закончиться эти торжества – как начались другие: 26 октября, на память святого Димитрия Солунского, то есть в именины и княжича, и его родителя, «были постриги у великого князя Всеволода сыну его Владимиру при епископе Иоанне». И вновь в присутствии тех же князей, которым Всеволод пока что не позволял покидать Владимир: «...и были, веселяся, у отца своего (Всеволода Юрьевича. – А. К.) за месяц, и так разъехались каждый восвояси, одарены дарами бесценными: конями, и сосудами златыми и серебряными, портами, и паволоками, и мужей их так же одарил. И поехали, славя Бога и великого князя Всеволода».

Последний, восьмой сын князя Всеволода родился 28 августа 1197 года и был назван Иваном (на следующий день праздновалась память Усекновения главы Иоанна Предтечи) – это имя стало для него и княжеским, и крестильным⁷⁷. А 9 ноября того же года Всеволод праздновал «постриги» сына Гавриила-Святослава. Но это событие, вероятно, отмечалось не так пышно: после рождения младшего сына княгиня тяжело заболела. По словам летописца, она пролежала в немощи семь или восемь лет, до самой своей смерти.

Известия о семейных делах княжеской четы перемежаются в летописи другими – о многочисленных строительных работах, которые продолжались во Владимире и других городах княжества. В одних случаях заказчиком выступал князь, в других – епископ Иоанн, который находил работников для «церковного здания» и оплачивал работы.

Понятно, что для строительства такого количества зданий (причём каменных!), для возведения крепостей и крепостных сооружений требовались очень большие средства. И средства эти находились – и у епископской кафедры, и, главное, у князя. А это можно расценивать как ещё одно наглядное свидетельство успешного, поступательного развития всего княжества. Время смуты и междоусобицы ушло в далёкое прошлое; напротив, Залесская Русь процветала, привлекая множество людей, переселявшихся сюда из других, разоряемых половцами и собственными князьями областей Южной Руси. Собственно, процесс этот начался ещё при Юрии Долгоруком и Андрее Боголюбском и продолжился при Всеволоде. А новые люди – это и новые рабочие руки, и новые поступления в казну.

Со временем менялась и социальная структура общества. Князь и его окружение – опять-таки ещё со времён Андрея Боголюбского – всё больше отдалялись от остального населения. Андрей – в буквальном смысле, запёршись в своём Боголюбове. Всеволод – не покидая Владимира. Эти изменения отразились и в архитектуре и социальной структуре стольного города.

4 июня 1193 года князь Всеволод Юрьевич приступил к возведению новой Владимирской крепости внутри прежнего «города Мономаха»: «заложил... детинец в граде Владимире». Новые каменные стены должны были окружать княжеский и епископский дворы, отделяя их от остальной части города. Спустя два года работы были в основном завершены. 1 мая 1195 года епископ Иоанн заложил на вновь возведённых «воротах Святой Богородицы» – то есть ведущих к «Златоверхому» Успенскому храму, – каменную церковь во имя Святых Иоакима и Анны⁷⁸; освящена церковь была полтора года спустя, 3 ноября 1196-го.

Зодчие владыки Иоанна тоже трудились не покладая рук. В сентябре 1193 года ими была обновлена церковь Святой Богородицы в Суздале. Летописец – а им, напомню, был кто-то из близких владыке Иоанну людей – не забыл указать, что суздальская церковь разрушилась не только «старостью», но и «безнарядьем» прежних церковных властей; заботами же «блаженного епископа Ивана» она стала словно новая и выглядела нарядно, по-праздничному: «покрыта бысть оловом от верху до комар и до притворов». Именно в связи с обновлением суздальского собора летописец вводит в текст похвалу своему епископу, из которой мы узнаём об участии в его строительстве русских мастеров – вероятно, в отличие от того строительства, которое вёл в те же годы князь Всеволод Юрьевич, пользовавшийся услугами иноземных специалистов и пришлых мастеров из других русских земель. «И то чуду подобно, – читаем в летописи о владыке Иоанне, – ибо молитвою Святой Богородицы и его верою не искал мастеров от Немец, но нашёл мастеров от клеврет (слуг. – А. К.) Святой Богородицы и своих: иных олово лить, иных крыть, иных известью белить. Ибо отверзнуты ему были от Бога очи сердечные на церковное дело, чтобы печься о церковных делах и клириках, как правому пастуху, а не наимнику»⁷⁹.

