Текст книги "Всеволод Большое Гнездо"

Автор книги: Алексей Карпов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 31 страниц)

Всеволодовы послы отправились в лагерь черниговского князя. Всё было обговорено и решено; учёл Всеволод – как и подобает «старейшему» во «Владимировом племени» – и интересы своих союзников: «...И умолвил с ним про волость свою и про дети своя, а Киева под Рюриком не искать, а под Давыдом Смоленска не искать, и водил Ярослава ко честному кресту и всех Ольговичей». Ярослав Всеволодович, в свою очередь, прислал к Всеволоду своих «мужей», и те тоже водили ко кресту и Всеволода, и Давыда, и рязанских князей, «и тако утвердишася крестом честным», после чего «разидошася когождо во свояси».

Один из пунктов договора касался Новгорода, за которым письменно закреплялось право самому выбирать себе князя: «А Новгород выложиша (поставили. – А. К.) вси князи в свободу: где им любо, ту же собе князя поимають». Если эта фраза, приведённая в Новгородской Первой летописи, действительно присутствовала в тексте договора, то она знаменовала важнейший этап в признании князьями особого политического статуса Новгорода, существовавшего де-факто и раньше. Впрочем, Всеволод Юрьевич и в дальнейшем будет всеми силами добиваться обратного, а именно превращения Новгорода в свою «отчину» и «дедину». Но путь для этого он выберет весьма изощрённый: через добровольное, полюбовное «поимание» новгородцами того князя, на которого он сам укажет им.

В Суздальской летописи о мире между князьями сказано кратко, без особых подробностей, но акценты расставлены иначе. Имеется здесь и точная дата, позволяющая установить хронологию событий: «Ярослав же и Ольговичи не могли стати против него (Всеволода. – А. К.), поклонились ему, [и свата ему пустили]; князь же великий, дав им мир, возвратился [и вошёл] в град Владимир месяца октября в 6 день, на память святого апостола Фомы, и бысть радость велика в граде Владимире».

Следовательно, договор между Всеволодом, Давыдом и Ярославом был заключён незадолго до 6 октября 1196 года.

Не только суздальский, но и киевский летописец высоко оценил заключённый тогда мир – прежде всего потому, что он остановил дальнейшее разорение русских земель «окаянными» половцами. Но совсем не так отнёсся к произошедшему Рюрик Ростиславич. К нему Всеволод тоже направил своих «мужей», ибо условия договора казались ему вполне приемлемыми для киевского князя. («Со Ярославом есми умирился; и крест ко мне целовал, якоже им Киева под тобою не искати, ни под братом твоим Давыдом Смоленска», – похвалялся Всеволод.) Но Рюрик сильно обиделся на свата. И за то, что Всеволод не стал настаивать на разрыве союза между Ярославом Черниговским и Романом Мстиславичем, и главным образом за то, что заключил договор без его, Рюрика, участия, нарушив существовавшие между ними договорённости и не исполнив обещанного. Вновь последовал обмен посланиями; вновь киевский князь корил Всеволода: ведь это ему, Всеволоду, он отдал «волость лепшую», и «не от обилья», но отняв у братии своей и у зятя своего; ведь это с ним договаривался, что «кто мне ворог, тот и тебе ворог»; ведь это он, Всеволод, обещал «воссесть на коня», а сам тянул и лето, и зиму – а теперь вот начал войну, но разве тем мне помог? – нет, всё то делал ради своего договора с Ярославом. И даже Романа, Рюрикова зятя и обидчика, с которым Рюрик и поссорился-то только из-за него, Всеволода, «и того дал еси Ярославу рядити (устраивать. – А. К.), и с волостью своею, которую есмь ему дал»! «А мне с Ольговичи которая обида была?!» – восклицал в сердцах Рюрик, обращаясь к свату. Что, собственно, Всеволод ставит себе в заслугу? То, что Ольговичи обещали не «искать» под ним, Рюриком, Киев? Но они и не думали об этом до того, как Всеволод вмешался в южно-русские дела, потребовав себе «части» в Русской земле: «Ни они подо мною Киева искали! Но аже было тобе не добро, аз про тебе же (ради тебя. – А. К.) сними есмь не добр, и воевалъся с ними, и волость свою зажегл. Ныне же, како еси со мною умолвил, на чём еси ко мне крест целовал, того еси всего не исправил!»