Когда читаешь летописный текст, складывается впечатление, будто князь и епископ соревновались друг с другом в церковном и гражданском строительстве. Ещё два великолепных белокаменных храма были возведены князем чуть позже: Дмитриевский на его дворе во Владимире, вероятнее всего, в 1197 году (дата его строительства в летописи не обозначена) и Успенский в Княгинине монастыре – в 1201-м (специально для княгини Марии, готовившейся к принятию здесь иноческого пострига, и на её собственные средства)[22]22
  Сведения о строительстве ещё одной церкви приводятся только у Татищева: по его данным, в 1198 году, в связи с рождением младшего сына Ивана, «повелел Всеволод в Стародубе на Клязьме построить церковь Святаго Иоанна»⁸⁰.


[Закрыть].

Особое внимание в эти годы князь Всеволод Юрьевич уделял укреплению своих городов, возведению в них новых крепостных сооружений. Помимо Владимирского детинца и деревянной Суздальской, он возводит ещё две крепости. Летом 1194 года «заложил благоверный и христолюбивый князь Всеволод Юрьевич град Переяславль месяца июля в 29-й день, на память святого мученика Калинника». Как и Суздальская, Переяславская крепость была возведена за один строительный сезон: «того же лета» и «срублена».

Ну а другое строительство князя заслуживает того, чтобы выделить его особо. В том же 1194 году, видимо, ещё весной, Всеволод отправил своего тиуна Гюрю с людьми «в Русь», то есть на юг: «и созда град на Городце на Востри, обнови свою отчину».

Городец Остёрский, на левом берегу Десны при впадении в неё реки Остёр, на стыке Черниговского и Переяславского княжеств, некогда принадлежал отцу Всеволода князю Юрию Долгорукому. Он входил в состав Переяславского княжества, но мог представлять собой и отдельное, не подчиняющееся переяславскому князю образование: напомню, что Городец был оставлен Юрию Долгорукому после того, как тот потерпел в Г151 году жестокое поражение от князя Изяслава Мстиславича Киевского и был лишён Переяславля. Тогда в Городце сел на княжение сын Юрия Глеб, однако уже в начале весны 1152 года Изяслав и союзные ему черниговские князья сожгли Городец, сровняв крепость с землёй. И вот сорок с лишним лет спустя сын Юрия Всеволод вспомнил о своих «отчинных» правах на этот город.

Означало ли это, что он к тому времени вернул себе и Южный Переяславль? Возможно, хотя полной уверенности в этом нет. Но его строительная активность на Остре весной 1194 года в любом случае свидетельствовала о том, что он почувствовал в себе достаточно сил для того, чтобы не только обозначить, но и затвердить своё присутствие в Южной Руси и вмешаться наконец в борьбу князей за преобладание на юге.

Всеобщая распря

Появление Всеволодовых людей «на Востри» более всего должно было обеспокоить киевского князя Святослава Всеволодовича.

Всеволод не зря «сватился» с Рюриком Ростиславичем. Оба правителя сблизились друг с другом ещё в конце 1180-х годов – во многом на почве взаимной неприязни к престарелому Святославу. А тот всё чаще попадал впросак – и, как правило, из-за собственных неумных или недальновидных действий, «тщательно фиксируемых летописцем»⁸¹.