Конечно же, во многом Рюрик был прав, обвиняя Всеволода. Но, как известно, в политике у каждого своя правда. Любую ситуацию можно рассматривать и с той, и с этой стороны и представлять в наиболее выгодном для себя свете. И то, что Рюрику казалось нарушением крестного целования, Всеволод Юрьевич мог воспринимать (и наверняка воспринимал) совершенно иначе.

Рюрик не ограничился одними словами. Оскорблённый, он отобрал у Всеволода переданные ему ранее города и раздал их опять «братьи своей». Перечня городов в летописи нет, но очень похоже, что речь шла о тех самых пяти городах на Днепре и Роси, которые стали причиной войны. Судя по летописи, Всеволод на это никак не отреагировал. Получается, что злополучные города нужны были ему не сами по себе, но лишь как повод для вмешательства в южнорусские дела? Может быть и так. Но Всеволода и без того должны были устраивать результаты войны. Его первенствующая роль во «Владимировом племени» и во всей Русской земле, более того – роль арбитра в межкняжеских спорах, была подтверждена и признана Ольговичами. Он закреплял за собой Южный, или Русский, Переяславль (в котором начал распоряжаться точно так же, как распоряжался у себя дома: всего несколькими месяцами позже, в конце весны или летом 1197 года, Всеволод отправит на переяславскую епископскую кафедру своего избранника, некоего Павла, и киевский митрополит будет вынужден принять его выбор). Ну и самое главное: Всеволод понимал, что ситуация на юге отнюдь не успокоилась и военные действия непременно должны будут возобновиться – к вящей его выгоде.

Они и возобновятся – но чуть позже и без прямого его участия, со сменой многих действующих лиц. 23 апреля 1197 года в Смоленске умрёт 57-летний князь Давыд Ростиславич. Смоленский стол займёт старший из его племянников, Всеволодов сват Мстислав Романович (этот князь проживёт долгую жизнь, войдёт в историю с прозвищем Старый, станет великим князем Киевским и погибнет в трагической для русских битве на реке Калке в 1223 году). А ещё год спустя, в 1198 году (точная дата в летописи не указана), в Чернигове скончается старший из князей Ольговичей Ярослав Всеволодович – неудавшийся претендент на киевское княжение; его сменит Игорь Святославич, ставший-таки к концу жизни черниговским князем. Но и его княжение окажется недолгим. Игорь скончается в 1201 году, и на черниговский стол сядет сын Святослава Всеволодовича Всеволод Святославич, получивший прозвище Чермный (то есть «красный» – вероятно, в значении «рыжий»), и уже с ним придётся потом воевать, а ещё потом мириться Всеволоду Юрьевичу. В 1198 или 1199 году скончается и галицкий князь Владимир Ярославич, племянник Всеволода Юрьевича и последний представитель старшей ветви потомков Ярослава Мудрого. Галицкий стол – опять же с помощью поляков – займёт Роман Мстиславич, который соединит в своих руках Галицкую и Волынскую земли. Но это только усилит ненависть к нему бывшего тестя, Рюрика Ростиславича. Мир между князьями так и не будет заключён, и война продолжится, набирая всё большие и большие обороты.

Опять Новгород

Очередной конфликт Всеволода с Новгородом нарастал постепенно. Новгородцы в своём большинстве с неприязнью относились к навязанному им князю Ярославу Владимировичу, а управу на него искали у Всеволода. Искали – но не находили.

Ещё зимой 1195/96 года, как раз тогда, когда Всеволод призвал новгородцев в поход на Ольговичей, представительное новгородское посольство направилось во Владимир. В него входили посадник Мирошка Несдинич, видный новгородец Борис Жирославич (вероятно, сын бывшего посадника Жирослава – между прочим, сторонника Андрея Боголюбского), сотский (одно из высших должностных лиц городского самоуправления) Никифор (Микифор), а также некие Иванко и Фома; явились же они просить у Всеволода на новгородский стол сына, «а Ярослава негодующе». Полностью рвать со Всеволодом в Новгороде не хотели, к тому же малолетний сын (а других у владимирского князя пока что не было) казался новгородцам предпочтительнее своевольного князя, по-прежнему способного творить Новгороду «пакости». Момент казался удачным, ибо новгородцы откликнулись на призыв Всеволода, выразили готовность поддержать его в противостоянии с Ольговичами. Всеволод, однако, к просьбе не прислушался и задержал всех (или почти всех) у себя, то есть поступил так, как он нередко поступал с послами¹⁰⁶.

В конце лета из Новгорода во Владимир отправилось новое посольство – теперь уже просить за задержанных князем первых послов, и прежде всего за посадника. Всеволод, однако, действовал избирательно. Если мы правильно понимаем летописный текст, то он отпустил в Новгород лишь Бориса Жирославича и каких-то «иных мужей с ним», а вот посадника Мирошку и Иванка с Фомой оставил. Больше того, когда князь во главе собранной им огромной рати двинулся в Вятичскую землю, он забрал всех с собой. И Мирошка, и другие новгородцы присутствовали при заключении мира между Всеволодом, Давыдом и Ярославом Черниговским; может быть даже, их присутствие повлияло на то, что вопрос о статусе Новгорода стал предметом обсуждения на переговорах.

Всеволод давно уже привык к многоходовым комбинациям в политике. Новгородское общество было далеко не единым, его раздирали противоречия, в городе боролись враждебные друг другу боярские группировки. Одной из целей Всеволода было столкнуть их друг с другом, усилить существующую между ними вражду; он действовал избирательно, нащупывая наиболее болезненные точки во взаимоотношениях боярских кланов.

Так, по возвращении во Владимир князь отпустил ещё одного заложника, Фому, но остальные по-прежнему оставались при нём. Это, видимо, и вызвало взрыв возмущения в Новгороде. На Юрьев осенний день, 26 ноября 1196 года, новгородцы созвали вече и «показали путь» князю Ярославу Владимировичу. По словам новгородского летописца, решение было далеко не общим. «...И жалели по нему в Новгороде добрые, а злые радовались», – пишет он, явно сочувствуя первым. Ярослав обратился за поддержкой к Всеволоду; «князь же великий посадил свояка своего на Новом Торжку»¹⁰⁷. Этот город давно уже рассматривался как совместное владение Новгорода и владимирского князя. «И приняли его новоторжцы с поклоном», – пишет о Ярославе новгородский летописец.

«А Новгород выложиша вси князи в свободу: где им любо, ту же собе князя поимають» – совсем недавно Всеволоду пришлось согласиться с такой формулой. Новгородцы и прежде постоянно пользовались ею, выбирая себе князя. Вот и теперь они послали к Ярославу Черниговскому, прося у него на княжение сына. Но Ярослав не спешил – может быть, считая необходимым согласовать этот вопрос со Всеволодом Юрьевичем, а может быть, просто опасаясь отправлять сына в неспокойный и вольнолюбивый город. «И сидели всю зиму в Новгороде без князя, а Ярослав (Владимирович. – А. К.) княжил на Торжке, в своей волости, и дани собирал по всему Верху, и по Мете, и за Волоком взимал дань».

Дело едва не дошло до войны между Новгородом и Суздалем. Собственно, можно сказать, что Всеволод даже начал военные действия: его люди захватили новгородских «данщиков» и купцов «за Волоком»; схвачены были и те новгородцы, которые находились в пределах Владимиро-Суздальского княжества. Правда, обошлись с ними милостиво: им не позволяли вернуться в Новгород, но в остальном предоставили почти полную свободу.

«На вербницу» 1197 года, 30 марта, в Новгород из Чернигова прибыл наконец князь Ярополк Ярославич, младший из сыновей черниговского князя. Однако княжение его продолжалось менее полугода. Дни князя Ярослава Всеволодовича были уже сочтены, опереться на него новый новгородский князь не мог, да и конфликт с владимирским «самодержцем» неблагоприятно сказывался на новгородских делах. Посадник и многие из «вятших людей» оставались во Владимире. Всё это привело к тому, что новгородцы пошли на мир со Всеволодом.