Так, осенью 1190 года Святослав бросил в темницу торкского «князя» Кунтувдея, не раз предводительствующего «чёрными клобуками» в походах на половцев. Кунтувдей был верным союзником русских князей, но Святослав схватил его «по обаде», то есть по ложному доносу. Рюрик Ростиславич немедленно прислал в Киев своих людей – просить за Кунтувдея: «зане бе муж дерз и надобен в Руси». Святослав послушался свата и отпустил торчина, приведя его прежде к присяге. Но Кунтувдей «сорома» не стерпел и бежал к половцам, а те с лёгкостью освободили его от присяги («потоптавше роту»), Кунтувдей действительно был «дерз» и к тому же хорошо знал слабые места в обороне русских земель. Мстя за обиду, он повёл теперь уже половцев на Русь и захватил один из своих прежних городов в земле «чёрных клобуков», заодно вернув и собственных жён, и «челяди много».

В начавшихся войнах с половцами особенно ярко проявил себя в те годы молодой зять Всеволода Ростислав Рюрикович. Для него, княжившего в Торкском городе, измена Кунтувдея была особенно болезненной. Святослав же Всеволодович помощи князю не оказал: в ту осень он покинул Киев и уехал в Черниговскую землю – «на думу» с братьями. По той же причине отвлечён от киевских дел оказался и отец Ростислава Рюрик Ростиславич.

«Дума» Ольговичей была прямо направлена против него. У князей-«дуумвиров» возникли какие-то споры из-за волостей в Смоленской земле – как можно догадываться, из-за Витебска, которым владел смоленский князь Давыд Ростиславич, но на который претендовали и брат Святослава Всеволодовича Ярослав Черниговский, и полоцкие князья. Вновь едва не дошло до открытого столкновения. И Всеволод Юрьевич поддержал в этом споре свата Рюрика. «Рюрик же, сослався со Всеволодом, сватом своим, и с Давыдом, братом своим», отправил «мужей» к Святославу со старыми крестными грамотами «Романова ряда» – то есть заключёнными ещё его старшим братом Романом Ростиславичем: в грамотах этих, как мы уже имели случай заметить, оговаривались права князей и их взаимный отказ от притязаний на земли друг друга. Ростиславич спрашивал Святослава, держится ли тот прежних договорённостей или нет. Святослав поначалу грамот принимать не хотел – но это означало войну; он «много превся» с Рюриковыми людьми, даже отослал их от себя, но потом всё-таки одумался, вернул с полпути и целовал крест Рюрику и его союзникам «на всей их воле».

Так обозначилась новая коалиция князей, способная против желания киевского князя принимать важнейшие решения в жизни Руси. Коалицию эту составили три правителя – сидевший на юге великий князь Рюрик Ростиславич, его брат Давыд Смоленский и Всеволод Владимиро-Суздальский. И Всеволод претендовал на главенствующую роль в этой коалиции, считая себя старше и Рюрика, и Давыда. Он и был таковым – конечно, не по возрасту, но по принадлежности к поколению внуков Владимира Мономаха. Рюрик и Давыд приходились правнуками великому устроителю Руси, а значит, вынуждены были признать «старейшинство» своего троюродного дяди. «Нарекли меня во своём племени во Владимировом старейшим» – так заявит Всеволод Рюрику Ростиславичу несколькими годами позже, и Рюрик должен будет согласиться с ним: «А ты, брате, во Владимировом племени старей нас»⁸².

На зиму 1192 года Рюрик примирился и с Кунтувдеем, передав ему один из городов на реке Рось – «Русской земли для», как выразился летописец. Это тоже воспринималось как свидетельство слабости его соправителя – ибо у Святослава примириться с вождём торков не получилось.

Два князя никак не могли согласовать свои действия. Так, они вознамерились было заключить мир со всей Половецкой землёй – но не вышло: на Русь, как всегда отдельно, явились для мира сразу две половецкие орды; сначала долго препирались, кому ехать за миром первыми: русским к половцам или наоборот; затем, когда одна из половецких орд, отказавшись уступить, убралась восвояси, Святослав заявил, что мириться с «половиной» Половецкой земли не намерен. Пришлось разъехаться, не взяв мира. Потом, осенью 1193 года, князья надумали организовать большой совместный поход на половцев, но и эта затея провалилась: у обоих, и у Святослава, и у Рюрика, нашлись более важные дела: первый ссылался на то, что «в земле нашей жито не родилось»; второй собрался воевать совсем на другом «фронте» – против Литвы, враждебной смоленским и полоцким князьям.

Зато в поход на половцев в декабре того же 1193 года – откликнувшись на призыв «чёрных клобуков» и даже не отпросись у отца – выступил князь Ростислав Рюрикович, соединившийся со своим двоюродным братом Мстиславом, сыном князя Мстислава Ростиславича Храброго (впоследствии этот Мстислав Мстиславич сделается одним из самых прославленных русских князей и заслужит прозвище Удатной, то есть удалой, удачливый). Князья разбили половцев на реке Ивле, в трёх днях пути от Днепра, и вернулись домой на Рождество с огромным полоном «и со славою и с честью великою». Ростислав «с сайгаты» (захваченными в походе трофеями) отправился к отцу во Вручий, а оттуда в Смоленск, к дяде. Но и Всеволод Юрьевич не захотел оставаться в стороне от чествования своего зятя. Он поспешил присоединиться к торжествам – и потребовал, чтобы Ростислав явился и к нему тоже. «Слышал же Всеволод, тесть его, и позвал его к себе, – сообщает киевский летописец. – Ростислав же ехал ко отцу своему (так назван здесь Всеволод. – А. К.) в Суздаль, с сайгаты. Тесть же его держал у себя зиму всю, и одарил дарами многими, и с честью великою, зятя своего и дочь свою, и отпустил восвояси»⁸³.

Всеволод и прежде любил надолго задерживать у себя гостей – порой даже против их воли. Теперь же к нему приехали любимая дочь, совсем ещё юная, четырнадцатилетняя, и зять – недавний победитель половцев, и он никак не хотел расставаться с ними. Это было и проявлением отцовской любви к дочери и, если угодно, отцовской власти над зятем, но ещё и демонстрацией равновесия внутри всё той же коалиции трёх сильнейших князей – Рюрика, Давыда и его, Всеволода. Даже в чествованиях и празднованиях он не хотел уступать им первенство.

Дочь и зять вернулись на юг только в конце зимы или начале весны 1194 года. Как раз перед тем, как в Городец на Остре двинулись Всеволодовы мастера – строить крепость.

Последнее столкновение Всеволода со Святославом Киевским носило, так сказать, латентный характер. Но именно оно в наибольшей степени показало возросшее могущество суздальского князя и беспомощность его бывшего покровителя.

В начале весны того же 1194 года великий князь Святослав Всеволодович вновь покинул Киев и отправился «за Днепр», к Карачеву, лично принадлежавшему ему городу в «Лесной» земле (в нынешней Брянской области). Сюда он позвал на «снем» своих братьев: и родного Ярослава, и двоюродных Игоря и Всеволода Святославичей, «и поча с ними думати, хотя на рязанский князи, бяхуть бо им речи про волости». В чём была суть спора с рязанскими князьями, о каких волостях шла речь, неизвестно, но вопросы на княжеском съезде обсуждались, надо полагать, серьёзные, раз сюда съехались все четыре старших представителя рода. Зашла речь и о большом походе на рязанские земли. Но до войны дело не дошло – и именно из-за решительной позиции князя Всеволода Юрьевича. Рязанские князья признавали его власть, пользовались его покровительством, а потому начинать войну с Рязанью без позволения Всеволода черниговские князья не решились.

Ольговичи отправили своих послов к Всеволоду – «просячися у него на Рязань. Всеволод же их воле не створи»⁸⁴. Вердикт суздальского князя был вынесен и получен Ольговичами в середине апреля, до 23-го числа. И Ольговичи вынуждены были подчиниться. Съезд четырёх князей не закончился ничем. Князьям пришлось разъезжаться по домам – заметим, уже во второй раз подряд.

Неудачный съезд в Карачеве стал последним большим событием в жизни великого князя Святослава Всеволодовича. Из Карачева он выехал «с Юрьева дня», 23 апреля. Снег давно сошёл, но князя везли на санях, так как самостоятельно передвигаться он не мог, «бе бо нечто изверглося ему на ноге». Вот так, на санях, в соответствии с древним славянским обрядом, везли в последний путь покойников. Теперь этот путь становился последним и для престарелого, но ещё живого князя.