1 сентября того же года Ярополк был изгнан из города, и новгородцы били челом Ярославу Владимировичу, приглашая его опять на княжение. Прежде чем принять их приглашение, Ярослав отправился за разрешением во Владимир, к Всеволоду. Тот пожелал, чтобы всё было совершено, как положено, по его воле. Новая представительная делегация – «передние мужи» и «сотские» – явилась во Владимир, и уже отсюда, а не из Торжка, «пояша Ярослава со всею правдою и честью». Вместе с князем домой отправились и удерживаемые Всеволодом новгородцы, в том числе многострадальный посадник Мирошка, проведший во владимирском плену «за Новгород» почти два года; «и все пришли невредимые ничем же, и рады были в Новгороде все от мала и до велика»¹⁰⁸.

В третий и последний раз Ярослав Владимирович воссел на новгородском столе 13 января 1198 года, через неделю после Крещения. Своего восьмилетнего сына Изяслава он посадил на княжение в Великие Луки. Однако всего несколько месяцев спустя, летом 1198 года, один за другим умерли сразу двое его сыновей, Изяслав и пятилетний Ростислав¹⁰⁹. Это стало тяжёлым ударом и для князя, и для княгини, свояченицы Всеволода. А ещё год спустя, летом 1199 года, князь Всеволод Юрьевич вывел Ярослава из Новгорода – возможно, опасаясь возросших политических амбиций своего ставленника (который начал именовать себя «великим князем» и вообще вести слишком самостоятельную политику)¹¹⁰, а возможно, потому что смерть сыновей Ярослава – племянников Всеволода – рушила существовавшие между ними родственные связи. Вместо Ярослава на княжение в Новгород владимирский «самодержец» решил поставить одного из младших своих сыновей, четырёхлетнего Святослава. Причём обставлено всё было так, что сам Новгород молит о том князя, признавая свой город его «отчиной» и «дединой» – то есть в корне меняя смысл только что сформулированного права «свободы» в князьях.

Вновь многочисленное новгородское посольство, подчиняясь требованию князя, отправилось во Владимир; здесь были и новгородский архиепископ Мартирий, и тот же посадник Мирошка Несдинич, и бывший (и будущий) посадник Михалко Степанович, представитель другого новгородского боярского клана, и прочие «вятшие мужи» – словом, действительно, «весь Новгород». По дороге, на озере Селигер, 24 августа владыка Мартирий преставился; его тело отвезли в Новгород и положили в притворе собора Святой Софии. Остальные (суздальский летописец называет их «Мирошкиной чадью») вынуждены были продолжить свой путь: «Той же осенью пришли новгородцы, лепшие мужи, Мирошкина чадь, к великому князю Всеволоду с поклоном и с мольбою всего Новгорода, рекуще:

– Ты – господин, князь великий Всеволод Юрьевич![24]24
  Такой текст читается в Лаврентьевской летописи. В Радзивиловской и Московско-Академической иначе: «Господине! Ты еси Володимир, ты Юрий, ты Всеволод!» Схожий текст («Ты господин, ты Гюрги, ты Владимир») – в Летописце Переяславля Суздальского. Едва ли это простое искажение первоначального текста; скорее – сознательное обоснование «отчинных» прав Всеволода Юрьевича, сына Юрия Долгорукого и внука Владимира Мономаха, на Новгород. Подобное использование имён отца и деда в качестве своего рода «почётного титула», «подчёркивающего право их потомка на тот или иной стол», присутствует и в других местах летописи. Похожими словами встречали, например, те же новгородцы в 1149 году князя Изяслава Мстиславича: «Ты наш князь, ты наш Володимир, ты наш Мьстислав»¹¹¹. Другое дело, что какими-либо правами на Новгород Юрий, отец Всеволода, – особенно в глазах новгородцев – едва ли мог обладать.


[Закрыть] Просим у тебя сына княжить Новгороду, зане тебе отчина и дедина Новгород!

Князь же великий, сдумав с дружиною своею и утвердив их крестом честным на всей своей воле, дал им сына своего Святослава»¹¹².