Уже из Киева, летом, князь отправился в Вышгород, к гробницам святых Бориса и Глеба. Здесь же, в притворе Вышгородской церкви, был похоронен его отец, великий князь Киевский Всеволод Ольгович. Святослав хотел поклониться и его гробу, но не сумел этого сделать: священник с ключом куда-то ушёл, и князь его не дождался. 24 июля, в самый день Бориса и Глеба, Святослав не смог даже выйти из своих покоев. Он был совсем плох, у него стал отниматься язык, появились видения. Князь успел узнать об осуществлении последнего своего амбициозного замысла – к Киеву приближались греческие послы: сватать его внучку, юную Евфимию Глебовну, за византийского царевича, сына императора Исаака II Ангела (скорее всего, за Алексея, будущего императора Алексея IV Ангела); князь отправил им навстречу «мужей киевских», однако был ли заключён брак и стала ли его внучка византийской царицей, летописи не сообщают... Сам князь доживал, можно сказать, последние часы. С содроганием он ждал наступления 1 августа, дня святых мучеников Маккавеев: в этот день ушли из жизни его отец, Всеволод Ольгович (в 1146 году), и дед, Олег Святославич (в 1115-м). Но дожить до 1 августа ему было не суждено. Он умер в июле (точная дата в летописи не обозначена)⁸⁵. Перед смертью князь велел постричь себя в чернеческий образ...

Так завершилось восемнадцатилетнее правление Святослава Всеволодовича, так завершилась целая эпоха в истории Русского государства. И так началась новая эпоха. Как оказалось – в значительной степени связанная с именем князя Всеволода Большое Гнездо.

Правда, другие князья поняли это не сразу.

Незадолго до смерти Святослав Всеволодович послал за своим сватом Рюриком Ростиславичем, предназначая ему киевский стол, – очевидно, между ними существовала договорённость на этот счёт. Рюрик въехал в Киев и был встречен с крестами митрополитом Никифором, игуменами киевских монастырей и всеми киевлянами, «от мала и до велика, с радостью великою», включая и «чёрных клобуков»; и так воссел «на столе деда своего и отца своего со славою и с честью великою, и обрадовалась вся Русская земля о княжении Рюриковом: кияне, и христиане, и поганые, зане всех принимал с любовью: и христиан, и поганых, и не прогонял никого же» – так описывает восшествие Рюрика Ростиславича на престол преданный ему летописей, составитель Киевской летописи.

Прибыли в Киев и «мужи» суздальского князя Всеволода Юрьевича; наряду с другими они участвовали в интронизации нового киевского правителя. Их присутствие было особенно важно, ибо означало, что Всеволод Юрьевич признал вокняжение своего свата. И не просто признал. Тогда же или чуть позже в Суздальскую летопись была внесена удивительная по смыслу фраза: о том, что «послал великий князь Всеволод мужей своих в Киев и посадил в Киеве Рюрика Ростиславича»⁸⁶. Именно так – следуя логике и представлениям своего князя – расценил восшествие Рюрика на киевский стол суздальский книжник. И именно так будет он отныне писать о вокняжении большинства других киевских князей, считая всех их посаженными на киевский стол по воле Всеволода Юрьевича. Хотя сам Рюрик едва ли готов был согласиться с подобной трактовкой. Всеволод княжил далеко на севере и, как казалось ему, в события, происходившие на юге, не должен был вмешиваться без крайней необходимости.

Пока же новый киевский князь мог торжествовать. О его ответном посольстве во Владимир, к свату, в летописи ничего не говорится. Зато говорится о том, что он направил послов в Смоленск, к брату Давыду, которого готов был признать своим соправителем:

– Се, брате, остались старейше всех в Русской земле! (Имеется в виду «Русская земля» в узком смысле слова – Южная Русь. – А. К.) А поеди ко мне к Киеву: что будет на Русской земле думы, и о братии своей, о Володимировом племени, и то всё укончаем (решим. – А. К.)