Князя-ребёнка (даже ещё не отрока!) благословил епископ Иоанн, и 12 декабря Святослав отправился в путь – конечно, не сам, но в сопровождении своих «дядек»-наставников и Всеволодовых «мужей». «Братья же проводили его с честью», – продолжает суздальский летописец, перечисляя княжичей, сыновей Всеволода, которые постепенно выступали на передний план в межкняжеских делах, – четырнадцатилетний Константин, одиннадцатилетний Юрий, девятилетний Ярослав, шестилетний Владимир.

1 января 1200 года Святослав прибыл в Новгород. «И посадили его на столе в Святой Софии, и обрадовался весь Новгород».

Так осуществлённая Всеволодом рокировка на новгородском столе привела к тому, что и Великий Новгород вынужден был признать себя «отчиной» и «дединой» владимирского «самодержца», пребывающей «во всей его воле».

Как оказалось – не навсегда.

Реликвии святого Димитрия

10 января 1197 года во Владимир из греческой Солуни были принесены реликвии, почитаемые во всём христианском мире: «доска гробная» – мироточивая икона с гробницы святого Димитрия Солунского («из нея же миро идеть», как писал о ней один из летописцев), и «сорочка» святого – часть одеяния, в котором мученик был пронзён копьями в начале IV столетия¹¹³. Это событие стало знаковым в истории Владимиро-Суздальской Руси.

Всеволод Юрьевич, несомненно, горячо почитал своего небесного покровителя. Мы уже говорили о том, что во время вынужденного пребывания в Византии он, вероятно, посещал Солунь и молился у гроба святого. Пострадавший за проповедь христианской веры при римском императоре Максимиане, заточённый в темницу и убитый там «копийным прободением», святой Димитрий был похоронен в этом городе, однако собственно мощей его не существовало (или же они были недоступны верующим): чтились прежде всего частицы одеяний святого, пропитанные его кровью, а также источаемое от гробницы миро, которое расходилось по другим христианским странам. Мироточение было настолько обильным, что это казалось невероятным многочисленным паломникам, посещавшим Солунь, а в их рассказах приобретало уже эпические, можно даже сказать, сказочные масштабы[25]25
  Некий русский автор в таких выражениях описывал огромную солунскую церковь (её длина около 55 метров) и её главную святыню: «...широта же церкви тоя доброму стрельцю стрелити, а мощи святаго Христова мученика Димитрея лежать среде церкве на кладязе, и над кладязем стоить гроб; и паки же на праздник святаго Димитрея мира вельми много исходить и не могут его исчерпати, но наряжен от того кладезя под землёю ручей к морю, и якоже когда идеть миро в ручей, и в то же время прилучится какову животну четвероногу чрез тот ручей пойти, или черну, или чермъно, или серо, или каково си будеть, – и оно учинится бело. И паки же исходить от святаго Димитрея миро трижды годом, а на праздник святаго Димитрея поставляють с обе страны его два тябла (яруса иконостаса. – А. К.), и на них зажгуть свещи злащены, да 600 стькляниць масла зажгуть, а над селуньским митрополитом шестьдесят стькляниць на колесе учинены»¹¹⁴.


[Закрыть]. От источаемого мира происходили многочисленные чудеса и исцеления; кроме того, святой почитался как защитник «Селуньского града» от «поганых», о чём тоже повествовалось в его Житии, весьма популярном на Руси.

Солунские реликвии широко расходились по всему христианскому миру. (Даже после того, или особенно после того, как в августе 1185 года Солунь была разграблена норманнами сицилийского короля Вильгельма II. Тогда часть реликвий оказалась в Болгарии; вскоре, впрочем, император Исаак II сумел вернуть их обратно¹¹⁵.) В представлении православных людей часть святыни обладает всей полнотой святости, которой обладает святыня в целом. Перенесение во Владимир на Клязьме реликвий святого Димитрия ставило стольный город князя Всеволода Юрьевича под защиту и покровительство этого святого, превращало Владимир в своего рода «новый Селунь». Происходившее от «доски гробной» мироточение становилось источником чудес и исцелений теперь уже на Руси: как сообщает летописец, принесённая князем «доска гробная» непрестанно источала «мюро» «на здравье немощным».