В мае следующего, 1195 года Давыд Ростиславич прибыл в Киев. Начались празднества и возлияния: Рюрик устроил обед для брата, на котором богато одарил его «дары многими»; затем дядю угощал племянник Ростислав Рюрикович, получивший от отца Белгород близ Киева – то есть прежнюю «волость» самого Рюрика; «и тут пребывали в веселии великом и в любви многой». Не отставал и Давыд: он устроил богатый пир для брата Рюрика и его сыновей и отдельно для «монастырей всех... и был с ними весел, и милостыню сильную раздавал им, и нищим, и отпустил их». Не забыл Давыд и «чёрных клобуков»: устроил пир и для них, «и тут упились (в оригинале: «попишася». – А. К.) у него все чёрные клобуки». Киевские «мужи» тоже позвали Давыда на пир, воздавая ему почести; в свою очередь, и Давыд чествовал киян – точно так же, как прежде чествовал их Рюрик Ростиславич. А затем братья «укончали» «ряды все... о Русской земле и о братьи своей, о Володимировом племени», – то есть заключили договоры, определявшие передел владений внутри «Мономахова рода», после чего Давыд уехал в свой Смоленск.

Больше всего от этих «укончаний» выиграли даже не Ростиславичи, а зять Рюрика волынский князь Роман Мстиславич, глава другой ветви потомков Мстислава Великого – Изяславичей. Ему досталась, по выражению летописца, «волость лепшая», включавшая города Торческ, Треполь, Корсунь, Богуславль и Канев. Всеволода же Юрьевича Рюрик как будто в расчёт не принимал, полагая, что ему, помимо обширных владений в «Залесье», довольно будет и Переяславля (который Всеволод получил либо в княжение Святослава Всеволодовича, либо сразу после его смерти). Но это была ошибка – и, как оказалось, ошибка фатальная, дорого стоившая и самому Рюрику, и всей Русской земле. Всеволод ещё раньше ясно показал, что замыкаться в пределах своего княжества не намерен. А ведь по формальному, династическому счёту именно он был «старейшим» в «Володимировом племени», и Рюрик с Давыдом ранее признали это!

Всеволод расценил поведение братьев как повод для прямого вмешательства в южнорусские дела. Он направил своих послов к Рюрику в Киев. Речь его, содержащая неприкрытую угрозу в адрес свата, дословно воспроизведена киевским летописцем:

– Вы есте нарекли мя во своемь племени во Володимере стареишаго. А ныне седел (сел. – А. К.) еси в Киеве. А мне еси части не учинил в Рускои земле, но раздал еси инемь, моложьшим, братьи своей. Да же мне в ней части нет! Да то – ты, а то – Киев и Руская область! А кому еси в ней часть дал, с тем же еси и блюди и стережи [ея]. Да како ю (её. – А. К.) с ним удержишь, а то узрю же, а мне не надобе!⁸⁷

Угроза и в самом деле была обозначена ясно. И Рюрик со своими «моложыиими» должен был теперь позаботиться о том, как ему «блюсти» и «стеречь» Киевскую область без Всеволода – в том числе и от его, Всеволода, и его союзников возможного нападения.

Назвал Всеволод и конкретные города, которые хотел бы получить в «Русской земле», дабы «блюсти» и «стеречь» её, – а именно те самые, что были переданы Рюриком зятю Роману: Торческ – главный город в области «чёрных клобуков», Треполь в устье реки Стугны, правого притока Днепра, Корсунь и Богуславль на Роси и Канев на правом берегу Днепра, ниже Киева. Все эти города полумесяцем окружали Киев и Переяславль с юга; они располагались у границы со Степью и включали в себя область «чёрных клобуков»: владевший Поросьем мог при случае диктовать свою волю киевскому князю.