Считается, что эта «доска гробная» впоследствии была перенесена в Москву¹¹⁶. Она сохранилась до наших дней в местном ряду иконостаса Успенского собора Московского Кремля. Точнее сказать, сохранилась именно доска (пропорции которой, по оценке искусствоведов, характерны для византийских икон X—XII веков), но вот изображение на ней – уже Нового времени. Согласно надписи, читающейся на иконе, она была перенесена в Москву в 1380 году, при князе Дмитрии Ивановиче Донском, а «обновлён сей святый образ» в 1701 году мастером Кириллом Улановым – и хотя «по древнему начертанию», но, конечно, уже в манере, свойственной Петровскому времени¹¹⁷.

До наших дней дошёл и серебряный позолоченный ковчежец: реликварий святого Димитрия Солунского – «верный образ кивория копьепронзённого мученика Димитрия», то есть точная модель того кивория Солунского храма, в котором располагалась мироточивая гробница. Это работа греческих мастеров, выполненная по заказу некоего вельможи Иоанна «из рода Автореанов» при императоре Константине X Дуке (1059—1067)¹¹⁸. На Русь, во Владимир, святыня попала, по-видимому, тоже при князе Всеволоде Юрьевиче; можно предположить, что именно она предназначалась для хранения упомянутой летописцем «сорочки» святого – ведь едва ли этот драгоценный фрагмент ткани занимал много места.

Обе принесённые из Солуни святыни были положены в церкви Святого Димитрия, возведённой зодчими Всеволода Юрьевича во Владимире на его княжеском дворе. Церковь эта, посвящённая небесному покровителю владимирского князя, была домовой для него и, по-видимому, соединялась с его собственным дворцом не сохранившимися до настоящего времени переходами – подобно тому, как это было в Спасском соборе Переяславля-Залесского и Боголюбовской церкви. Точная дата строительства Дмитриевской церкви в летописях не обозначена; в посмертной же похвале князю Всеволоду сказано лишь о том, что он «созда церковь прекрасну на дворе своём святаго мученика Дмитрия и украси ю дивно иконами и писаньем (фресками? – А. К.)...» (или, в другом варианте похвалы: «Постави же церковь... чюдну, камень той около всея церкви резан, и верх ея позлати»¹¹⁹;) и далее о том, что он поставил в той церкви упомянутую «доску гробную» и «сорочку того же мученика ту же положи». Следовательно, к 1197 году церковь уже существовала; вероятно, перенесение солунских святынь и было приурочено к её освящению¹²⁰.

Этот удивительный храм из белого камня и поныне украшает Владимир. Частично уцелели и фрески XII века. Но главной примечательностью Дмитриевского собора, вызывающей восхищение как специалистов-искусствоведов, так и многочисленных туристов и любителей старины, является великолепная каменная резьба, покрывающая верхний ярус стен, барабан и арки порталов.

Как отмечают специалисты, скульптурное убранство собора «принадлежит к уникальным явлениям мировой художественной культуры»¹²¹. Всего на фасадах собора насчитывают свыше тысячи резных камней (правда, не все они относятся к XII веку; часть была заменена позднее) – сюжеты на них самые разнообразные: здесь и фигуры библейских праотцев и святых мучеников (в том числе первых русских святых Бориса и Глеба), и мифические и реальные звери и птицы, и растительный орнамент. Богатство необыкновенное; оно поражает и завораживает, и разобраться в нём очень непросто. («В наружном его виде, – писал о соборе в середине позапрошлого века исследователь владимирских древностей Василий Иванович Доброхотов, – с первого взгляда... замечается что-то таинственное, загадочное, ибо от половины до самого верха нет камня, на котором не было бы нарезано изображений ангелов, людей, львов, грифонов и других иероглифов... Но когда всмотришься в изображения, объясняется, что всё это знаменует слова Давида, по которым всякое дыхание должно славословить Творца неба и земли» (см. Пс. 150: 6)¹²².) И именно библейский царь Давид, к трону которого собирается вся тварь небесная и земная, занимает в рельефах собора центральное место. Изображённый по меньшей мере трижды, он олицетворяет собой и божественный порядок, установленный во вселенной, и полноту власти христианского правителя, каковым был строитель собора князь Всеволод Юрьевич – «новый царь Давид» Владимирской Руси.

Наибольшее внимание исследователей привлекла к себе скульптурная группа, размещённая в восточной части северного фасада здания: сидящий на престоле человек с ребёнком на руках и склоняющиеся к нему с двух сторон ещё четыре коленопреклонённые фигуры – по две с каждой стороны. Замечено, что вырезаны они так, что были видны из-за стены княжеского детинца со стороны города (в отличие от многих других изображений, доступных взгляду лишь тех, кто находился в самом детинце)¹²³. По наиболее аргументированному мнению, поддерживаемому большинством исследователей, здесь изображён основатель собора князь Всеволод Юрьевич с сыновьями, коих к началу 1197 года (предполагаемой дате создания храма) было как раз пятеро: одиннадцатилетний и уже женатый Константин, восьмилетний Юрий, шестилетний Ярослав (в крещении Фёдор), трёхлетний Владимир (в крещении Дмитрий) и Святослав (в крещении Гавриил), которому шёл лишь второй год. Одного из них Всеволод держит на руках: может быть, младшего, Святослава, а может – соименного отцу Владимира, чьим небесным покровителем также был святой Димитрий (последнее предположил выдающийся исследователь древнерусской архитектуры Николай Николаевич Воронин, которому принадлежит наиболее обстоятельное исследование княжеской композиции). Именно Воронин указал на то, что изображённая на престоле фигура, несомненно, мужская (ранее здесь видели Богородицу со Спасителем на руках); об этом свидетельствует его одеяние: плащ-корзно, застёгнутый фибулой на правом плече, виднеющаяся под ним длинная, «княжеская», одежда («по штрихам резца, – писал исследователь, – можно думать, что резчик хотел передать узор ткани этой одежды в виде больших кругов, напоминающий ткани из княжеских гробниц владимирского Успенского собора»); также и «четыре припадающих фигурки – безусловно, мужские. Они одеты точно так же, как и сидящий на коленях князя мальчик, – в короткие до колен кафтанчики, украшенные теми же шитыми оплечьями, налокотниками и наручами, как и кафтан князя. Это не просто “люди”, поклоняющиеся князю и княжичу... но так же княжичи»¹²⁴. Если принять эту атрибуцию, то, казалось бы, можно сделать некоторые замечания относительно внешности князя Всеволода Юрьевича: это человек среднего телосложения, с бритым лицом, без признаков усов и бороды; с продолговатым носом, выразительными глазами; длинные волосы зачёсаны назад, на прямой пробор. Однако, как замечает тот же Воронин, «по своим чертам» лицо князя «очень обычно для древних рельефов собора, напоминая, например, головы князей Бориса и Глеба в поясе того же северного фасада». В любом случае надо понимать, что перед нами совсем не портрет, а схематичное изображение князя, или, вернее, правителя вообще. Впрочем, и сама атрибуция Н. Н. Воронина не может быть признана бесспорной и единственно возможной. Нельзя исключать, например, того, что окружённый фантастическими и реальными фигурами зверей и коленопреклонёнными людьми сидящий на троне правитель-«царь» с ребёнком на руках представляет собой того же библейского царя Давида, держащего на руках сына Соломона (такое предположение также было высказано в литературе)¹²⁵. Царь Давид – как идеальный правитель, лучше других понявший и воспевший полноту Божьего замысла, – многажды изображён на стенах собора; мог он быть помещён и на северном фасаде здания.

Ну а симметрично этому образу на южном фасаде храма (не видимом со стороны города из-за стены детинца) размещена ещё одна композиция – с другим «идеальным правителем» древности посередине – известная из апокрифических сочинений сцена вознесения на небо царя Александра Македонского, прообразующая вознесение на небо самого Христа.