Едва ли в притязаниях Всеволода на названные города можно видеть лишь его корыстолюбие и тщеславие или одну лишь хитроумную интригу, провокацию, направленную на то, чтобы столкнуть южнорусских князей и заставить их воевать друг с другом, как чаще всего полагают историки⁸⁸. По крайней мере дело было не только в этом. Занявшись дележом «Русской земли», Рюрик и Давыд и в самом деле забыли о признанном ими же «старейшинстве» своего троюродного дяди. Рассуждая о том, что они остались здесь «старейте всех», они ограничили не одно только понятие «Русской земли» – сведя его к Южной Руси, Поднепровью, но и представление о «Владимировом племени» – которое вовсе не сводилось к потомкам Мстислава Великого: Изяславичам и Ростиславичам. И Всеволод обязан был напомнить им о своём действительном «старейшинстве» даже после восшествия Рюрика на киевский стол – и подтвердить это «старейшинство» не только на словах, но и на деле. Его бездействие в данном случае означало бы добровольный отказ от «старейшинства», по сути – капитуляцию.

Рюрик Ростиславич оказался в крайне затруднительном положении. Он успел уже поцеловать крест своему зятю Роману в том, что не станет отбирать переданные ему волости и отдавать их кому-нибудь другому. Но, признав ещё раньше «старейшинство» Всеволода, он должен был теперь исполнить его просьбу. Не желая «переступать крест», он попробовал предложить Всеволоду «иную волость», не ту, что была «под Романом», но Всеволод упрямо стоял на своём. «И бысть межи ими распря велика и речи, – свидетельствует киевский летописец, понимая под «речами» открытые угрозы и обвинения: – И хотеша межи собою востати на рать». Иными словами, Всеволод готов был силой, с помощью войны добиваться того, что, как он считал, принадлежит ему по праву.

Что было делать Рюрику? «Переступи» он крестное целование зятю – это значило бы принять на себя грех; прояви твёрдость и верность слову – началась бы война. Рюрик был в замешательстве, не зная, как поступить. В конечном же счёте получилось так, что ему пришлось и «переступить» крест, и – чуть позже – втянуться в кровопролитную и к тому же несчастливую для себя войну. Так, к слову, и происходит чаще всего, когда политик проявляет слабость, стараясь угодить и тем и другим.

Киевский князь обратился за помощью и советом к митрополиту Никифору. И тот проявил поистине пастырское смирение, объявив о готовности принять княжий грех на себя:

– Княже, мы приставлены в Русской земле от Бога удерживать вас от кровопролития. Если прольётся кровь христианская в Русской земле от того, что дал волость младшему во блазне (по заблуждению, ошибке. – А. К.) пред старейшим и крест к нему целовал, – а ныне снимаю с тебя крестное целование и принимаю на себя. Аты послушай меня: возьми волость у зятя у своего, дай же старейшему, а Роману иную дай, вместо той!

Это и в самом деле давало шанс избежать войны и решить дело миром. Едва ли можно думать, будто Никифор сознательно «волил» суздальскому князю[23]23
  В. Н. Татищев, видевший в претензиях Всеволода по большей части потомственную ненависть к «племени Мстиславлю», винил в случившемся митрополита Никифора, который якобы хранил у себя в «хранилище» киевского Софийского собора «договорные грамоты Всеволодовы с Романом Ростиславичем и Святославом Всеволодовичем о волостях» и, ведая, что Всеволод в них, взяв себе Новгород, «вечно Руской земли и Киева отрёкся», скрыл это от Рюрика Ростиславича. «Здесь невежество или самохвальство с гордостию архиерея видимо», – делает вывод Татищев, прибавляя излюбленное для себя рассуждение о пределах церковной власти: «Видится, или злоба на Романа (Мстиславича. – А. К.), что оный, яко мудрый государь, не много попам власти давал и не был суеверен, каковые духовным всегда противны, или обещание послов Всеволодовых его в такое неистовство привело»⁸⁹. Понятно, что к реалиям XII века эти рассуждения не применимы. Ничего не знаем мы и о «грамотах» Всеволода Юрьевича, в которых он будто бы «навеки» отрекался от Киева и «Русской» (Южнорусской) земли.


[Закрыть]. Нет, он преследовал не чьи-то частные интересы, но интересы всей Русской земли, которую окормлял в качестве церковного владыки. И не его вина была в том, что князья не сумели воспользоваться предоставленным им шансом.