Строительство этого роскошного белокаменного храма, равно как и других, подобных ему, свидетельствует не только об эстетических вкусах самого Всеволода Юрьевича и не только о его материальных возможностях. Как уже давно подметили историки, это ещё и «признак развитой городской жизни, так как эта символическая скульптура рассчитана на внимание и понимание населения» (заметим, в отличие от большинства из нас, сегодня разглядывающих каменное убранство Дмитриевского или Георгиевского (в Юрьеве-Польском) соборов). «Одних этих храмов, – писал сто лет назад выдающийся исследователь средневековой Руси Александр Евгеньевич Пресняков, – достаточно, чтобы отказаться от представления о северо-восточной Руси XII века как о тёмном захолустье, где и культура, и благосостояние, и городская жизнь стояли несравненно ниже, чем на Киевском юге»¹²⁶. Действительно, нельзя не признать, что Владимиро-Суздальская Русь сделала за столетие гигантский шаг вперёд, а Владимир на Клязьме при князе Всеволоде Большое Гнездо превратился в один из наиболее развитых и в экономическом, и в культурном отношении городов Русской земли.

Собор во Владимире был, разумеется, не единственным возведённым во имя святого Димитрия в пределах Владимиро-Суздальского княжества. Например, такой храм не мог не существовать в городе Дмитрове, который и получил своё имя в честь этого святого. После того как город был сожжён в 1181 году, его отстроили заново; очевидно, тогда же отстроена была и Дмитриевская церковь, впоследствии упразднённая. Именно из неё, по-видимому, происходит известная икона святого Димитрия Солунского, хранящаяся ныне в собрании Государственной Третьяковской галереи, а прежде помещавшаяся в Успенском соборе города Дмитрова, в приделе Святого Димитрия Солунского (сменившем древнюю церковь)¹²⁷. Не вполне обычные поза и лик святого – он изображён анфас, с усами и едва намеченной бородой, сидящим на троне и держащим в руках меч с наполовину вынутым из ножен клинком – привели в своё время некоторых отечественных историков к предположению, будто на иконе помещён идеализированный портрет самого князя Всеволода Юрьевича¹²⁸, что, конечно же, совершенно невероятно. Отнюдь не свидетельствует об этом и якобы имеющийся на иконе (в орнаменте трона, на котором восседает святой) княжеский знак Всеволода, напоминающий по форме лигатуру букв Т и Р: как показали исследования специалистов, этот мнимый знак присутствует и на других, созданных вне Руси иконах: он «восходит к античному и эллинистическому искусству» и «обычно... имитирует резные (или лепные) украшения» изображённых на иконах зданий и предметов, то есть не имеет к Всеволоду никакого отношения¹²⁹.

Изображение своего небесного покровителя князь Всеволод Юрьевич помещал и на печатях – на лицевой стороне: на оборотной, как это было принято в древней Руси, помещалось изображение святого Георгия, небесного покровителя его отца¹³⁰. Печати эти известны, хотя об их принадлежности владимирскому «самодержцу» можно говорить лишь предположительно[26]26
  В фундаментальном исследовании академика Валентина Лаврентьевича Янина эти печати определены как принадлежащие внуку и полному тёзке Всеволода Большое Гнездо князю Всеволоду Юрьевичу-младшему – на том основании, что последний, в отличие от своего деда, дважды княжил в Новгороде (оба раза короткое время: в 1222и 1224 годах), где и были найдены первые экземпляры¹³¹. Однако Всеволод Большое Гнездо настолько часто и в течение столь долгого времени имел общение с Новгородом, что его печати должны встречаться здесь не реже, чем печати его внука.


[Закрыть]. «География» их достаточно широка: из десяти булл шесть найдены в Новгороде, место обнаружения одной не известно, и по одной найдено в Суздале, Владимире и Биляре, столице Волжской Болгарии, с правителями которой Всеволод то воевал, то вёл переговоры.

Святой Димитрий изображён и на печатях сыновей Всеволода Большое Гнездо – Константина, Ярослава, Святослава, а также (о чём уже шла речь выше) на печатях его свояка, новгородского князя Ярослава Владимировича. Характерно, что один из вариантов печати последнего в точности повторяет необычное изображение святого Димитрия Солунского на иконе из Дмитрова: так же, как и там, святой вырезан анфас, сидящим на троне, с мечом, до половины вынутым из ножен¹³² (обычно святой изображался стоящим в полный рост). Наверное, подобное изображение тоже имелось на не дошедших до нас печатях Всеволода, и резчики Ярослава Владимировича, исполняя волю своего князя, лишь повторили его.

Словом, святой Димитрий постоянно сопровождал князя Всеволода Юрьевича, помогая ему во всех его делах и начинаниях.